Легенды Бенсонс-Вэлли

На половине игры у Дигдича было на пятнадцать очков больше. Зрители замолкали, когда игрок целился, перешептывались между ударами, приветствовали удачный удар и не скупились на похвалы: «вот это да!», «отличный шар!»; при неудаче утешали: «правильно бил», «эх, мог бы и попасть», но под спортивным азартом крылось напряжение: вот-вот — и вулкан начнет извергать огонь.

В самый острый момент в переулке послышался шум, и к окошкам протиснулись сорванцы с Лердиберг-стрит.

— Кто бьет? — спросил их вожак Рыжая Макушка Пиктон — мастер на всякие проделки. — Уолтер Линдрум?3 ^{Да он с ума сошел — играть за АНА!}

— Не Линдрум это, а Дигдич, — сказал другой паренек. — Только он почище Линдрума будет. Не знаешь, что ли? Все эти фермы и овец, что он недавно заимел, он же на бильярде выиграл!

Это были свои ребята, сливки городской молодежи, всеобщие любимцы. Не зная, куда девать энергию, они придумали уйму очаровательных занятий: били уличные фонари, обвязывали каминные трубы мокрыми мешками, пугали вдов, ломали что могли в танцзалах, играли в «брось монетку», стучались в двери, выслеживали парочки на «тропе влюбленных», изничтожали кошек, грохотали под окнами жестянками, набитыми камешками, и бомбардировали булыжниками железные крыши. Проделывали они все это потому, что чаще всего сидели без работы, без пенса в кармане и помирали со скуки.

— А это Эрни Лайл, торговец дровами, — сообщил шутник Пиктон, и Эрни промазал легкий карамболь. — Как насчет дровишек, Эрни? Ночи-то ух какие холодные!

— Получишь в ухо, — предостерег Рыжего Дарки.

— Этому чудаку Эрни тоже подкинул пару полешек.

— Нельзя ли установить тишину? — повернулся Дигдич к маркеру.

— Да, да, — заверил Фред Симингтон. — Прекратите разговоры! Ведите себя прилично, или я закрою окно!

Фред добился лишь того, что шуточки лердибергской шайки обрушились на него самого.

— Если играет не лига ветеранов, — заметил Рыжая Макушка, — тут уж старина Фред знай плутует с очками.

Объявив счет, Фред Симингтон, словно бы не обращая внимания на нарушителей порядка, стал незаметно подвигаться к окну. Вдруг он резко повернулся и влепил Рыжей Макушке оплеуху. Вся компания с криками скрылась в ночи, отправилась на поиски других развлечений — может быть, решила подвергнуть обстрелу крышу вдовы Джонсон.

Игра продолжалась. Эрни Лайл с мрачной решимостью медленно шел к победе. Он сделал пятнадцать ударов подряд, хоть и не бог весть каких сложных. Дигдич ответил семью. Счет перевалил за семьдесят. Дигдич был всего на пять очков впереди.

Противники резко отличались по стилю игры. Дигдич бил уверенно и свободно, время от времени доставая из кармана жилета собственный мелок и осторожно приваливаясь к столу пухлым животом, когда надо было тянуться к шару. Он рассчитывал свои удары так, чтобы оставлять шары в выгодной для себя позиции. Эрни Лайл нервничал, но старался изо всех сил, чтобы не подвести команду.

Он то и дело хватал мелки, которые лежали по обе стороны стола, и мелил свой кий больше, чем требовалось. Шары Эрни клал хорошо, но ему редко удавалось ставить их в выгодную позицию.

