Легенды Бенсонс-Вэлли

— Ему-то ты разрешал весь вечер! — отпарировал сквоттер.

— Ну ладно, только деньги уберите с глаз долой.

— Тогда мне придется нанять бухгалтера, чтобы рассортировать ставки, — сказал Арти.

— Продолжим игру, джентльмены! — призвал Фред

Симингтон. — Мы все время отвлекаемся. Сейчас самый ответственный момент. Когда игрок у стола, прошу полнейшей тишины. Счет: Тай — девяносто четыре, Роджерс — семьдесять один. Играет Роджерс.

Очень спокойно Том Роджерс провел простой карамболь и затем еще четыре, не нарушив позиции.

— Опять дуриком положил, — Тай повернулся к Дигдичу.

Он не мог стоять на месте, позвякивал монетами в кармане брюк, мелил кий без всякой надобности — словом, подавал все сигналы бедствия морально сломленного игрока.

— Спокойствие! — сказал Лори Дигдич. — Роджерс пятьдесят подряд в жизни не набирал.

— Мы никогда не простим себе, если ты позволишь им победить, — высокомерно заявил Таю сквоттер Флеминг.

Один Том Роджерс сохранял полное спокойствие. Точными карамболями, кладя, когда нужно, красный, он сравнял счет.

— Сорок три с кия, — подсчитал маркер. — Счет — по девяносто четыре. Прошу полной тишины.

— Поздновато просите, — огрызнулся Тай.

— Он все время делает себе подставки, — ободрял Тая Дигдич. — Только спокойствие — и игра твоя.

Том Роджерс попытался положить красного с трудной позиции. Шар вошел в щечки лузы, но дрогнул и остановился на краю.

— Сорвалось, Том, — сказал Эрни Лайл. — Но сыграл ты классно!

— Так близко и так далеко! — сказал Арти, поглядев на деньги у своих ног.

Со стороны АНА явственно послышались вздохи облегчения, болельщики Тая даже забыли присоединиться к аплодисментам, когда защитники и болельщики «Королевского дуба» отдавали должное игре своего капитана.

Тай перевел дыхание, вынул шелковый платок, протер кий, еще раз помелил его и стал изучать позицию. Красный стоял хорошо, за чертой; белый у средней лузы — готовых два очка.

— С него станется, с сукина сына, что он положит в лузу этот (такой-растакой) белый и отобьет за (такую-разэдакую) черту оба (таких-растаких) шара! — Спарко Ругатель пропел это, как священник, читающий литанию.

Правда, никто больше в это не верил. Если уж Дарки не забил готовый шар, когда играл с Данкеном, то и Тай, конечно, себе этого не позволит. В каждой игре есть свои неписаные законы: иногда то, что разрешается правилами, на практике считается зазорным. Никогда еще за все годы бильярдных соревнований в Бенсонс-Вэлли ни один игрок умышленно не воспользовался подставкой. Разве что только под видом карамболя, но явно — никогда.

Тай изучал позицию.

— Тебе надо всего шесть, — намекнул сквоттер Флеминг.

Тай взглянул на него и стал целиться. Он целился в белый шар! Все были уверены, что он сыграет карамболь и заодно положит белого, чтобы никто его не мог обвинить. Но он бил, не маскируясь, и оба белых шара влетели в лузу. Наступила мертвая тишина — как после порки на каторге в старину.

Фред Симингтон поставил шар на точку. Тай сыграл шар от борта у черты, завинтив его таким образом, чтобы на обратном пути он задел красный. Шары остановились слева от Тая в легкой для удара позиции, однако это не облегчило задачу Тома Роджерса, который должен был сыграть своим от противоположного короткого борта.

— Четыре очка! — объявил маркер. — Роджерс — девяносто пять, Тай — девяносто девять. Прошу тишины!

— Я мог бы это сделать Данкену! — крикнул Дарки. — А они на все пойдут…

— Вечно одно и то же с этими капиталистами, — сказал Полковник Макдугал.

— Прошу соблюдать порядок! Не шуметь — иначе я буду вынужден прекратить игру! — тщетно взывал маркер, придерживая шар Тома Роджерса.

Сержант Флаэрти шепнул констеблю:

— Если победит Тай, не оберешься неприятностей. Будь начеку. Следи за Дарки.

