Помоги проекту - поделись книгой:
Вот уже судьи с флажками проехали через нетерпеливую толпу. За ними следовала первая группа гонщиков4, промчавшаяся в строгом порядке, держа дистанцию. Яркость их костюмов и форма построения напоминали стаю птиц. Зрители махали руками, шляпами, восторженно кричали. Старый Билл Грин сидел на тележке как каменный, с вожжами в левой руке, и только голова его медленно поворачивалась вслед за проносящимися велосипедистами.
Алан Грин, в знак уважения к его победам на местных гонках, был включен в довольно трудный разряд «двадцатиминутных».
— Алан скоро будет здесь! — крикнул кто-то из зрителей.
— Не будь идиотом, — заметил Эрни Лайл, — еще не прошли даже тридцатиминутники.
— Нет, прошли! А он должен их обогнать!
Промчались новые гонщики, и спор болельщиков готов был перейти в потасовку. Но старик Билл, казалось, ничего не замечал, его глаза были прикованы к улице. Конечно, нелегкое дело разглядеть лицо гонщика в группе, несущейся со скоростью тридцать миль в час, даже если вы хорошо его знаете. Должно быть, Алан промчался через родной город, как вихрь, и никто так и не заметил его…
Впрочем, некоторые всезнайки утверждали, что видели его среди гонщиков. Один из них подошел к Биллу Грину и спросил:
— Вы не видели своего Алана? Он ведь, кажется, из пятиминутников. Но, должно быть, поотстал.
Старый Билл поднял правую руку, сбил шляпу на левое ухо и в первый раз за весь день проговорил:
— Ну не чертово ли наваждение!
Минут через пять подбежал старший сын Гундосого Коннорса, веснушчатый пятнадцатилетний парнишка. Тяжело дыша, он объявил:
— Мистер Грин! Я видел Алана. Он догнал тридцатиминутников. Видел своими глазами!
Рука Билла снова потянулась к шляпе, по остановилась в воздухе с растопыренными пальцами. Он повторил свою фразу, и в голосе его послышалось необычное волнение.
Вот уже проехали последние группы велосипедистов и те из местных, кто увязался за ними просто для удовольствия. Мужская часть обитателей города двинулась в привычном направлении — к одному из трактиров, расположенных на Мэйн-стрит. Надо было послушать, что передают о гонках по радио, и подождать возвращения гонщиков.
Старый Билл сидел в тележке, положив подбородок на скрещенные руки. Он не отзывался на приветствия и на приглашения выпить кружечку. Казалось, он уснул, но голова его изредка приподымалась, как будто он хотел уловить через открытую дверь трактира голос диктора, заглушаемый шумом и гулом посетителей, толпящихся в баре. Вскоре пошел дождь, но Билл и не подумал искать укрытия.
Время уже клонилось к вечеру, когда группы людей стали собираться на верандах трактиров. Велосипедисты приближались, вот уже появились на улице первые из них, измученные, забрызганные грязью.
— Об Алане ни слуху ни духу, — сказал Дарки Эрни Лайлу. — По радио диктор не назвал его ни разу…
На бешеной скорости промчались стартовые судьи, за ними на довольно большой дистанции проехало еще несколько групп гонщиков. Вид у них был усталый. Зрители понемногу стали расходиться — кто направился домой, кто опять в бар. Некоторые подходили к Биллу и выражали ему сочувствие, но он не отвечал.
— Должно быть, у него был прокол или он слегка шлепнулся. В другой раз ему больше повезет, — резюмировал Эрни Лайл и скрылся в дверях бара.
Старый Билл Грин молчал.
Ранние зимние сумерки окутали долину, а он все еще сидел на своей тележке и неотступно глядел на улицу, по которой изредка еще проносились в направлении Мельбурна отставшие велосипедисты.
Наконец, когда ночь уже готова была опуститься на город и над тележкой Билла Грина зажегся уличный фонарь, разбросав блики света по бидонам из-под молока, старый Билл увидел, как одинокий велосипедист, весь в поту, с головы до ног облепленный грязью, с окровавленной правой ногой, подошел к подъезду Гранд-отеля, ведя за руль велосипед, беспомощно вихляющий передним колесом. Переведя машину через кювет, человек двинулся к входу в бар. Он привычным движением прислонил велосипед к стене и направился к дверям бара.
Старый Билл внимательно следил за сыном, их глаза встретились. Старик поднял большую, натруженную руку, словно хотел закрыть лицо, склонил голову и пробормотал:
— Ну не чертово ли наваждение!
Потом он дернул вожжами, и старый конь тихо тронулся, увлекая тележку с бидонами в сгущающуюся темноту.
Алан Грин поглядел вслед отцу, пожал плечами и вошел в бар. Он удивился бы, если бы понял, что отец хотел ему сказать:
«Теперь я позволю тебе тренироваться сколько захочешь, и в будущем году ты придешь первым».
Новый полицейский
Сержант Стерлинг, новый полицейский городка Бенсонс-Вэлли, приступил к исполнению своих обязанностей в пятницу. Дело было летом.
После ужина он до блеска начистил портупею и ботинки, а тем временем его миловидная жена Барбара приготовила мундир. Сержант принял душ, полюбовался своим статным корпусом в зеркале ванной и сделал зарядку. Потом надел сержантский мундир и покрасовался перед овальным зеркалом в спальне, поворачиваясь так и этак, чтобы получше рассмотреть три нашивки на рукаве. Наконец, поцеловав жену в щеку, сержант Стерлинг через черный ход вышел во двор.
Проходя по бетонной дорожке, которая вела от его казенной квартиры к помещению для арестованных, сержант заметил двух бродяг, развалившихся на газоне.
— Что вы здесь делаете? — строго осведомился он.
— Сержанта Флаэрти дожидаемся, — сообщил один из безработных.
— Его уже нет здесь, — ответил Стерлинг. — И не будет никогда. Так что убирайтесь с участка, пока я вас не посадил под замок.
— Мы здесь получаем пособие по безработице, — сказал второй бродяга, нехотя вставая с земли.
— Пособие выдается по четвергам.
— Да, но сержант Флаэрти…
— Знаю, знаю. Он-то выдал бы вам пособие в любой день, в любое время дня и ночи, да еще и арестовал бы для виду и устроил со всеми удобствами в камере: отдыхайте, пока не заблагорассудится уйти из города.
— Но ведь мы работали в его саду.
— Что было, то прошло. — Стерлинг оставался непреклонным. — Приходите в четверг. А пока лучше не показывайтесь в городе. Увижу — арестую за бродяжничество.
Безработные взвалили на плечи свои пожитки и поплелись по Мэйн-стрит.
Сержант Стерлинг открыл калитку и внимательно оглядел лужайки и клумбы перед своим домом, зданием суда, находящимся справа, и арестантским помещением слева от него. Так вот, значит, каким способом Флаэрти содержал участок в чистоте и порядке! Ладно, со всем этим теперь покончено, как и с прочими безобразиями, из-за которых Бенсонс-Вэлли слывет рассадником беззакония, городом, где суды бездействуют, а нарушителей закона больше, чем в других местах Австралии; городом, куда безработные, отвыкшие искать работу, стремятся, как в землю обетованную. В полицейском управлении Стерлингу кратко рассказали о положении в Бенсонс-Вэлли, а заодно и о художествах сержанта Флаэрти, дали указание навести порядок в городе, а также намекнули на продвижение по службе, если он успешно справится с задачей.
Он закрыл калитку и пошел налево — от центра города. Стерлинг тщательно рассчитал, когда ему лучше показаться обитателям городка — вечером в пятницу, в день, когда магазины торгуют поздно, до девяти часов: большинству жителей ведь не терпится поглядеть, что за человек новый полицейский, и на улицах, конечно, будет много народу. Долго ждать им не придется, скоро они узнают, какие у меня намерения, подумал Стерлинг, проходя мимо аптеки. Он много времени потратил, чтобы приобрести военную выправку, но так и не смог отделаться от привычной для тренированного спортсмена небрежной, расслабленной походки.
Стерлинг занимался, и весьма удачно, многими видами спорта; в конце концов он увлекся бегом и добился таких высоких показателей, что в полуфинале мирового первенства среди профессионалов пришел к финишу всего на двенадцать дюймов позади такого грозного соперника, как Тим Баннер. Как большинство удачливых спортсменов, Стерлинг совершенствовался лишь физически и совсем не заботился о духовном развитии; он не обременял себя думами о том, что будет делать, когда кончится его спортивная карьера; он попросту не желал мириться с мыслью о неизбежности этого конца. Но безжалостные годы отняли у него легкость бега и свободу дыхания; Стерлингу перестали платить за участие в соревнованиях, а когда он ставил на себя сам, то чаще всего проигрывал. Он бросил спорт, так и не сколотив капитальца, с которым можно было бы открыть собственное дело, и не имея за душой ничего, кроме изрядно потрепанной спортивной удали.
И вот Стерлинг с грехом пополам сдал экзамены и поступил в полицию, подтянутый, добросовестный, надежный — именно такое пополнение и требовалось после недавних скандальных историй в полиции. Посвящая всю свою наконец-то пробудившуюся мыслительную энергию службе, как ранее посвящал физическую энергию спорту, он действовал непреклонно и очень скоро возвысился до чина сержанта и стал вершителем судеб в Бенсонс-Вэлли.
Возможно, сержанту лишь почудилась злоба во взгляде, который бросил на него юноша в белом халате, стоявший на ступеньках аптеки; но уж насчет явной враждебности вон тех мужчин, расположившихся на обочине тротуара у парикмахерской Ши, сомневаться не приходилось.
— Видал, какая у него голова? — театральным шепотом обратился Арти Макинтош к Дарки. — Точь-в-точь как у гончей, что идет по следу!
— Говорят, он бегун, — сказал Дарки. — Что же, не успеет оглянуться, как ему придется смазать пятки!
Эрни Лайл и Мэтчес Андерсон тоже весьма красочно изложили свои взгляды на законы вообще и нового сержанта в частности; после этого Гундосый Коннорс, который пристроился тут же с краю, утер свой нос и заявил:
— А он может оказаться и подходящим парнем.
— Уж ты-то наверняка станешь перед ним юлить, — оборвал его Дарки. — Он полицейский, так ведь? И его прислали навести у нас порядок.
— Я только сказал, что он может оказаться хорошим парнем, как сержант Флаэрти.
— Может. А может и не оказаться. Да и старик Флаэрти тоже был хорош!
— Мы жаловались на старика Флаэрти за то, что он был жулик; а на этого нового будем жаловаться, потому что больно уж честный! — пояснил Арти Макинтош. — Вот и разбери, что хуже для полицейского.
Сержанту Стерлингу удалось расслышать только обрывки этой поучительной беседы. Пустяки, со временем он привыкнет к той смеси недоверия и презрения, с какой большинство австралийцев относится к стражам закона. В конце концов, у него красивая жена и двое детей, из которых надо вырастить образцовых граждан; в друзьях же, помимо товарищей по службе, он не нуждается.
Стерлинг миновал гараж и пожарное депо. Вот еще одно нарушение, с которым надо покончить: соревнования пожарных на Мэйн-стрит — кто быстрее развернет шланг. Это запрещено законом, да и опасно к тому же. Чувствовал ли сержант, сколько глаз провожало его до подъема, где Мэйн-стрит переходила в аллею вязов и шоссе поднималось вверх по крутому холму?
Стерлинг пересек шоссе и направился к клубу масонов. Ага, разгружают пиво, отметил он про себя. Он не состоял ни в каких масонских ложах и не был слишком усердным прихожанином. Он верил, что сможет добиться от граждан повиновения закону, никого не запугивая и никому не угождая.
Солнце уже быстро спускалось за голые холмы, когда Стерлинг повернул обратно, вниз по Мэйн-стрит, и прошел мимо кузницы. В дверях ее стоял Одышка Эдмондс; он шумно пыхтел, совсем как мехи его старого горна. Эдмондс доживал свои последние дни, его профессия тоже. Нет, сержант не ошибся, уловив неприязнь в косом взгляде Эдмондса, — Одышка любил пропустить кружку пива, и не только в те часы, когда торговля спиртным разрешалась законом.
Дальше сержанту попалось на пути несколько лавок и трактир, что возле суда. Кучка юных хулиганов веселилась на углу — мальчишки кривлялись и с безопасного расстояния выкрикивали ругательства. С этим он покончит тоже — с разбитыми уличными фонарями и прочими последствиями их бесчинств.
Стерлинг двинулся своим атлетическим шагом в самое сердце Мэйн-стрит; он чувствовал себя солдатом, посланным на разведку во вражеский тыл.
— Добрый вечер, сержант, — приветствовал Стерлинга несколько покровительственно, но достаточно любезно сквоттер Флеминг, вылезая из своей дорогой машины и перешагивая через сточную канаву; поля шляпы у Флеминга были достаточно широки — впору владельцу даже миллиона овец5, — но все же не настолько, чтобы поставить под сомнение вкус ее владельца.
— Добрый вечер, сэр, — отвечал Стерлинг.
— Добро пожаловать в Бенсонс-Вэлли, сержант. Нам здесь до зарезу необходим честный и решительный защитник закона.
— Благодарю вас, сэр. Это ваша машина?
— Моя.
— Должен вам сказать, сэр, она неправильно стоит.
— Я ставлю ее так вот уже двадцать лет.
— Здешний закон гласит: на стоянках машины надлежит ставить под углом, задом к тротуару.
— Впервые слышу о таком законе! — проворчал сквоттер.
— Действительно, сэр, раньше тут довольно-таки небрежно обращались с законом, но теперь мы все это изменим. На Мэйн-стрит проезжая часть широкая, но не длинная, по сторонам — вязы; поэтому желательно ставить машины под углом.
Сквоттер Флеминг не знал, как поступить. Он был главным инициатором смещения Флаэрти и чувствовал себя обязанным всячески поддерживать начинания нового полицейского. Но мог ли он предполагать, что именно он первый падет жертвой хваленой строгости Стерлинга?
Сквоттер Флеминг подчинялся законам; он одобрял их. Законы увековечивают существующий порядок, охраняют собственность самого Флеминга, его право принимать заклады и оставлять их себе в случае просрочки платежа, право нанимать и увольнять, право сдавать в аренду квартиры и выселять неплательщиков. Законы заставляют рабочих и безработных знать свое место, вносить квартирную плату, платить проценты и продавать свой труд по твердым ценам, когда это необходимо ему, Флемингу. Сквоттер Флеминг смутно понимал все это, и инстинкт самосохранения, столь сильно развитый у состоятельных людей, говорил ему, что все обстоит прекрасно в этом лучшем из миров и законы, властвующие в нем, несомненно, самые лучшие в мире.
Поэтому-то Флеминга и возмущало легкомысленное отношение сержанта Флаэрти к закону. Ведь нечестностью Флаэрти пользовались трактирщики, подпольные букмекеры и их клиенты-забулдыги — словом, подонки общества. К нему, сквоттеру Флемингу, законы об азартных играх и торговле спиртным отношения не имели. Захочется ему выпить — он пьет дома; потянет играть — он отправляется на Флегмингтонский ипподром либо на фондовую биржу.
А теперь его, извольте видеть, обвиняют в нарушении закона — закона об автомобильных стоянках!
Продажность сержанта Флаэрти была частью его натуры, так же как и добродушие и склонность к выпивке, и именно это побуждало Флаэрти водить компанию с пьяницами и игроками. Флаэрти позволял пренебрегать законами, во-первых, потому, что брал взятки, во-вторых, потому, что в характере его была черта очень редкая и, пожалуй, даже неуместная в полицейском — сострадание. Где кончалась первая причина и начиналась вторая, — этого даже он сам не мог бы сказать. В результате правила уличного движения, законы о спиртных напитках и азартных играх попросту не действовали в Бенсонс-Вэлли. Незначительные нарушения любого рода всегда можно было замять, сунув в руку Флаэрти некую сумму, а то и вовсе без денег: пинок ногой в зад, удар по уху считались вполне достаточным наказанием за хулиганство, процветавшее среди юных жителей города, а переговорами между родителями можно было легко уладить любую сексуальную проблему, возникшую у детей, как бы далеко ни зашли детки в практическом изучении этой проблемы.
Закон стал предметом насмешек. Время от времени то та, то другая часть населения выражала недовольство. Сквоттер Флеминг и его друзья не придавали этому особого значения, пока город не оказался буквально наводненным безработными бродягами и бродячими рабочими, привлеченными легкостью, с какой Флаэрти выдавал пособия по безработице. Нэда Флаэрти безработные окрестили Через Плечо, потому что он обычно выписывал карточку на получение пособия, не задав ни единого вопроса, и через плечо швырял ее для регистрации констеблю, сидевшему за столом позади него. Рассказывали, что однажды компания бродяг разыграла Флаэрти — тот заполнял им карточки на пособие, а они возьми да и назовись именами известных игроков в крикет — Бредменом, Вудфулом, Ричардсоном, Райдером, Киппаксом и так далее. Флаэрти и бровью не повел — записал всех. А потом так же спокойно делает перекличку и напоследок спрашивает: «А Билл Понсфорд здесь? Коли да, то команда в полном сборе, все одиннадцать, хоть на поле выходи!»
Вскоре помещения складов, берега реки, камеры в арестантском помещении и даже двор полицейского участка превратились во временные пристанища для сотен бродяг. Городские жители, и без того подозрительно относившиеся к чужакам, стали жаловаться на всевозможные действительные и воображаемые преступления и требовали принятия решительных мер.
А тут еще стали пропадать овцы. Сквоттер Флеминг обвинил в этом своих сограждан. Сержант Флаэрти либо не мог, либо не хотел обнаружить виновных, и это оказалось последним гвоздем, вбитым в крышку его гроба. Нет ничего опаснее, полагал сквоттер Флеминг, чем преступления против собственности; их следовало пресекать безотлагательно.