Дигдич набрал девяносто, на одиннадцать очков больше, чем Эрни, и начал играть очень осторожно, выжидая удобный момент, чтобы закончить партию. Эрни представилась возможность сделать несколько сложных ударов, но ему не везло. Зрители ждали неизбежного конца; даже самые верные болельщики «Королевского дуба» в глубине души уже не надеялись, что их игрок победит. Однако Эрни не сдавался — как-никак он здорово натренировался за долгую зиму, когда был без работы. Он три раза подряд уложил в лузу красный шар, сделал карамболь, трижды положил свой в лузу и вышел вперед. Низко согнувшись над кием, он прицеливался теперь в правый дальний угол. Его шар с такой силой влетел в лузу, что выскочил обратно. С той стороны, где толпились болельщики «Королевского дуба», раздались тяжкие вздохи; оттуда, где расположилась АНА, донесся вздох облегчения. Болельщики АНА даже забыли отдать должное противнику, как предписано спортивной этикой, и воскликнуть: «Эх, не повезло!»

Теперь уже и Дигдич явно нервничал, хотя разыгрывал сравнительно легкий карамболь. Человек он был темпераментный, а игра шла не простая — это он чувствовал. Точными ударами он набрал девяносто восемь и заметил следующий легкий шар.

— А я вам говорю, Эрни его отделает! Ставлю шесть против четырех! — выкрикнул Арти Макинтош, допив бутылку и швырнув ее через плечо в темноту.

Дигдич приостановился, поднял голову и негодующе поглядел сначала на Арти, затем на маркера.

— Отставить разговоры! — крикнул Фред Симингтон. — Прошу во время игры соблюдать тишину!

Лори Дигдич стал снова целиться, казалось, вполне спокойно. Наконец он ударил. Взгляды всех следовали за красным шаром. Шары стукнулись — и это был единственный звук, нарушивший тишину. Эрни Лайл напряженно следил за белым шаром: тот упал в сетку, не задев краев лузы.

Игроки АНА и их болельщики разразились аплодисментами. Большинство болельщиков «Королевского дуба» воздержалось от положенных формальностей. Дигдич протянул руку Эрни Лайлу, тот пожал ее скрепя сердце, после чего Дигдич забрал свой выигрыш.

— Не повезло тебе, Эрни, — сказал Том Роджерс. — Да у него и нелегко выиграть.

— Шары к нему сами шли, — утешал Дарки, похлопывая Эрни по спине. — И все же мы побьем мерзавцев.

Маркер объявил счет и записал результат на доске возле табло, затем вызвал к столу Фреда Мэннерса и Чамми Флеминга из АНА — прозвища он, разумеется, опустил.

Если Фред Мэннерс не слишком высоко котировался в команде, то Чамми Флеминга вообще не стоило бы пускать к столу. Конечно, если не принимать в расчет его отца, сквоттера Флеминга. На бильярде сквоттер Флеминг никогда в жизни не играл, зато был самым богатым человеком в городе, председателем муниципального совета, президентом городской компании «Лучший продукт» и главным держателем акций местной промышленности. Каждый из этих постов обеспечивал ему власть над товарищами сына по команде. Правда, Чамми могли взять в команду и по другим соображениям: он так косил, что приводил противника в полное замешательство. Но даже с таким несомненным преимуществом, как у него, — глядя на один шар, он ударял другой — Чамми не смог бы выиграть ни у кого, разве только у Фреда Мэннерса.

— Чамми — главный капиталистический элемент! — сказал Полковник. — Жаль, что он не попался кому-нибудь другому.

— Да ему даже старина Мэннерс нащелкает, — уверил его Дарки.

Длинный Чамми и коротышка Мэннерс готовились к схватке с невероятной тщательностью и серьезностью — как в известном водевиле. Знаменитые комики В.С. Филдс и Гарри Тейт, верно, думали, что высмеяли все повадки завсегдатаев и фанатиков бильярдных, да жаль, не пришлось им повидать, что выделывали Мэннерс и Чамми. Глядя на их ужимки, можно было подумать, что Филдс и Тейт представляют самих Линдрума и Макконачи. Хотя куда там, такого не выделывали даже знаменитые комики!