Наконец шум утих. Маркер вернул Тому Роджерсу шар. Роджерс боком кия подтолкнул его на место. Похоже, он обдумывал, как оттянуть своего от длинного борта, чтобы попасть в один из шаров. Если он промахнется, то потеряет очко и Тай победит, даже не подходя больше к столу.

— Ударь посильнее, и он пройдет несколько раз, может, и зацепит, — сказал Эрни Лайл.

Примерившись несколько раз, Том Роджерс передумал.

— Как ни верти, а не сыграть ли ему красным от короткого борта? — шепнул Дарки догадливый Как-Ни-Верти Аткинс. — Я бы на его месте взял да и сыграл карамболь от трех бортов.

— Ты и Линдрум, — прошипел Арти Макинтош, становясь на колено в самый центр кучки банкнот, будто готовясь защищать свой банк от нашествия, если победит Тай.

Том Роджерс снова начал примериваться. Отчетливо тикали часы, словно отстукивали удары сердец защитников «Королевского дуба». Наконец — твердый удар в самый центр шара. Взгляды всех были прикованы к шару, пока тот катился вперед, а потом, глухо стукнувшись о длинный борт, покатился обратно.

— В красный! — молил Арти Макинтош. — В красный — или мне опять жить на пособие!..

— Даже если в красный, у Тая все равно подставка, — подумал вслух Лори Дигдич.

Белый стукнулся о красный. Но болельщики «Королевского дуба» не успели даже радостно вскрикнуть — их внимание привлек красный шар: он медленно повернул к угловой лузе и упал в нее. Теперь Тому Роджерсу недоставало еще двух очков. Но чистый белый, отскочив от короткого борта, медленно катился к меченому. Все находившиеся в комнате подались вперед. Арти Макинтош с отчаянием начал двигать руками, как жокей на скачущей лошади. Фред Симингтон поспешно встал у короткого борта, прислушиваясь: на последних оборотах чистого белого шары, слабо стукнув, коснулись один другого.

И тут началось настоящее столпотворение. Арти Макинтош сгреб в пригоршни свои деньги. Эрни Лайл повис у Дарки на шее. Болельщики сгрудились вокруг Тома Роджерса, хлопали его по спине, жали руку.

— Шары не стукнулись! — побледнев от волнения, вдруг крикнул Тай.

— Пять очков! — старался перекрыть шум маркер. — Победил Роджерс — сто против девяноста девяти. Команда «Королевского дуба» — чемпион.

— Послушайте! — перегнувшись через стол, кричал Тай. — Они не стукнулись!

Фред Симингтон еще раз внимательно поглядел на шары.

— Я видел и слышал, как они стукнулись, — сказал он убежденно. — Игра окончена. Чемпион — «Королевский дуб».

— Набили вам по всем правилам! — Дарки тыкал указательным пальцем в грудь Тая с таким грозным видом, что можно было представить, с каким удовольствием он дал бы ему кулаком в челюсть. — Нытики проклятые!..

Их разъединил сержант Флаэрти.

— Полегче, Дарки, — предостерег он.

Лори Дигдич поднял руку, требуя внимания.

— Не членов клуба прошу удалиться! — заявил он.

— А как насчет награды? — спросил Эрни Лайл.

— Кубок стоит на камине, — ответил Дигдич. — Игра еще может быть опротестована.

Лавочник Эмблер, который явился сюда, чтобы вручить кубок своему старому дружку Таю, тихо удрал с приготовленной изысканной речью в кармане пиджака.

— Нечего опротестовывать! — заявил Дарки, отказавшись от попытки обойти сержанта Флаэрти и возобновить атаку Тая. Он пробился к камину и схватил кубок. — Кубок переходит к «Королевскому дубу». Сию минуту и на этом самом месте!

Дарки передал кубок Тому Роджерсу.

— Пошли, ребята! — Арти Макинтош двинулся к двери. — Выпивка за мной.

— Нет, я вам прямо скажу, — поспешно вмешался Фред Мэннерс, — пить будем за счет «Королевского дуба».

— Вы слышите, сержант? — спросил Тай, все еще с кием в руке, как будто игра не кончилась.

— Следовало бы призвать их к порядку, — сказал сквоттер Флеминг. Он так и кипел яростью.

— Первый раз в жизни слышу, что людей надо наказывать за то, что они выиграли кубок, — съязвил сержант.

Сам он ставил на «Королевский дуб», да к тому же знал, что сквоттер Флеминг и его друзья используют все свое влияние, чтобы убрать его из города. Он бросал им вызов. Ликующие игроки и болельщики «Королевского дуба» потянулись к выходу, отпуская шуточки по адресу посрамленных богачей.

— Что необходимо нашему городу — так это новый полицейский, — сказал Тай, кладя кий.

Ну не чертово ли наваждение!

Старый Билл Грин был неразговорчив. Он не только не ругался и не богохульствовал, но даже в приличном разговоре из него нельзя было выжать лишнее слово. Никто не помнил, чтобы Билл сказал что-нибудь, кроме:

«Ну не чертово ли наваждение!»

Билл Грин был фермером. Он все годы мучился на своем клочке сухой земли на склоне холма, который возвышается над плодородными полями Бенсонс-Вэлли. И так продолжалось до тех пор, пока плечи его не обвисли, не искривились руки, не поседели волосы и не сгорбилась когда-то прямая спина. У него было две коровы, поле он засевал пшеницей и люцерной, на огороде выращивал овощи. В хозяйстве его было еще несколько свиней да кое-какая домашняя птица. Словом, с грехом пополам можно было сводить концы с концами. Поднимался он задолго до рассвета и трудился до темноты. Он был беден всю жизнь и так бедняком и помер.

Еще в молодые годы Билл женился на дочери соседа-фермера. Не очень-то красноречивый и в юности, он становился все более молчаливым, и с течением времени весь его словарный запас постепенно свелся к вышеупомянутой выразительной фразе. Ни тяжелый труд, ни скудный словарь не помешали ему, однако, стать отцом восьмерых детей — пятерых мальчиков и трех девочек, которые появлялись на свет регулярно, с промежутком примерно в год.

Биллу Грину больше подошло бы быть святым отшельником или бродягой, чем главой такого большого семейства, но он не жалел себя, лишь бы прокормить и вывести детей в люди, и потому преждевременно состарился. Когда они были еще малы, он изредка нанимал работника — часто делать это он не мог себе позволить. Но дети понемногу подрастали, и тут уж работник был ни к чему: как только кто-нибудь из детей кончал школу, Билл приспосабливал его к работе на ферме. Они в общем мирились со своей судьбой, проявляя стоическое смирение, обычное для детей бедных фермеров, однако бывало и так, что мальчишки начинали бунтовать: очень уж безрадостен был труд, да и денег у них не водилось даже на карманные расходы. Особенно выделялся строптивостью старший сын, Алан.

Жители Бенсонс-Вэлли часто ломали себе голову, как это старый Билл Грин обходится своей единственной фразой, когда в доме начинаются нелады. Но он умел просто виртуозно играть ею, придавать ей десятки самых разнообразных смысловых оттенков.

«Ну не чертово ли наваждение!» могло означать все что угодно, в зависимости от тона, ударения на том или другом слове или жеста, который он делал правой рукой.

Если бы, например, старый Билл дожил до того времени, когда после войны дела австралийских фермеров начали поправляться, он, наверно, сказал бы:

— Ну не чертово ли наваждение!

И если бы вы сами услышали, как он говорит это, вы сразу поняли бы, что он хочет сказать. Произнесенные просто, без подчеркивания и без жеста, эти слова означали бы:

«Прямо удивительно, как это фермеры вдруг пошли в гору!»

А если в голосе его послышалась бы особая интонация, да еще правая рука сделала бы взмах в воздухе, а потом сбила бы шляпу над левым ухом и принялась скрести затылок, тогда надо было понимать так:

«Не радует меня это! Коки разъезжают в автомашинах, работают только по сотне часов в неделю, а страна на грани разорения! Вот в мои годы…»

Или, если бы он сделал ударение на прилагательном «чертово» и провел рукой по лицу, как бы смахивая что-то, смысл опять стал бы другим:

«Все это ненадолго. Скоро придет новый застой в делах, и опять всех прижмут банки и оптовики…»

Старый Билл терпеть не мог многословных разговоров. Что бы вы ни сказали ему при встрече, он отвечал глухим ворчаньем или просто кивком. Разве что если речь заходила о погоде — к этому он, как и все фермеры, проявлял интерес. Тут он выкладывал весь свой запас слов, то есть знаменитую фразу, и это означало примерно следующее:

«Если скоро не будет дождя, начнется засуха и все мы сядем на мель».

Или:

«Если скоро не перестанет лить дождь, будет наводнение и все мы разоримся».

Или, если виды на погоду были хороши:

«Самая погодка для урожая!»