Смещение Флаэрти обрадовало Флеминга, придало ему уверенности в своей силе, и, пожалуй, только это помогало ему сейчас сдерживать гнев перед лицом столь явного нарушения Стерлингом правил, предписывающих уважать сильных мира сего.
— Машина вполне может стоять так, как стоит, — сказал Флеминг.
— Боюсь, что нет, сэр.
— Вам известно, кто я?
— Не имеет значения. Поставьте машину правильно.
Флеминг колебался. Он просто не помнил, когда в последний раз ему отдавали приказания, не считая, разумеется, приказов сварливой супруги. Наконец он медленно подошел к машине. Стерлинг показал, как ее поставить, и, вежливо попрощавшись, двинулся дальше.
— Сержант, — окликнул его сквоттер. — Мое имя Флеминг. Нам надо бы поболтать кое о чем. Я зайду к вам в понедельник утром.
— Хорошо, сэр.
К несчастью для Стерлинга, единственным свидетелем небывалого зрелища — Флеминг, пострадавший за нарушение закона, — оказался Лори Дигдич, который забавлялся от всей души, наблюдая происходившее из окна своей конторы; таким образом, этот факт не попал в поле зрения историков, описывавших ход войны Стерлинга против Бенсонс-Вэлли.
Зажглись уличные фонари, и словно по мановению волшебной палочки темнота окутала землю.
Сержант миновал здание почты, отодвинутое в глубь улицы, чтобы дать место памятнику павшим на войне, затем кооперативный магазин, у которого собрался местный духовой оркестр, готовый угостить город каким-нибудь музыкальным блюдом.
Тут же стояли кучкой зрители. Сержант подошел поближе и остановился, скрестив руки на груди.
— Добрый вечер, сержант! — поздоровался с ним капельмейстер, маленький человек со вздернутым носом и загнутыми кверху носками башмаков. Он воздел руки, призывая к порядку довольно-таки разношерстную компанию, составлявшую оркестр.
— Начнем с песни «Снова в Бенсонс-Вэлли». Это, знаете ли, оригинальное произведение, написанное специально по случаю торжеств в будущем месяце. Итак, раз, два, три!
Вняв команде, оркестр грянул в темпе марша:
Основой для шедевра, изготовленного руководителем оркестра, явно послужил довольно известный английский торжественный марш, столь часто оскверняемый пародистами. Музыкальные же таланты капельмейстера соответствовали мизерному вознаграждению, которое он получал от учеников за сомнительную честь обучения игре на духовых инструментах.
Сержант Стерлинг вежливо слушал. Но скоро даже его неискушенное и не слишком музыкальное ухо почувствовало, что с оркестром дело неладно и причина тут не только в неумении музыкантов. Вон, например, тот рыжий парнишка; он так неистово дует в свой корнет, что того и гляди барабанные перепонки лопнут. Пиктон Рыжая Макушка, ибо это был он, действительно довольно быстро освоил корнет, после того как его овдовевшая матушка наскребла денег на обучение сына в похвальной, хотя и тщетной надежде, что игра в оркестре немного отвлечет его от хулиганства.
Капельмейстер до тех пор отбивал такт, пока терпение его не истощилось. Побагровев, он огрел Рыжую Макушку дирижерской палочкой. Рыжая Макушка дал деру, преследуемый по пятам взбешенным дирижером. Они промчались мимо кооперативного магазина, потом пустились вверх по переулку, где находился молочный завод.
Сержантом Стерлингом овладело искушение доказать, что его мастерство бегуна еще не совсем в прошлом, но он сдержался и продолжал обход. Вскоре он достиг трактира «Королевский дуб». Дан Уотсон, отставной футболист из Мельбурна, покинул наблюдательный пост у поилки для скота и побежал предупредить выпивающих в буфете6 о приближении противника. Время, всегда безжалостное к спортсменам, довело Дана Уотсона до столь плачевного положения, что он стал подрабатывать стоя на стреме; его обязанностью было следить, чтобы пьющих в трактире после положенного часа не застигли на месте преступления.
Стерлинг вспомнил: «Королевский дуб» — главное место сборищ всяких правонарушителей. Он остановился на углу и осмотрел подступы к трактиру, заранее прикидывая возможность облавы на любителей выпить в неположенное время и на подпольных игроков. Удовлетворенный тем, что крепость выглядела не очень-то неприступной, Стерлинг перешел на другую сторону боковой улицы и наткнулся на группу школьников, играющих в камешки на тротуаре перед кондитерской.
— Вы что делаете? — спросил он.
Поделиться книгой: