Помоги проекту - поделись книгой:
– Спасибо, вы очень внимательны…
Голос мягкий, бархатный. Плавный, будто выписанный рукой художника, красивый овал чуть удлиненного лица. Немного вздернутый нос придавал всему облику девушки оттенки озорства и смешливости. Глаза – голубые, просторные и светящиеся…
– Мы с вами давно знакомы, а между тем и незнакомы… Александр Александрович. Просто Александр, – поправился он.
– Меня зовут Ирина. Лаврентьева… – Она улыбнулась, а Васильев подумал, что улыбки-то ее, открытой, невольно располагающей к себе, он еще не видел там, за столом, – лишь замечал или, скорее, чувствовал ее хорошее настроение.
– Может, побродим? – предложил он.
– С удовольствием, – ответила Ирина.
Они прогулялись в Александровском саду, затем прошли на улицу Горького. Разговор вначале не клеился. Они задавали друг другу ничего не значащие вопросы, и каждый чувствовал, что говорит не то и не так. Незаметно дошли до Советской площади. Справа чернела фигура всадника – основателя города. Слева высилось красиво подсвеченное здание Моссовета. Ирина остановилась, засмотрелась на дом:
– Когда-то он стоял на двенадцать метров ближе к оси улицы. На целых двенадцать! Затем мостовую стали расширять и дом… передвинули. Целехоньким. Знали, видимо, об этом?
– Да, в общем-то.
– В свое время здесь жил губернатор Москвы Долгорукий – однофамилец основателя города, а может, и дальний потомок. Так вот: в дом губернатора был вхож известный жулик, аферист международного класса – Штайнер. Однажды он появился здесь на приеме со своим приятелем, как он сказал, – известным английским лордом. Штайнер объяснил губернатору, что сей знатный господин заинтересовался домом и хотел бы подробнее осмотреть его планировку, кабинеты, комнаты. Губернатор великодушно распорядился показать заморскому гостю свое жилище во всем его блеске и богатстве. Лорд ни единого слова не понимал по-русски, и Штайнер сам отвечал на его вопросы, по-своему переводя ответы тех, к кому обращался иностранец.
Вскоре Штайнер исчез из Москвы. И кажется, навсегда. Все бы ничего, но через пару месяцев к губернатору пришел представитель лорда и очень удивился, что здание до сих пор не освобождено. Он предъявил купчую на губернаторский дом. Разразился грандиозный скандал – ведь лорд, оказалось, уплатил Штайнеру за дом свыше ста тысяч золотом. Губернатор пожаловался царице, но та только высмеяла его, сказав, мол, как же тебе город можно доверять, коли у тебя из-под носа украли собственный дом. Во избежание дальнейшей огласки, нежелательных пересудов губернатор постарался замять эту историю, но ему пришлось возместить злополучные деньги…
– А вы, между прочим, прекрасная сочинительница.
В голосе Ирины прозвучала нотка обиды:
– Ошибаетесь, я ничего не сочиняла, этот эпизод прочитала у Гиляровского.
Помолчала, потом добавила:
– Мне очень нравится Гиляровский! И писатель оригинальный, и журналист отличный – все вместе. А сколько он написал о Москве! Если хотите, могу дать вам почитать его книги…
Шли по сверкающей огнями главной улице, и Ирина увлеченно рассказывала и рассказывала о великолепном мастере московского репортажа – о его скитаниях по России, об унижениях, которые он терпел от антрепренера, когда был провинциальным актером, об участии в русско-турецкой войне и о том, как ценою невероятных усилий он в конце концов «выбился в люди».
Александр восхищался ее памятью. Девушка легко называла массу имен, фактов, приводила исторические даты – про таких обычно говорят: ходячая энциклопедия.
– Я вас не утомила? – забеспокоилась Ирина, заметив задумчивость спутника.
– Да что вы! Так интересно…
– А вы знаете историю, что приключилась здесь много лет назад? – остановилась Ирина у бывшей филипповской булочной.
– Нет. Может, зайдем?
– Пойдемте, здесь можно выпить хорошего кофе.
Они заняли место за высоким столиком, и Ирина продолжала пересказывать смешную историю, которую вычитала у Гиляровского.
