Крест великой княгини

Ясно, пересказал, значит, уже, сердито отметил Иван Федорович, но вслух в тон Пронину насмешливо ответил:

— А куды ж деваться, чай, не в санатории.

— Эт-т точно, — заметил кто-то из мужиков, и все вернулись к своим делам.

Грохотало уже будь здоров, фрицы вели артподготовку, возле них пока еще ни одного снаряда не взорвалось… Ба-бах! Ивана Федоровича осыпало влажной землицей. Теперь взорвалось. Накаркал. Прыгая через кочки, к ним примчался командир расчета старший сержант Огарев.

— Расчет, по местам! Где Зябликов? Вот координаты, бить будем в этот квадрат, тут у немцев батарея стоит, а вот тут за лесочком танки, отсюда они в наступление и двинут. Только что от разведчиков сведения поступили, так что, ребятки, прицельно, не мазать! По местам!

И началось! Вопли откуда-то справа, выстрелы, громыхает, наши в атаку двинулись. Пару раз стрельнули по немцам, чтоб не совсем уж сиднем сидеть, а тут как раз с березы, Васька Зябликов туда забрался:

— Танки!

Васька — он глазастый, Иван Федорович уже заметил. Не зря наводчиком был. Ребята говорили, охотником был до войны, сперва снайпером служил, но после ранения с рукой правой чего-то стало, к ним в расчет перевели.

— Готовсь, мужики, метров шестьсот до них!

— Далеко, не достанем, — сплюнул Пронин.

— Медленно ползет, гадина! Вслепую.

— Четыреста метров, давай, мужики, заряжай! — спрыгнул с березы Васька, и началось веселье.

Иван Федорович в этом грохоте только и видел что землю под ногами, ящик со снарядами, руки да сапоги второго подносящего Петра Егоровича так и мотались туда-сюда, а снаряды-то тяжеленные, хорошо, здоровьем бог не обидел.

— Заряжай! Дуплетом, огонь! — кричал охрипшим голосом старший сержант. — Ползет, Зябликов, ползет, чтоб его! Где снаряды? Заряжай, мать вашу! Зябликов, огонь!

— Есть! Есть, гадина, горит! Еще по нему, чтоб не вылезли сволочи! — орал Зябликов. — Сейчас мы вас поджарим, гадов!

Но танков было много, пехота, видно, не прорвалась, соседнее орудие разнесло в клочья. Ивана Федоровича чуть осколком не задело, чудо, что вовремя наклонился. Дым, грохот, земля сыплется, ничего не разберешь, от взрывов уши позакладывало.

— Заряжай! Заряжай! Где снаряды? Пронин?

— Убило Пронина!

— Горшков, на место Пронина! Никола, подносящим! — орал сержант, мечась между ними. — Зябликов, огонь! Огонь!

— Танки! Танки! Отходить надо! — заорал, прибегая к ним откуда-то из серой дымки, начальник взвода старший лейтенант Рогожин. — Отходим, танки прорвали линию обороны! Немцы в тылу! Отходим! Кто живой? Отходим.

За лейтенантом бежало еще человек пять. Иван Федорович, бросив снаряд, сорвав с лежащего возле ящиков с боеприпасами Петра Егоровича автомат, кинулся за лейтенантом, где-то рядом бежали Зябликов и старший сержант, Николу, водителя, кажется, тоже уложило, сзади слышались выстрелы. Кто-то на бегу давал короткие очереди, из сгущающихся сумерек выбежало еще человека три, на кромке леска уже кто-то отстреливался. Прорвались к ним, по пятам трещал подлесок под гусеницами «Тигра».

— Быстрее, быстрее! — подгонял лейтенант. А чего их подгонять, и так нажимали как могли. Вот где хромота-то Ивану Федоровичу аукнулась. Попробуй-ка поспей за молодыми да здоровыми. До лесу еще дотянул, а там уже отставать стал, а немец все еще продолжал косить, пули и так посвистывали среди деревьев, да еще и танк по ним лупил. Хорошо еще, листва не облетела, хоть какая-то прикрышка. Иван Федорович так спешил, что едва не наступил на кого-то. Споткнулся.

— М-м-м.

— Ты чего? Живой, что ли? — перекатился к нему Иван Федорович. — Вставай, помогу, нечего разлеживаться!

— М-м-м.

Иван Федорович наклонился, вгляделся, напрягая зрение, в лицо. Старший сержантик их, молоденький совсем, его Кирюхе ровесник.

— Давай, милый, куда тебя хоть, а? Да ты не боись, я помогу, вместе выберемся. А? — тормошил сержанта Иван Федорович, но тот лишь дернулся пару раз, да и затих. Помер. Иван Федорович закрыл ему глаза, подобрал автомат и припустил, как мог, своих догонять.

В лесу уже не отстреливались. Да и за спиной выстрелов уже почти было не слышно. Как теперь своих-то искать? Не зима. Следов не разглядишь. Так, разве что наугад идти, лишь бы от фрицев подальше. И ведь вроде в лесу человек свой, и вроде и направление помнил, а вот место новое, и заплутал. Вышел Иван Федорович прямиком на дорогу, кусты густые были, темно, лес, два шага сделал — и дорога. Да не просто дорога, а в ста метрах от хутора какого-то! Это ж надо, судьба! Тут его, голубчика, и сцапали. Едва успел автомат в кусты скинуть. Зачем, и сам не знал, видно, чтоб в вооруженного не пальнули. Эх, невезуха! Два дня как из госпиталя. И на тебе!

Немцы с ним особенно не чикались, дотолкали автоматами до какого-то сарая, замок отомкнули, пихнули вовнутрь, и баста. Сытые, веселые, сволочи.

— Эй? — позвали тихонько из темноты. — Эй? Ты кто?

Иван прислушался и пополз на голос.

— Свои, что ли?

— Свои. Ты кто будешь-то?

— Маслов я. Из противотанкового расчета. А ты?

— Капустин… — кряхтя, ответил из темноты голос.

У Ивана Федоровича вдруг все перед глазами поплыло, и не темный сарай почему-то померещился, а подвал со сводчатым потолком.

— Сергей?

— Сергей Андреевич, — поправил голос. — Из наших, значит, с батареи? Еще кто выжил?

— Сергей! — едва не закричал Иван Федорович. — Это ж я, Ванька Маслов! Неужто не помнишь? Екатеринбург, девятнадцатый год, подвал? А?

— Ванька? Маслов? — Сергей подполз поближе, схватил за голову, видно, старался рассмотреть, да что в потемках увидишь? — Точно ты? Живой, чертяка! Ну ты подумай! И что у нас с тобой за встречи все, то в подвале, то в сарае? А?

— Да уж, вот судьба! — глупо радовался Иван Федорович. — А ты как выжил-то, я уж думал, расстреляли тебя тогда.

— Татарина помнишь, за которого я заступился? Он вытащил.

— Да ну? А чего так медлил-то?

— Так ему, поди, тоже, когда из подвала выпустили, не особо назад хотелось возвращаться, — усмехнулся Сергей. — Отсиделся дома. Встретился с нужными людьми, заплатил что-то кому-то, семейство свое спровадил из города. А уж потом про меня вспомнил, грешного. И то спасибо.

— А что с тобой было, когда выпустили?

— Ну что? Вышел, денег нет, одежонка поистрепалась, грязный, страшный, куда в таком виде? Два шага сделаешь и снова в каталажку заберут? Пристал к этому татарину. Азат Елдамович его звали. Приютил. Но он вскорости в Тобольск подался, к семейству, у него и там магазины были, и я за ним. А потом он решил, что ничего хорошо ждать ни от белой власти, ни от красной не приходится, и в Харбин уехал. Ну мне-то в Харбине делать нечего, в Тобольске остался, посмотрел, подумал, подвал повспоминал, газетки почитал, народец на улицах послушал и снова к красным перешел. Теперь уж насовсем. С ними и в Екатеринбург вернулся. Я тебя, кстати, пытался отыскать, да не вышло, как сквозь землю ты провалился. Из подвала вроде живой вышел, это я узнал, а дальше ищи ветра в поле.

— А я ведь долго еще в Екатеринбурге обретался. Да. На железной дороге в охранении служил. И женился там, а потом уж с женой в двадцатом году в Алапаевск переехали.

— Мастером цеха перед войной работал, — хвастался Иван Федорович, — подучился на старости лет, грамоты имею и благодарности. Думали даже повышение дать, а тут война. Нас с сыном в первые же дни и призвали. Ему девятнадцать, на флот пошел, моря никогда не видел, а на флот, на Балтике сейчас, на эскадренном миноносце служит, — с тоской проговорил Иван Федорович. — Письма редко доходят, последнее с месяц назад получил, еще до госпиталя. А ведь он у меня один на свете остался.

— А жена как же?

— Жена? Умерла. Давно уже. И дети младшие тоже. Вдвоем мы с Кириллом остались, — горько вздохнул Иван Федорович. — Помнишь, может, я тебе в подвале про крест рассказывал, что великая княгиня подарила?

— Ну.

— Вот с него все и началось. Точнее, из-за него и закончилось.

И Иван Федорович от радости, что встретил старого друга, от усталости и недавно пережитого ужаса смерти вывалил Сергею все наболевшее.

— Понимаешь, какое дело, Сергей? — начал Иван Федорович. — Сперва у меня все хорошо было, как в сказке, жена, дети, комнату от завода дали, работа важная, оклад хороший, почет, уважение, дом свой построили. Все хорошо. Живи и радуйся. А потом дочка маленькая умерла, заболела скарлатиной и умерла. Что ж, бывает. Потом сынок младший утонул, как сглазил кто, думал, жена с ума сойдет от горя, да вроде оправилась, а потом смотрю, слабеть стала, сердце побаливать начало, мы уж ее с сыном так берегли, так берегли, ничего делать не давали, а только все одно померла. Молодая совсем, а померла. Вот и остались мы со старшим Кирюшкой вдвоем. Пылинки с сыночка сдувал, мечтал, техникум окончит, в институт поступит. Ты мне тогда в подвале, помнишь, много всякого рассказывал, и очень мне хотелось, чтобы сын у меня такой же образованный стал, — с невидимой для собеседника печальной улыбкой проговорил Иван Федорович. — Да не успели, война. Кирилл едва техникум закончил. И все. Меня в одну сторону, его в другую. Вот теперь молюсь каждый день за него, хоть и партийный. — Он замялся. — А еще видишь, в чем дело. Мы с Анфисой, жена это моя покойная, как в Алапаевск вернулись, сразу к мамане моей поехали, а та чуть не с порога: где крест, что княгиня подарила, надо его кому положено отдать. Ну я тебе рассказывал, про крест-то, помнишь?

— Помню.

— Вот. Я ей говорю, нету, отобрали. А она мне — врешь, знаю, что с братом Петькой продать хотели, не вернешь до моей смерти, прокляну, и тебя, и детей, и внуков, и брата Петра тако же. Что возьмешь, старая, да злая. Она всегда такой была, а тут ее, видно, еще батюшка наш науськал, она у меня сильно верующая была. В общем, так до смерти ее и не помирились. А крест ведь я искал, еще когда в Екатеринбурге служил, да только кума-то моего НКВД раньше зацапало, чем я до него добрался. Он, вишь ли, пока я в подвале том сидел, с квартиры съехал в не известном направлении. Насилу его нашел, уже в двадцатом году, а все одно, опоздал. Да в общем, дело-то и не в том. А в том, что жена моя Анфиса, как сынок наш младшенький потонул, вбила себе в голову, что это маманино проклятие действует. А тут еще и у брата Петра двое детей померло и жена Глафира, все одно к одному. В общем, когда Анфиса скончалась, и я чуть было в эту ерунду не уверовал, очень о жене тосковал. Да и детишек жалко было, а вдруг из-за меня померли. С тех пор и молюсь, хоть и коммунист. Только ты уж будь другом, — спохватился Иван Федорович, — не сболтни кому.