Старина Мэннерс лихо сбросил пиджак и, выхватив у Эрни Лайла кий, покатал его по столу, может быть заподозрив, что от усилий Эрни он согнулся. Затем он примерился к нему, старательно намелил кончик, сдул лишнее и помелил опять, еще более тщательно. Потом он натер мелом большой и указательный пальцы и провел по кию шелковым платком, дабы удостовериться в том, что он достаточно гладкий и хорошо скользит по руке. Приготовления противника отличались не меньшей тщательностью и изысканностью манер — только, примеривая кий, он нацелил его в потолок, а не в пол, как Фред Мэннерс.

Каждый из противников разыграл несколько воображаемых ударов на радость острякам — правда, те подшучивали довольно добродушно, — и только после всего этого Фред Симингтон метнул монету, поймал ее на тыльную сторону руки и прикрыл другой рукой.

Чамми выпало начать игру.

Он склонился в грациозной позе, судорожно подрыгивая левой ногой, словно желая помочь шарам уйти за черту.

Старине Мэннерсу досталось трудное расположение шаров — белый перед чертой, красный впритирку к борту, — и он, прищурившись, наклонился над столом, прикидывая, под каким углом ударить.

— Если Фред не станет стрелять к… растакому… дьяволу, — заметил Спарко Ругатель, обращаясь к своему дружку Фредди Живоглоту, — он ему всухую накостыляет.

Фред Мэннерс решил игнорировать этот деликатный намек на его склонность бить, как бог на душу положит, опять склонился над столом и, видимо рассчитав наконец энный угол, приготовился к удару. После того как он ударил по шару, с ним стало твориться нечто странное: лицо у него перекосилось, он вытянулся, приподняв правую ногу, и, извиваясь всем телом, стал делать кием воображаемые удары в отчаянной попытке направить путь шаров. Какое удовольствие он получал от игры — одному богу было известно!

Но случилось невероятное: Мэннерс с такой силой ударил своим по красному, что свой два раза обошел стол. За это время красный шар с силой влетел в дальнюю угловую лузу, выскочил оттуда и покатился к средней лузе. Изумленные зрители, не веря своим глазам, увидели, как свой задел другой белый шар и оба они исчезли в угловой лузе, а красный — в средней. Верных десять очков!

Секунду-другую все растерянно молчали, затем разразились смехом и шутками.

— Я так и метил! — заорал Фред Мэннерс. — Я вам честно скажу: я на этом ударе целую неделю практиковался…

Вдохновленный собственным мастерством, Фред вознамерился уложить красный в одну угловую лузу, а белый в другую, из начальной позиции. Он снова изящно протер платком кий и густо намелил его.

— Ставлю квид, не выйдет, — поддразнил его Арти Макинтош, пытаясь вернуть свои потери.

Когда дело касалось бильярда, ничего не стоило поймать Мэннерса на удочку — это Макинтош знал преотлично: трактирщик был легкой добычей для бильярдных акул. Разыгрывался старый трюк: две-три игры мазали вовсю и поднимали ставки на уровень кармана Мэннерса, если не на уровень его игры. Всю зиму напролет акулы жили за его счет, пока Арти не подал идею, чтобы трактирщик учитывал проигрыши при уплате налогов.

Мэннерс отвел пари, может быть считая, что он не должен обыгрывать своего же болельщика. Он тщательно изучал позицию. У Чамми Флеминга был собственный мелок, и он случайно оставил его на краю стола. Мелок попался Мэннерсу на глаза. Он грозно выпрямился и потребовал, чтобы мелок убрали. Наконец удар был сделан, но оба шара остановились в двух футах от луз.

— Просто малость ошибся, не горюй, Фред, — утешал его Арти Макинтош и громко объявил: — Повторяю: ставлю квид на Мэннерса! — Потом, повернувшись к Полковнику, добавил по-ирландски: — Другой-то, посмотрите, пальнет сейчас на соседний стол!..

Кто-то из АНА пожал плечами в ответ на это оскорбление по адресу такого мастера, как Чамми, но сквоттера Флеминга это вовсе не позабавило.

— Пари, деревенщина ты неотесанная! — бросил он, удивив присутствующих своей готовностью играть открыто, при всех.

За этим пари последовали другие.

— Деньги приберите, чтобы никто не видел, — посоветовал сержант Флаэрти.

Игра продолжалась, игроки «давали класс», а зрители забавлялись шуточками. Так прошло минут двадцать пять, а счет ни у того, ни у другого не дошел до пятидесяти. Чамми играл в своем обычном темпе, а Мэннерсу не всегда везло в его блистательных эскападах.

— Вы играете уже двадцать пять минут, — важно предупредил маркер. — Если ни один из вас в положенное время не наберет до ста, победителем будет объявлен тот, у кого больше очков.

Взбодренные таким образом игроки удвоили усилия и стали играть вдвое хуже. Шум снаружи возвестил о возвращении компании с Лердиберг-стрит; мальчишкам наскучило бомбардировать крышу вдовы Джонсон, видно, им захотелось еще раз прокомментировать матч. Сержант Флаэрти подошел ближе к окну.

Заметив, что Мэннерс приготовился к удару, Рыжий Пиктон притаился за спиной сержанта и вытянул руку. Мэннерс просто из себя выходил, если кто-нибудь мешал ему или шумел, когда он приготовился бить.

Кто в Бенсонс-Вэлли не помнил, как однажды Тилли, молоденькая жена Мэннерса, которая заехала как-то сюда и нанялась работать барменшей в «Королевский дуб», да и вышла за трактир замуж, — так вот, как однажды Тилли, обслуживавшая потребителей спиртного в недозволенное для этого время, влетела в бильярдную в самый критический момент: Мэннерс приготовился к смертельному удару. «Арти Макинтош щиплется и ругается нехорошими словами», — пожаловалась Тилли, никогда не упускавшая случая наябедничать на неугодных ей ухажеров, дабы отвести отнюдь не безосновательные сомнения супруга в ее верности. Старина Мэннерс попытался пропустить это мимо ушей. «Да ты что, не слышишь, что ли? — настаивала Тилли. — Он меня стервой обозвал!» Мэннерс сделал удар и, как всегда, промахнулся — правда, обычно он бил все-таки лучше. «А ты и есть стерва! — взревел он. — Он раз в жизни сказал правду, и я то же скажу: стерва ты паршивая, вот и все».

И вот сейчас Рыжий, грубо поправ закон личной неприкосновенности, поддал Мэннерсу под локоть как раз в тот момент, когда он хотел сделать удар.

Промазав, Мэннерс издал яростный вопль и, перехватив кий за тонкий конец, с неожиданным проворством замахнулся на Рыжего, но тот уже нырнул под окошко. Мэннерс так хватил по окну, что стекло разлетелось вдребезги. Лердибергские молодцы ударились в бегство. Сержант Флаэрти принялся усмирять Мэннерса, а констебль Лоутон бросился в парадную дверь в безнадежной попытке настигнуть нарушителей порядка.

Мэннерс снова прицелился и промазал — на сей раз уже без помощи Рыжей Макушки. Когда до конца партии оставалась всего минута, Чамми Флеминг случайно положил своего и вырвался на одно очко вперед. Тогда Мэннерс взялся за свои обычные манипуляции, готовясь положить в лузу довольно трудный шар. Все стихли, словно студенты, наблюдающие, как хирург делает сложную операцию. Мэннерс дергался во все стороны, и все-таки шар вошел в лузу. А Чамми положил красного, хотя намеревался положить белого, и счет стал 2 :0 в пользу АНА.

Болельщики АНА тайно злорадствовали: теперь на очереди были три их лучших игрока. Болельщики «Королевского дуба» явно приуныли. Казалось, поражение было неминуемо, и они принялись искать тому оправдание. Виной всему жеребьевка, сокрушались они; ну, попался бы Чамми Флеминг кому другому, а не Фреду Мэннерсу — тогда бы хоть одну игру взяли. Эрни Лайл победил бы любого, кроме Дигдича, и, уж конечно, не вытяни Том Роджерс Тая, победа ему была бы обеспечена. Однако сами игроки были настроены менее панически. Они посовещались, проявив твердую решимость победить. Решимость эта держалась в основном на неприязни к «этим богатым задавалам».

Однако никто всерьез не надеялся, что в третьей игре Как-Ни-Верти Аткинс победит управляющего банком Комбера. Хотя игроки «Королевского дуба» не жаловали вообще всех игроков АНА, для Комбера Аткинс делал исключение. Управляющий был сторонником Дугласовского «Социального кредита», а Как-Ни-Верти Аткинс — одним из немногих, поверивших в это мероприятие, хотя Полковник Макдугал и Том Роджерс всячески старались ему втолковать, что никакой реальной помощи рабочим майор Дуглас не окажет. Но всю свою жизнь Аткинс мечтал играть в команде, завоевавшей кубок, да к тому же пари с Таем на пять фунтов — три против одного — явно грозило одержать верх над туманным обещанием майора Дугласа насчет национальных дивидендов.

У Комбера класс игры был не ниже, чем у Дигдича. Однажды на тренировке он даже обыграл Тая. Это был аккуратный, проворный человечек, голова у него работала, как счетная машина, а по выражению его лица можно было подумать, что он пресвитерианский священник. Начал он игру неудачно: не отбил шары за черту.

Аткинс — у него был очень представительный вид в черном костюме — в первый заход сделал семь ударов подряд. Бил он мягко, хотя днем ему приходилось заниматься отнюдь не «мягкой» работой. Он резал очень сложные шары, иногда без всякой к тому необходимости. Чужие шары он клал в лузу довольно плохо и поэтому предпочитал играть свои и особенно карамболи, которые исполнял очень эффектно. После каждого удара, изящно подняв кий, он как бы прочерчивал им в воздухе путь шара — это был его излюбленный жест.

Комбер снова не взял ни одного очка, Аткинс же набрал еще семь. Надежды «Королевского дуба» начали оживать. Может, старина Как-Ни-Верти будет на высоте: на ответственной игре он всегда в лучшем виде. Но Комбер набрал двадцать пять очков в один заход, и Арти Макинтош крикнул, что он ставит фунт на Как-Ни-Верти: он хотел подбодрить товарища. Букмекер из Гранд-отеля торопливо записал ставку.

— Как ни верти, а мы еще поглядим, — шепнул Аткинс Тому Роджерсу. — Я в форме. Возьму да выиграю, как ни верти.

Комбер начал утверждать свое превосходство, набрав до сорока очков, прежде чем Аткинс снова взялся за кий. Но Как-Ни-Верти упрямо не сдавался — играл очень осмотрительно, пока не представился удобный случай, а тогда набрал сразу десять и затем еще двенадцать очков.

Памятуя, что Как-Ни-Верти вдохновляется, когда его подбадривают, болельщики «Королевского дуба» прибегли к явной лести: то и дело они отпускали восторженные комплименты — достаточно громкие, чтобы чуткое ухо Аткинса уловило их. Они аплодировали, даже когда Аткинс делал простейший удар, и демонстративно выложили последние денежки, лишь бы Аткинс не падал духом.

Однако несмотря на все эти ухищрения, банковский управляющий Комбер, используя каждую возможность, медленно продвигался вперед и дошел до девяноста с разрывом в двадцать очков. Но вот, преисполнившись уверенности, он сделал неосторожный удар, и красный шар застрял в лузе.

Прекрасная подставка для Аткинса! Как говорится, надейся, пока жив!

Однако когда Аткинс склонился над столом, болельщики «Королевского дуба» увидели, что он и не смотрит на эту подставку — на готовенькие шесть очков! — а нацеливается в белый шар.

— Не хочет его бить! — проворчал Макинтош. — Разыгрывает карамболь.

— Да посмотри ты на красный, ради Христа! — заорал Дарки. — Не оставляй ему шесть очков!

Искусный карамболист Аткинс никогда не играл в снукер. Он презирал прямой удар в лузу: так играют любители снукера, а не настоящие бильярдисты. С невозмутимым видом он исполнил трудный карамболь, оставив красный шар застрявшим в лузе. АНА с насмешкой, а «Королевский дуб», словно оцепенев, следили, как шар, пущенный Аткинсом, завинтился от другого шара в борт и покатился к противоположному борту. Если бы Аткинс промахнулся, турнир был бы закончен! Но белый шар, хоть и терял скорость, катился прямо к красному. На последнем обороте он накатился на красный, и оба шара упали в лузу. Это дало Аткинсу восемь очков. «Королевский дуб» бурно приветствовал своего игрока, и Как-Ни-Верти принял их аплодисменты с самодовольно-снисходительным видом, как провинциальный адвокат, задавший удачный вопрос; нижняя губа Аткинса почти коснулась носа, как бы говоря: «Я-то, как ни верти, знал, что все будет в ажуре!»

Болельщики АНА по-прежнему посмеивались: они еще чувствовали себя в безопасности.

Преисполнившись гордости, Аткинс разыгрывал теперь только самые сложные карамболи и свои шары, понемногу набирая счет, пока не сравнялся с Комбером на девяноста четырех очках. Теперь смеялись уже противники АНА.

— Нет, больше не могу! — взвыл Арти Макинтош, умоляюще вскинув руки. — Остановите его! Не могу больше!

Аткинс через весь стол положил своего шара, подкатив другой шар к лузе. Теперь ему нужно было набрать всего три очка: положить красный или свой. Белый стоял за чертой, а красный был прижат к левому борту. Воцарилась мертвая тишина, словно на похоронах, когда опускают гроб. Аткинс изучал положение на столе так спокойно, как будто тихо-мирно играл с дружком в «Королевском дубе». Он рассчитывал, куда пойдет белый шар, если он исполнит карамболь.

— Карамболь не выйдет, — осипшим голосом сказал Том Роджерс. — Красный контртушует свой шар.

Будто не слыша, Аткинс обошел стол, чтобы удостовериться, насколько близко красный к борту. Удовлетворенный проверкой, он помелил кий, упер правую руку в бок и важно объявил:

— Как ни верти, а я верну своего и сыграю от красного в дальний угол.

— В таких случаях Линдрум мажет девяносто девять раз из ста, — шепнул Арти Макинтош Полковнику Макдугалу.

Как-Ни-Верти прицелился. Болельщики «Королевского дуба» затаили дыхание, уповая на чудо; болельщики АНА были явно уверены, что чудес в наше время не бывает. Наконец, ровно в три часа, Аткинс сделал сильный удар, дав шару такого винта, какой может сделать только левша. Шар стукнулся о красный и о борт одновременно (первый признак классического удара), завинтился на борт стола (второй признак) и, покатившись по дуге, упал в лузу (третий признак). И вдобавок к этому неслыханному по дерзости удару красный шар, отлетев от короткого борта, исчез в средней лузе!

Перекрывая поднявшийся шум, Аткинс заявил:

— Как ни верти, а я совсем забыл вам сказать: я и хотел сыграть обоими!

«Королевский дуб» снова был в игре! Но впереди оставался Тай, не говоря уже о противнике Дарки в четвертой партии, которая должна была сейчас начаться.

Если и был в Бенсонс-Вэлли человек, которого Дарки ненавидел больше и клял чаще, чем городского секретаря и инженера Тая, это был Данкен — главный директор «Лучшего продукта», фирмы, которая контролировала молочный завод и ряд магазинов в городе. Дарки ненавидел Данкена, так сказать, вдвойне: во-первых, по объективным причинам — за то, что тот был самым большим богачом в городе и важничал почем зря; во-вторых, по субъективным: Данкен уволил его за непокорство вскоре после забастовки на молочном заводе.

Противники начали игру, не обменявшись ни словом и не пожав друг другу руки. Дарки сбросил пиджак и остался в спортивной фуфайке. Данкен играл в жилете и шелковой рубашке. Огромному, грубо сбитому Дарки с его могучими ручищами и выпирающими мускулами больше подошла бы кирка, чем кий, да к ней он был и привычнее. Данкен, безукоризненно одетый, спокойный, уравновешенный, изящно держал кий холеными руками с тщательно отполированными ногтями. Дарки вообще-то производил впечатление очень уверенного в себе человека, но у бильярдного стола становился нерешительным и нервничал, особенно на больших соревнованиях. Данкен, обычно вежливый и снисходительный, у бильярдного стола был холоден и тверд — тверд вдвойне, когда АНА играла с «Королевским дубом».

Игру начал Данкен. У него был точный удар и твердая постановка руки, а кий он держал мягко, как смычок, большим и указательным пальцами. Дарки же слишком далеко отводил локоть при ударе и, крепко зажав в своей ручище конец кия, все норовил ударить посильнее. Данкен был отличный игрок, очень хорошо ставящий шары. Дарки, когда был в ударе, очень хорошо клал шары, но он не следил за позицией и слишком уж гнался за тем, чтобы положить красного — в силу своего пристрастия к снукеру. Практики за эту зиму у обоих было хоть отбавляй.

Начав игру осторожно, противники набрали по восьми очков. Играли они в мрачном молчании, зрители тоже были напряжены, чувствуя преимущество Данкена, который начал вырываться вперед. Довольствуясь простыми ударами и играя очень осторожно, он набрал сорок очков, а Дарки едва перевалил за десять.

— Да, для Дарки он силен! — вынужден был признать Арти Макинтош, поставивший на Дарки все деньги, которые он выиграл на Аткинсе.

— Еще бы! Самое тяжелое, что он поднимает, — это свою шляпу, — огрызнулся Дарки, — а я целый день на дробилке. Поглядите, как у меня руки дрожат.

— Не волнуйся, Дарки, — сказал Том Роджерс. — Если ты соберешься с силами, ты его побьешь.

— На ставке больше, чем просто игра, — напомнил Полковник Макдугал. — Не забудь, как этот негодяй выгнал тебя с завода.

— Эй, Кевин, — позвал Дарки своего старшего сына. — Сбегай-ка в «Королевский дуб» да возьми там «Большую Берту». Этот чертов кий уж очень легок.

Кевин сделал кульбит в окно и скрылся в темноте. Маркер принял решение подождать, пока он вернется. Кевин вернулся в рекордно короткий срок. «Королевский дуб» воспрянул духом. С тяжелым кием и хоть каплей удачи Дарки мог победить любого.

Дарки склонился над столом и послал красный шар в угловую лузу с такой силой, что тот чуть было не раздробил стальной ободок.

— Три очка! — выкликнул Фред Симингтон, быстро вынимая шар.

Дарки снова уложил его в лузу, потом еще раз.

— Это снукер, — сказал кто-то, когда Дарки опять прицелился.

Он промахнулся и свирепо покосился на помешавшего.

С мрачной решимостью Дарки продолжал игру, упорно не желая сдаваться перед изысканной игрой Данкена. Тому не слишком везло: он делал карамболи от борта, клал трудные свои шары и, случалось, подставлял Дарки красный шар. И тем не менее он снова ушел вперед — у него было уже восемьдесят, а у Дарки всего шестьдесят пять.

— Э-э, что там говорить, — заворчал Гундосый Коннорс. — Надо было учесть, что они сильнее.