Властному генерал-губернатору Закревскому каждое утро к чаю подавали горячие сайки от Филиппова. «Эт-то что за мерзость? Подать сюда булочника!» – возмутился он однажды. Слуги, не ведая, в чем дело, привели к нему перепуганного хлебопека. «Эт-то что?» – заорал губернатор, сунув под нос Филиппова сайку с запеченным тараканом. «И очень даже просто, ваше превосходительство, – поворачивает перед собой сайку старик, – это изюминка!» И съел кусок с тараканом. «Врешь, мерзавец! Разве сайки с изюмом бывают? Пшел вон!..» Влетел Филиппов в пекарню, схватил решето изюма да в саечное тесто, к великому ужасу пекарей, и вывалил. Через час Филиппов угощал Закревского свежими сайками с изюмом, а через день от покупателей отбоя не было. Вот такая история у наших булочек, – засмеялась Ирина.
– Вы, наверное, изучаете историю?
– Вы почти угадали. Я закончила Институт внешней торговли. Но за границу направляют чаще всего семейных, и мне пришлось расстаться со своими первоначальными планами. Немного поработала во Внешторге и поступила в аспирантуру. Теперь занимаюсь историей политической экономии социализма…
Они шли по улице Горького, не замечая вечерней толчеи.
Ирина остановилась у книжной витрины.
– Не могу спокойно проходить мимо книг – это ведь лучшее, что мог изобрести человек, – воскликнула она.
– Согласен. Я все больше убеждаюсь в правоте Кампанеллы. Помните эти строки?
– Прекрасная мысль и очень верная, – откликнулась Ирина. – Я вот после окончания института была глубоко убеждена, что хорошо знаю свой предмет: одни пятерки, меня хвалили… А начала учиться в аспирантуре и поняла – ой как много еще непонятного для меня есть.
– Я знаю то, что ничего не знаю, – в тон ей ответил Александр. – А помните, какому принципу следовал герой Апулея из «Золотого осла»? Нет? Он заявлял: хочу знать если не все, то как можно больше…
– Не пришлось читать Апулея, – сказала Ирина. – Сколько в Ленинке его заказывала, всегда отвечали: «На руках». По этому поводу один мой знакомый сострил: «Сотрудники библиотеки стоят на страже твоей нравственности, потому и не дают тебе „Золотого осла“».
– Возможно, ваш знакомый был недалек от истины, – улыбнулся Васильев. – Не случайно еще при жизни Апулея священники называли стиль писателя игривым и развратным… Но Апулей пережил своих критиков. Его переводят и читают во всем мире. Пушкин как-то признался, что в юности предпочитал Апулея Цицерону… А разве не говорит о всемирной славе автора такой факт: спустя двести лет после его смерти среди восьмидесяти статуй, украшавших термы в Константинополе, оказалось лишь четыре знаменитых римлянина: Цезарь, Помпей, Вергилий и Апулей… А «Золотой осел» недавно появился в магазинах, и я его купил. Могу предложить обмен: вы мне – Гиляровского, я вам – Апулея.
– Странно… Мы с вами знакомы где-то всего два часа, а отношения уже стоят на деловой основе: ты – мне, я – тебе, – не удержалась от иронии девушка.
– Век такой, – смутился Васильев. – К месту сказать, похождения апулеевского осла по сравнению с капиталистической действительностью выглядят просто детской шалостью.
Вы, видимо, знаете, что в образе осла, вернее в шкуре осла, путем волшебных превращений оказался красивый молодой человек Луций. После долгих и страшных мук, что выпали на его долю – у каких только хозяев он не был, – ему наконец повезло: очередной владелец создал ослу нормальные условия. Но однажды ночью его навестила богатая матрона… Об этом узнали. И тогда возникла идея: повторить сцену встречи женщины с ослом… в театре. Но поскольку женщины для этой цели не нашлось, решили, что «спектакль» состоится с одной особой, осужденной за тяжкие злодеяния на растерзание дикими зверями. Апулей-Луций услышал о нечистых приготовлениях, и в последний момент, когда зрители ждали его появления, ему удалось бежать. Словом, на сцене этот низкий акт не свершился.
А вот на Западе подобный «спектакль» состоялся.
– Это ужасно, – зябко поежилась Ирина. – Где же тот спектакль допустили!
– В Дамагонии… Эта страна порнографию сделала государственной монополией. Один известный французский публицист по этому поводу писал, что на следующий же день специальное общество, пекущееся о животных, яростно выступило в защиту осла. Но кто выступит в защиту девушки? В самом деле, кто?..