Наша округа кишела разными бродячими торговцами. Они предлагали всякую мелочь, нужную в фермерском обиходе: батарейки для карманных фонарей, страховые полисы, шнурки. Они находили, что Билл Грин — твердый орешек. Он встречал их, конечно, своей классической фразой. Сопровождаемая соответствующей жестикуляцией, она говорила яснее ясного:

«И не подумаю заводить с тобой долгий разговор. А покупки я не могу себе позволить».

Когда же в дверь стучался бродяга или безработный, он неизменно слышал слова о «чертовом наваждении», и это означало:

«Просто противно смотреть, как здоровяки шляются без дела. Работы у меня для тебя нет, а тарелку супу можешь получить».

Из всех историй насчет упражнений Билла Грина в красноречии мне особенно запомнилась одна. Случилось это в тот день, когда его сын Алан участвовал в велосипедных гонках Мельбурн — Балларат и обратно.

Юный Алан Грин был прирожденным спортсменом, и хотя тренироваться ему приходилось по преимуществу до утренней и после вечерней дойки коров, он преуспел в разных видах спорта, особенно в велосипедном. Старому Биллу это не нравилось, но он помалкивал до тех пор, пока Алан не ухитрился каким-то образом купить себе гоночный велосипед в рассрочку. Тогда-то отец и произнес свою знаменитую фразу, проведя рукой по лицу.

Время шло, а Алан все больше отбивался от рук. Каждую субботу он уезжал на тренировки и, по слухам, уже участвовал в состязаниях на велосипедном треке в Бенсонс-Вэлли. Это привело к тому, что можно было бы назвать затяжной перебранкой в доме Билла Грина. Старик аккуратно раз в день произносил по этому поводу свое изречение. Алан все меньше и меньше времени проводил на ферме и все больше и больше — на своем драгоценном велосипеде. Он тренировался каждый день, зимой и летом, а когда наступал спортивный сезон, уезжал на гонки даже в другие города. Он всегда приходил первым на этих гонках; говорили, что, если бы отец отпустил его с фермы, он показал бы себя даже на национальных велосипедных гонках в столице. Старый Билл теперь реже пускал в ход свою фразу и в душе даже начал гордиться сыном.

Правда, Билл никогда не видел своими глазами, как отличается Алан в этом странном и никчемном деле. Старик никогда не выезжал с фермы, исключая те редкие случаи, когда ему приходилось вместо сыновей отвозить тележку с молоком на маслозавод, или еще более редких, когда он после продажи урожая ездил на рынок прицениться к новой корове или лошади, или совсем уж редких, если кто-либо помирал и если старый Билл считал нужным присутствовать на похоронах. Когда он привозил в город молоко, то внимательно следил, как его взвешивают, потом мыл бидоны и уезжал восвояси, даже не использовав своей заветной фразы.

Если на рынке, где торговали скотом, ему доводилось купить телку или овцу по сходной цене, он выражал свое удовлетворение той же излюбленной формулой:

«Ну не чертово ли наваждение!»

Так же бывало и на похоронах. Лишь только начинали опускать гроб в могилу, он считал долгом той же фразой заявить о своем соболезновании безутешным родственникам, которые должны были понимать это так:

«Просто стыд, что такой видный мужчина окочурился в расцвете сил!»

И вот пришел день велосипедных гонок Мельбурн — Балларат и обратно. Весь город высыпал на Мэйн-стрит, чтобы встретить велосипедистов на первом отрезке их утомительного пробега. Мало кто обратил внимание на старого Билла Грина, который, отвезя на завод молоко, выехал из бокового переулка и привязал лошадь к дереву на углу у Гранд-отеля. Место он выбрал самое удачное: Мэйн-стрит была отсюда видна вся как на ладони, а самого Билла за деревом можно было и не заметить.

Весь Бенсонс-Вэлли кипел возбуждением. Во-первых, гонки можно было наблюдать бесплатно, а во-вторых, лестно было посмотреть на таких знаменитых гонщиков, как Оппермэн, Толстяк Лэмб и прочих чемпионов, а из местных — на Алана Грина, который — это была заветная мечта некоторых его земляков — вдруг возьмет да и побьет столичных!

Старый Билл восседал на тележке в окружении пустых бидонов. На нем был потертый пиджак, шарф и шляпа. Сидел он слегка сгорбившись, с видом полнейшего безразличия.