— Я не из болтливых, — успокоил его Сергей.

— Ну а сам-то как? Жена, дети, работал где?

— Женился. Я, как Урал от белочехов освободили, какое-то время в Екатеринбурге служил, сперва в НКВД, потом ушел. Грязная работа. Служил замначальника военного округа, потом раны начали беспокоить, меня еще в Первую мировую немец ранил, да когда Екатеринбург брали, зацепило, в общем, подал в отставку, в Петроград уехал. Думал, вдруг брата с женой живыми найду, да и вообще, родной город. Не нашел. Голод у них в Петрограде был такой, что, когда я в двадцать втором туда вернулся, думал, на кладбище попал. Пусто! Ты, Иван, в Ленинграде был когда-нибудь?

— Нет, не довелось, только по твоим рассказам помню, да еще сын однажды в учебнике картинки показывал.

— Жаль. Жив будешь, съезди. Красивый город, — с теплотой в голосе заметил Сергей. — Так вот. Мои все умерли, дворник мне рассказал, он чуть не всех жильцов в нашем доме пережил. Кто сбежал от революции, кто от голоду умер, кого расстреляли как враждебный элемент, кто сам повесился или пулю в лоб. А он выжил. Так я рад был знакомое лицо увидеть, чуть не расцеловал.

В общем, остался в Ленинграде. Устроился в Военно-инженерную школу преподавать общевоинскую подготовку. Она в Инженерном замке находилась, между Садовой улицей и речкой Фонтанкой, а я как раз на Садовой жил, комнату снимал. Вот там, на Садовой улице, со своей женой и познакомился. Она этажом ниже жила, славная такая девушка. Родители у нее умерли в двадцатом. Она с бабушкой осталась. В школе словесность преподавала. В двадцать пятом году сын у нас родился, в двадцать восьмом — дочь. Они сейчас в Ленинграде, — мгновенно осипшим голосом сообщил Сергей. — А сын на фронте. Летчик. Перед самой войной в летное поступил, истребитель. Ему только-только семнадцать исполнилось, а он себе год приписал — и на фронт. Мальчишка совсем, желторотик, хоть и рослый, ему бы еще за партой сидеть, а он — на фронт! Так что я, Вань, тоже каждого письма жду и молюсь. А в Ленинграде сейчас знаешь что? Блокада. Голод, бомбежки. И за них молюсь, хоть и коммунист, и даже комиссар. И ты тоже никому не говори, — с горькой усмешкой попросил Сергей.

— А ты как здесь оказался, в сарае? — только что сообразил спросить Иван Федорович.

— Так же, как и ты. Немцы фронт прорвали, а я в это время возле орудия, вместо заряжающего был. Расчет весь полег, только наводчик остался, и тот ранен, а мы с адъютантом как раз от командующего ехали. Смотрим, танки прут на наши позиции, орудие стоит, а стрелять некому, и снарядов ящиков пять осталось. Ну мы и ввязались. А немцы в это время справа прорвались, мы в их тылу едва не оказались. Бросили все, собрали бойцов из соседних расчетов, кто жив был, и на прорыв, к лесу. Там на немцев напоролись, меня в бедро ранило, я им велел уходить, а сам с двумя автоматами прикрывать остался. А когда брали, только и успел, что погоны сорвать да документы выбросить. Ты, Вань, помалкивай, что с замполитом бригады в сарае лежишь, ладно? Таких, как я, они сразу к стенке.

— Да ну? Замполит бригады? Чего ж ты с начальством деру не дал?

— Потому и не дал, что коммунист. А ты давно в нашей части, что-то я тебя раньше и не встречал?

— Два дня как из госпиталя, даже осмотреться толком не успел, — привычно потирая раненую ногу, объяснил Иван Федорович.

— Тогда ясно. Ладно, вот что, выбираться нам отсюда надо. Неохота подыхать за так. Что думаешь?

— Я со всей душой, а как выбираться-то? Сарай вроде крепкий, да и оружия нет.

— Пока и сам не знаю. А только немцы этот хуторок едва занять успели, когда меня взяли, сарай не осматривали, втолкнули и караул поставили. А вдруг тут какой лаз есть? Давай-ка осмотримся.

— В темноте-то как?

— В самый раз, на ощупь. Нам, Ваня, до утра отсюда бежать надо, потом поздно будет. Если завтра не расстреляют, так пытать будут. — Иван Федорович почувствовал, как при этих словах у него нехорошо под ложечкой засосало и почки заныли. С ним такое часто в минуты страха бывало, с тех пор как его в Екатеринбурге зять кумов отделал. — Ты, Вань, не раненый, бежать сможешь?

— Не раненый, а вот бежать, наверное, не очень. Нога у меня, хромаю после госпиталя. Потому и от наших отстал, и к немцам угодил, — пояснил Иван Федорович.

— Ладно, деваться нам с тобой некуда, будешь хромать, как сможешь, лишь бы отсюда выбраться, — решил Сергей.

— А сам-то как?

— Да рана вроде пустяковая, только сперва крови было много. Как-нибудь, — отмахнулся Сергей.

И они принялись ощупывать пол и стены сарая, сено в углах разрывать, и все потихоньку, чтоб караульные не услыхали.

— Серега, кажись, нашел чего-то, — прошептал из темноты Иван Федорович. — Ползи сюда.

Сергей почти бесшумно приполз к нему на голос.

— Ну? — тихо шепнул он, так что Иван Федорович даже вздрогнул о неожиданности.

— Дай руку, покажу, — велел Иван Федорович. — Видишь, дыра. Маловата, правда.

— Наверное, лиса кур таскала, — решил Сергей. — Маленькая, едва рука пролезает, раскопать надо. Ну-ка, попробую, толстые ли стены.

— Ну как?

— Пес знает. Вроде как пальцы уже снаружи были. Давай-ка по очереди копать. Я начну, а ты в соломе поройся, может, палку найдешь или еще что. Земля плотная, голыми руками провозимся.

Найти хоть какое-то подспорье не удалось. Копали руками по очереди. У Ивана Федоровича получалось проворнее, но все же дыра была мала, вылезти сквозь нее было пока невозможно.

— Давай, Вань, лишь бы голова пролезла, — отдыхая в сторонке, уговаривал Сергей. — Лишь бы голова, а уж там как-нибудь. Ты загляни в яму, не светает еще?

— Да что в ней увидишь, в яме этой, земля и грязь, — проворчал, натужно сопя, Иван Федорович. — Тут или смотреть, или копать. Ну-ка, попробую плечи засунуть.

— Ну?.. Иван?

— Ты вроде потощее был, попробуй сам, если протиснешься, и я за тобой, ну а застрянешь, за ноги вытащу, — решил Иван Федорович.

— Потощее — это когда было? — усмехнулся Сергей. — Ну да наплевать, рискну, а если что, и впрямь вытащишь.

Сергей пошуршал на соломе, видимо, оправляясь, и полез в дыру, но, кроме головы, протиснуть ничего не смог, застряли плечи.

Пока Иван его назад вытащить пытался, звякнул замок сарая, распахнулась дверь, серый рассветный луч скользнул по соломе, осветил обоих пленников. Фрицы втолкнули в сарай еще троих красноармейцев, но, вглядевшись в лежащих на соломе Ивана с Сергеем, с руганью ворвались внутрь. Сергея вытащили из подкопа, их обоих избили прикладами, да так крепко, что Иван даже думал, не лучше ли сразу помереть, чем так мучиться.

Но нет. Не помер. Очнулся опять на соломе. Пить хотелось так, что, казалось, гортань сейчас потрескается.

— Пить… Пить… — простонал раньше, чем вспомнил, кто он и где он.

— Нету, — хрипло ответил чей-то знакомый голос.

Иван с трудом разлепил заплывшие глаза, но разглядеть в темноте собеседника не смог, зато вспомнил, кто он и что с ним случилось.

— Серега?

— Я.

— Что с нами?

— Все то же, — зло ответил Сергей. — Не ушли мы, вот невезуха. Избили нас. Хорошо еще, не убили, хотя …