Когда я был в Дамагонии, местная печать и радио горячо обсуждали такой случай. Один молодой офицер фотографировался для порнографических изданий. Его заверяли, что они пойдут только на экспорт… Однако журналы вскоре появились в киосках. Военное начальство заговорило об отставке офицера. Об этом узнали журналисты и развернули настоящую дискуссию! Одни требовали увольнения, другие утверждали, что это противоречило бы духу свободы. У третьих был в ходу довод: при хорошей зарплате военный не пошел бы фотографироваться… Вот вам, так сказать, предмет для всеобщего обсуждения. А такие проблемы, как безработица, инфляция, буржуазной печати вроде бы и не касаются…
– Теперь налево, – тронула за рукав спутника Ирина, когда они очутились на ярко освещенной площади Маяковского. – Я уже почти дома.
– Так быстро? – искренне огорчился Александр. – Я понимаю, вас, наверное, дома заждались? Вы ведь с родителями живете?
– С мамой живу. Папа умер год назад…
– Я могу вам позвонить? – чувствуя, что пришла пора прощаться, осмелился Васильев.
– Да, конечно. Меня легче застать дома утром, вечера я часто провожу в Ленинке. Запишите телефон…
Они встретились через несколько дней. На этот раз Ирина предложила пройтись по старым арбатским переулкам. Она показала дом, где жили сестры из «Хождения по мукам», известную Медведевскую гимназию, дом декабристов.
Васильев слушал Ирину с удовольствием.
– А почему вы заинтересовались политэкономией, а не историей как таковой? – не удержался он от вопроса.
– История политической экономии пока еще мало исследована. Занимаясь этой проблемой, я узнала очень много интересного… И очень скоро по-настоящему «заболела» предметом.
– А у вас не сложилось мнение, что в этой науке все ясно и никаких проблем?
– Было бы так – наука оказалась бы «безработной». Политэкономия долго и трудно завоевывала право быть наукой. Ведь в двадцатые годы у нас многие светила были искренне уверены, убеждены: социализму эта наука вообще не нужна…
– Почему?.. Я читал, правда, что в двадцатые и даже тридцатые годы некоторые экономисты отрицали действие при социализме объективных экономических законов. Но чтобы отрицать науку в целом – это, конечно, слишком…
– И тем не менее… Сказалось влияние идеалистического учения неокантианцев. Они, как вы знаете, толковали о несовместимости объективного закона и сознательно поставленной цели. Наиболее рьяным проповедником этой науки был Бухарин, труды которого в ту пору широко распространялись. Он утверждал: конец капиталистически-товарного общества будет и концом политической экономии…
– Но, насколько помню из прочитанного в архивах, – наморщил лоб Васильев, – где-то в двадцать пятом году в Коммунистической академии прошла дискуссия, и на ней Бухарину досталось на орехи?
– Да, там запевалой выступил Скворцов-Степанов. Мысль прозвучала сильная! Может, где-то и ошибусь немного, но он сказал, что в последнее время мы переживаем любопытную полосу ослепления известной предвзятостью… Начиная с элементарных кружков политграмоты и кончая коммунистическими университетами у нас уже около четырех лет повторяют как прочно установленную истину, будто марксистская политическая экономия есть теория только капиталистического общества. Невыразимая нелепость подобных утверждений не бьет в глаза ни авторам, ни читателям, делает их слепыми к подобной чепухе…
– К сожалению, – чуть помолчав, продолжила Ирина, – справедливые доводы Скворцова-Степанова повисли в воздухе. Талантливого и смелого ученого поддержали лишь два человека. Да, всего двое… Поэтому один из участников дискуссии, Розенберг, с полным основанием писал, что после дискуссии отрицание политэкономии приобрело характер догмы…
– И кто же осмелился в конце концов посягнуть на эту догму?
К удивлению Васильева, вместо ответа Ирина громко рассмеялась:
– Не зря мы, вижу, столько вечеров в Леннике провели! Целыми цитатами свободно оперируем!
– И все-таки: кто посягнул на догму? – спросил Васильев.
– Ленин – кто же еще?! Толчком к наступлению на «невыразимую нелепость» послужил его одиннадцатый сборник, изданный в 1929 году. В нем впервые были напечатаны его знаменитые замечания на книгу Бухарина «Экономика переходного периода». Владимир Ильич отмечал, что бухаринское определение политической экономии – это «шаг назад против Энгельса». На тезис Бухарина «Итак, политическая экономия изучает товарное хозяйство» Ленин возразил: «Не только!» Политическая экономия как наука, утверждал он, будет существовать и дальше, даже в чистом коммунизме.
С этого и начинается признание этой науки. Многое для этого сделал Николай Алексеевич Вознесенский. Он ставил вопрос ребром: нужно ли и пора ли разрабатывать теорию социалистической экономики? И тут же отвечал: «Несомненно, и нужно, и пора взяться за выполнение этой задачи». В 1931 году он выступил в журнале «Большевик». Одним из первых советских экономистов Вознесенский употребил термин «политическая экономия социализма». Но дело не только в термине. Ученый обосновал это понятие, развил интересные и прогрессивные по тому времени идеи…
– А разве политэкономию не преподавали в институтах в двадцатые годы? – поинтересовался Васильев.
– Преподавали. Но как науку, изучающую только капитализм. Правда, в конце курса преподаватель по собственному усмотрению мог давать студентам некоторые сведения и о социализме… Как высказался один ученый, преподавание политэкономии социализма велось в «благотворительном порядке». О недостатках в преподавании политэкономии написал записку в ЦК Яков Аркадьевич Яковлев. В свое время он заведовал отделом ЦК партии по сельскому хозяйству, был наркомом земледелия, возглавлял Колхозцентр. С запиской познакомили Сталина. Он согласился с доводами и предложениями Яковлева. И тогда ЦК ВКП(б) принял решение о перестройке преподавания политической экономии. В нем указывалось на ошибочность сложившихся взглядов и намечались меры по устранению недостатков.
– Да у вас талант архивиста. Откопать такую записку…
– А вот недавно я натолкнулась на интересный документ в архиве Института экономики. – Ирина сделала вид, будто она не уловила в голосе спутника комплимент. – Там я нашла стенограмму совещания преподавателей вузов в ноябре 1936 года, на котором обсуждалось то решение ЦК партии.
Мне запомнилось выступление Константина Васильевича Островитянова. Ученый сказал, что нам необходимо сдвинуть тяжелый воз политэкономии с абстрактно-схоластических рельсов на конкретно-исторические, чтобы наши учебники и программы, как сказано в решении ЦК, воспитывали действительно ненависть к капитализму, а не ненависть к авторам этих учебников…
Однако издать учебник по политической экономии социализма до войны не успели. К этому активно приступили после войны. Проект учебника – его подготовила группа авторов – обсуждался на ноябрьской экономической дискуссии 1951 года. С материалами дискуссии ознакомился Сталин. Он высказал свои «Замечания», которые потом были опубликованы в брошюре «Экономические проблемы социализма в СССР». Эта работа и легла в основу первого, скажем прямо, долгожданного учебника политической экономии социализма. Издали его, если вы помните, в 1954 году… А не хватит ли нам об истории политэкономии говорить? – спохватилась Ирина. – Лучше расскажите о своей диссертации. Она ведь посвящена будущему… Кстати, недавно я натолкнулась в последнем номере журнала «Народное хозяйство» на вашу статью о совершенствовании показателей. Она мне понравилась…
– О, моя тема более чем прозаична. По-научному называется так: «Совершенствование системы показателей планирования и оценки работы производственных коллективов».
– А почему вы говорите, что «по-научному»? Разве диссертации бывают ненаучные?
– Бывают иногда, но их очень трудно сразу распознать: прячутся под наукообразными названиями, а уж стиль такой, что до сути добраться далеко не каждому дано. Вы знаете, как по неопытности я назвал вначале свою тему? Я назвал свою тему так: «Почему: чем дороже, тем лучше?» Меня чуть на смех не подняли… Теперь я понимаю, что это было не совсем серьезно.
– Для диссертации такое название, конечно, несколько странно. А почему вы так хотели ее назвать?
– Под впечатлением момента. Я тогда поставил перед собой вопросы, на которые стремился найти ответ, и прикрепил их над письменным столом. Друзья окрестили листок «поминальником».
– Что же это были за вопросы? Назовите хотя бы те, что помните.
– Да я их все в памяти держу. Потому что на иные все еще ищу ответы. Вот послушайте:
· Почему удорожание продукции содействует выполнению и перевыполнению плана и ведет в передовики, а удешевление ее, наоборот, – к срыву плана и в отстающие?
· Почему удорожание продукции повышает производительность труда, увеличивает фонд зарплаты и сумму премий, а удешевление снижает их?
· Почему предприятиям порой невыгодно осваивать новую технику и товары, которые дешевле и легче уже освоенных?
· Почему зачастую плановые задания не полностью обеспечиваются материальными ресурсами?
· Почему коллективы не заинтересованы в составлении напряженных планов и повышении качества работы?..
– Вопросики, откровенно говоря, интригующие… – покачала головой Ирина, с удовлетворением отмечая про себя глубокое знание предмета собеседником.
– Но они, как видите, отражают суть заголовка, который я определил вначале. А таких «научных» названий, как мне порекомендовали, много, поди в них разберись… Да, собственно, и сделаны они зачастую на одну колодку.
– Вы давно защитились?
– В прошлом году.
– Поздравляю, хотя и с опозданием, – протянула свою ладошку Ирина.
– Наоборот. Еще рано, – сказал с улыбкой Александр, но руку девушки, однако, принял и на какой-то миг задержал в своей горячей ладони. Он понимал, что их встречи чем-то напоминают «интимный семинар», но изменить что-либо еще не решался. Так было обоим легче… Целый час разговора об экономике был естественнее и проще для них, чем одно вот это непривычное пожатие рук…
– Как это понимать – рано? – Ирина осторожно высвободила руку.
– Да ведь моя диссертация еще пока в ВАКе… Полтора года маринуют. А ведь там и сомнений, казалось бы, не должно: диссертация основана на материале, накопленном во время работы в строительстве и на заводе. Я пытаюсь доказать, что показатель «валовая продукция», или, как его именуют, просто вал, непригоден не только для оценки работы производственных коллективов, но и для определения стоимостного объема производства.
– Вал все время критикуют. Неужели от него так много зависит, что ему уделяется столько внимания?
– А мне кажется, что, наоборот, мало – надо бы больше ему уделять внимания, – не согласился Васильев. – Ведь этот показатель, подобно метру или весам, когда речь идет о расстоянии или весе, служит измерителем нашей экономики. Объем производства этот показатель измеряет рублями, которые отражают… расход материальных, трудовых и финансовых ресурсов. В результате складывается такая ситуация: чем дороже продукция, тем успешнее выполняется план. Снизив издержки производства, коллектив может оказаться в экономическом затруднении.
Сейчас, как вы знаете, делают упор на специализацию и кооперирование производства. Многие заводы пятьдесят – семьдесят и более процентов стоимости выпускаемой продукции получают со стороны в виде материалов, полуфабрикатов и узлов. В результате происходит двойной, тройной и даже больший счет стоимости одних и тех же материалов и полуфабрикатов. Чем больше таких поворотов, тем больше получается по отчетам объема производства. Но реальной продукции от этого не прибавляется! Измерение стоимостного объема производства с помощью валовой продукции образно можно сравнить с гирями и метрами, которые в действительности на пятнадцать, а порой на тридцать и более процентов меньше их цифрового обозначения…
– Вот уж не предполагала, что экономика пользуется столь недостоверными измерительными приборами, – искренне изумилась Ирина.
– Тем не менее на базе вала определяется объем производства и темпы его роста. Поэтому коллективам невыгодно отказываться от повторного счета продукции, удешевлять ее – все это ведет к искусственному падению темпов роста производства и производительности труда. Положение усугубляется тем, что показатель валовой продукции постепенно, спонтанно превратился в директивный оценочный показатель. В различных формах вал проник во все сферы нашей экономики: в промышленности – валовая продукция, в строительстве – объем строительно-монтажных работ, на транспорте – тонно-километры, в сельском хозяйстве – валовая выручка, в торговле и снабжении – товарооборот…
Васильев сделал короткую паузу, внимательно взглянул на собеседницу – не утомилась ли слушать? Ирина уловила этот безмолвный вопрос.
– Мне это очень интересно. Продолжайте, пожалуйста.
В скверике, где они сидели, становилось пустынно – город сбавлял свой бешеный ритм, сник поток проносившихся по улицам машин; вечерняя влажная зябкость гнала людей к домашнему теплу, уюту.
Поделиться книгой: