Поиск (Экономическая повесть)

– Совершенно верно. Но самое важное заключается в другом. Показатели должны учитывать специфику и конкретные условия деятельности той или иной организации, а не определяться где-то на верхних этажах хозяйственной пирамиды по единому шаблону для всех и вся. Ведь посмотрите: если бы объединение не гналось за ростом объема в рублях, оно более активно бы выступало за снижение издержек производства. Это позволило бы сэкономить солидную сумму…

В комнату неслышно вошла секретарша Ибрагимова, поставила на стол новую порцию свежезаваренного чая, халву, какие-то восточные сладости. Приветливо улыбнулась и вышла.

Ибрагимов на правах хозяина вновь разлил чай и кивнул Васильеву: продолжай.

– Ну, так вот, Рашид Сулейманович. На мой взгляд, все предприятия и организации нашего объединения должны быть заинтересованы в снижении затрат. Дело стоит поставить так: сумел сберечь народную копейку – получай дополнительное поощрение – какую-то, положим, часть из сбереженных средств. Такое положение поставило бы всех в зависимость от количества и стоимости добытой нефти. И тогда функциональные организации и службы не только не гонялись бы за рублями, но и думали каждый на своем участке, как сократить затраты.

Снабженцы беспокоились бы не об увеличении оборота, а лишь об одном – как не допустить перебоя в работе предприятий и организаций, которые обслуживают. Считаю: совершенно необоснованно определять фонд зарплаты и уровень производительности труда в снабжении по обороту в рублях. Одно дело – переработать на сто тысяч рублей лесоматериалов, и совсем другое – провода из цветных металлов, кабеля, тканей.

То же самое можно сказать и о транспортниках. Меньше всего их заботили бы тонно-километры. На первое место встала бы своевременная доставка всех грузов по назначению.

– Допустим… – Ибрагимов задумчиво покачал головой. – Но это все касается объединений. А как ваши идеи применять на предприятиях?

– Особой разницы я не вижу, Рашид Сулейманович. Там тоже весьма прозрачно просматривается функционалка. Формально все подчиняются первому лицу, то есть директору, начальнику. Но при всем при том возможности для экономического маневра у него весьма ограниченны. Выделяемые предприятию средства, как правило, расписаны по строчкам, и за каждой из них сидит ее телохранитель-функционер. Он и является ее хозяином. Если его строка расходовалась – хорошо работал, а если не истратил отпущенного – плохо! Сверху расписано, сколько надо пустить на рацпредложения, подготовку кадров, технику безопасности, канцпринадлежности… Чем реально располагает единоначальник – так это фондом директора. Это примерно полпроцента от фонда зарплаты. Вот какой рычаг, с позволения сказать, дало ему единоначалие в экономическом плане. Даже элементарных изменений в штатном расписании в пределах отпущенных средств он сделать без райфинотдела не может.

– Что так, то так, – согласился Ибрагимов. – Да вы, Александр Александрович, чаю-то выпейте, – заметив, что Васильев за разговором ни к чему не притронулся. – Халву попробуйте, фундук, все свежее-свежее. Это Фатима постаралась, – с доброй улыбкой заметил он.

– Я так и подумал… Обаятельная девушка. – Александр невольно глянул на дверь.

– И не только обаятельная, но еще и очень серьезная. На третьем курсе института учится. Фатима – дочь моего старого друга. – Ибрагимов погрустнел, потом добавил: – Он на фронте погиб, в самом конце войны, под Прагой. Фатима старшая. Остальные ребятишки еще в школу бегают.

Рашид Сулейманович покачал головой, как бы стряхивая горькие, незаживающие воспоминания.

– Вернемся к нашему разговору, – тихо сказал он. – Так каким же, по-вашему, должно быть единоначалие на предприятии?

– Действительное единоначалие – это не только и не столько право администратора нанимать и увольнять сотрудников. Без экономических рычагов в руках руководителя единоначалие – что ощипанный воробей. Директор предприятия должен быть полным хозяином средств, которые выделяет государство для выпуска определенной продукции. Но в то же время он должен и нести полную ответственность за их рациональное использование…

Отхлебнув немного чаю, Васильев закончил:

– Поэтому, Рашид Сулейманович, я и пытаюсь убедить вас в необходимости реального, а не формального единоначалия. Оно как раз и должно помочь нам улучшить порядок планирования и оценки работы подведомственных предприятий. Разве это нормально, что деятельность нашего ОРСа оценивает Главурс, а снабженцев – Главснаб министерства? Главки присуждают им призовые места победителей, дают премии, а они этим иногда прикрывают недостатки в своей работе. Никто не может лучше оценить работу подведомственных объединению предприятий и организаций, чем само объединение…

Все было окончательно решено: Васильев уезжал в Москву поступать в аспирантуру. Собирался в Москву с двояким чувством. С одной стороны – ехал за знаниями. А с другой – понимал: то время, что отдает учебе, отнимет у него ежедневное общение с живым делом и друзьями. Воскресным днем он сидел в своей скромной холостяцкой квартире, разбирал книги перед отъездом. Он никого не ждал, никого не приглашал – дел еще было невпроворот, и поэтому очень удивился, когда в дверь позвонили… Кто бы это мог быть? Александр открыл дверь и отступил, изумленный:

– Галя?!

Галя Харитонова, раскрасневшаяся, пыталась скрыть свое смущение торопливой и бойкой скороговоркой:

– Здрасьте, Александралексаныч, а я рядом была, шла-шла, дай, думаю, загляну, вдруг дома, чаем угостит…

Васильев отступил в сторону, стараясь выглядеть галантным, повел рукой:

– Да что вы! Милости прошу…

– А чай будет? – уже не так смело, как вначале, щебетала Галя, войдя в комнату.

– Будет чай, и торт, кажется, есть… А вина хотите? Сухое, грузинское… – Он даже губами причмокнул, как бы показывая, что за нектар обещает, и Галя как-то облегченно засмеялась:

– С удовольствием! Тем более грузинское…

Пока кипел чайник, пока Васильев, оттеснив книги, устраивал на столе неумелую сервировку: чашки, разномастные блюдца, половинку торта в картонной коробке, – Галя, стараясь не обращать внимания на его застольные ухищрения, разглядывала книги:

– Сколько их у вас… И все прочли?

– И все прочел…

Он подал книгу в синем переплете и спросил:

– Читала?

Галина взглянула на обложку: Каверин. «Два капитана».

– Да, она мне очень понравилась. Я ее читала, как говорится, запоем. Так интересно!

– Это моя настольная книга, – признался Васильев.

– А вы, кажется, тоже капитан? И тоже отправляетесь в поиск… – Галина подняла бокал. – За успешный поиск третьего капитана…

– А я, Галя, хочу, чтоб ты была счастлива… За тебя!

В оставшиеся до отъезда Васильева дни Галя навещала его допоздна… В один из последних вечеров говорили особенно долго и откровенно. Васильев настоятельно советовал ей поступить в институт.

– Не останавливайся на полпути, Галя. Ты молодая, умная, красивая. У тебя все впереди. Поступи обязательно. Чем выше человек восходит в познаниях, тем шире открываются ему виды, так утверждал Радищев, один из великих умов России.

– Обязательно поступлю…

– Советую пойти в пищевой, но не на технологический факультет, а на экономический. Технологию ты знаешь, новое – изучишь на практике, а экономический поможет тебе взглянуть на жизнь по-новому…

•

Вдруг настойчиво зазвонил телефон. Васильев с неохотой поднял трубку.

– Срочно приезжай! – услышал он голос Давиташвили. «Чего это ему вздумалось, – размышлял Васильев. – Знает ведь, что я занят сборами…»

Еще не успел Васильев подать руку секретарю парткома, как тот без предисловия сообщил:

– Сегодня нас будут слушать в райкоме. На заседании бюро. Скоро поедем…

– А я при чем? – ничего не понял сразу Васильев. – У меня же билеты на руках, вы знаете.

– Вот и прекрасно, – с заметной иронией в голосе произнес Давиташвили. – На дорогу душ холодный… Полезно будет.

– Да что случилось-то в конце концов?!

– А ничего особенного! В райкоме будут разбираться, как мы с твоей помощью успешно выполняем план… Вот и все. – Секретарь парткома нервно походил по кабинету, постоял в задумчивости у окна. Васильев не видел таким его никогда. Значит, дело серьезное.

– Турский написал письмо в райком, – уже спокойно начал Давиташвили. – На твое предложение насчет создания цеха легких металлоконструкций он посмотрел иначе, чем остальные… Турский считает, что все это предпринято тобой только ради собственной карьеры. Чтоб, дескать, тресту дали первую категорию, ввели новую должность заместителя управляющего. Словом, автор письма представил дело так: ты хотел большого портфеля и ты его добился вот таким путем – за счет создания нового цеха. Ну, естественно, что он против повторного счета продукции. Привел все расчеты, все подсчеты – сколько государству убытка принесла твоя идея…

– Так ведь тогда Турский поддержал организацию цеха… – Васильев даже привстал от возмущения. – И потом, если он видел какие-то финансовые нарушения, почему же сразу не забил тревогу?!

– Он ждал, когда ты соберешь чемодан в аспирантуру, – невесело пошутил секретарь парткома. – Нам пора ехать, однако.

…Уже по тому, как сдержанно-холодно встретили трестовских члены бюро, Васильев понял: выдадут на всю катушку.

– Ну, что, товарищи, начнем, – поднялся секретарь райкома. – Мы не стали создавать специальную комиссию, чтобы проверить факты, о которых нам сообщил главный бухгалтер треста – руководители полностью признают, так сказать, их наличие. Они поддались соблазну легко и безболезненно выйти из прорыва, пошли на поводу у Васильева, которому пришла в голову идея, я бы сказал – авантюристическая идея, вести двойной счет продукции. Я слышал, что вы собираетесь на учебу – это правда? – неожиданно спросил секретарь.

– Да, поступаю в аспирантуру…

– Вы что же, собираетесь учить потом студентов, как по три раза включать в план стоимость одних и тех же изделий? – усмехнулся секретарь, окинув взглядом сидящих за столом.

– Зачем же их учить? Эту арифметику знает на заводе каждый пэтэушник…

Члены бюро переглянулись, недоуменно пожали плечами.

– Какую арифметику вы имеете в виду?

– Не мы первые ее придумали, – заявил Васильев. – Ведь трубы и металл, которые мы используем, вначале были рудой, коксом и так далее. Их стоимость повторялась в чугуне, чугуна – в стали, а стали – в прокате. Как видите, до поступления на наш завод стоимость материалов уже включалась в план по крайней мере три раза…

– Значит, вы считаете вполне нормальным, что опоры для линий электропередачи общей стоимостью восемь миллионов рублей включены в план дважды?

– Думаю, что стоимость сильно занижена…

– Даже так?!

– Да, занижена. Цех легких металлоконструкций, о котором речь идет в письме, выпускает опоры для шестикиловольтных линий электропередачи и телефонных линий. Его продукция составляет в среднем одну четверть всего заводского объема. Опоры же для тридцатипяти- и стадесятикиловольтных ЛЭП, все трансформаторные подстанции и остальные виды изделий изготавливаются в других цехах завода и отправляются в СМУ. Их стоимость включается в план и на заводе, и в стройуправлении. Поэтому я считаю, что сумма повторного счета занижена. На самом деле она больше, чем указано в письме, примерно раза в четыре.

– Вы представляете себе, что это самый настоящий обман государства? – спросил кто-то из членов бюро.

– Система неоднократного повтора стоимости многих изделий узаконена действующими инструкциями, и нарушать ее никто не имеет права, – твердо ответил Васильев.

Участники заседания задвигали стульями, стали тихо переговариваться друг с другом.

– Чистая демагогия, – послышалась реплика из группы приглашенных.

Стали выступать. Мнения членов бюро сходились: в тресте сознательно пошли на завышение объема работ.

– Думаю, что дело тут ясное: руководители треста встали на легкий путь достижения славы, – жестко сказал секретарь райкома. – Все они заслуживают серьезного наказания. А Васильев, как видите, так и не понял своей вины. А скорее всего – не захотел понять. Предлагаю к нему применить крайнюю партийную меру – исключить.

Его поддержали. Единодушно проголосовали и за строгие выговоры остальным: управляющему, секретарю парткома.

Так бы и кончилось все, но уже после голосования слова попросил Давиташвили.

– Извините, что нарушаю регламент, – сказал он. – Но я буду краток. Товарищи члены бюро! Считаю, что партийную ответственность должен понести и автор письма.

– За то, что вынес сор из избы? – перебил его секретарь райкома.

– Нет, не за это. За то, что на трестовском партактиве согласился на создание цеха, а теперь выступает в роли разоблачителя! Почему же он, как страж финансов, не пресек сразу безобразие? Почему же подписывал отчеты, если считал их липовыми? И потом: Турский обвиняет Васильева в карьеризме – он-де, мол, рвался к креслу заместителя управляющего. А между тем у нас есть письменная просьба Васильева не назначать его на эту должность! Он на учебу собирался еще тогда… Вообще считаю, если бы заместителем управляющего стал Турский – а его кандидатура тоже обсуждалась у нас, – то не было бы и письма в райком.

Неожиданное выступление Давиташвили возымело свое действие. После короткой, но жаркой дискуссии все сошлись на одном решении: объявить «строгача» и автору письма.

Сразу же после заседания бюро Васильев написал апелляцию в горком партии, в результате проверки которой все взыскания отменили, так как было установлено, что расширение повторного счета процесс закономерный. Васильев, покидая теплые южные края, был в этом уверен. Но не такого он ждал прощанья с Закавказском, который стал для него второй родиной. Совсем не такого…

На следующий день Галина вместе с друзьями Васильева пришла на вокзал проводить его в Москву. Началась новая полоса его жизни и поиска…

Невыразимая нелепость

Давно схлынул поток первых посетителей. Близился вечер, уже расходились и те, кто пришел после обеда. Это самое лучшее время в первой читальне страны, в крупнейшей из ее трехсот пятидесяти тысяч библиотек. Стихнет шелест страниц, приглушенные разговоры, а если кто и пройдет мимо столика, то шаги – будто через комнату спящего человека. А уж как в городе зажгут фонари, это огромное здание вновь заполнит поток посетителей.

Посмотрев на часы, Васильев закрыл книгу, решительно встал и быстрым шагом направился в регистратуру. У самого входа он столкнулся с Егоровым.

– Я ему названиваю, всех знакомых на ноги поднял, а он тут в книгах закопался. А ну-ка дай посмотреть, что ты читаешь, когда на душе черти канкан пляшут, – протянул руку Егоров.

– О-о… «Жизнь двенадцати цезарей». С древними советуешься? Это полезно…

– Не тяни, говори, – оборвал его Васильев.

– Пойдем присядем, – взяв под руку Васильева, Егоров направился к свободным креслам в углу маленького овального зала.

– Ты не волнуйся. Я и стоя выдержу твое сообщение. За полтора года канители я настроился на худшее, – усмехнулся Васильев. И тут же спросил: – Провалили?

– Не совсем, – усаживаясь в кресло, ответил Егоров.

– Как это понимать?

– Не расстраивайся, операция провала твоей диссертации, считай, сорвана. Я уверен: все будет в порядке.

– Откуда такая уверенность?

– Как ты и предполагал, организатором канители стал Арханов, – начал Егоров свой рассказ о заседании экспертной комиссии ВАКа. – Чтобы задать тон обсуждению, он выступил на заседании первым. Почти сразу заявил: уровень твоей диссертации ниже всякой критики, в практическом отношении никакой ценности не представляет. Договорился до того, что, дескать, отдельные положения диссертации просто несовместимы с марксизмом… Но тут, извиняясь, перебил его мой шеф, которого я посвятил во все подробности твоих взаимоотношений с Архановым. Так вот шеф его спрашивает: «Скажите, дорогой Георгий Иванович, а почему на ученом совете во время защиты диссертации вы говорили о высоком теоретическом уровне и большой практической ценности работы Васильева? Как понимать прямо-таки противоположную оценку одного и того же научного труда? И кстати, это не тот ли Васильев, которому вы во время защиты своей докторской выражали сердечную благодарность за помощь в сборе материала?..» Расчет шефа был верным. Остальную часть выступления Арханов посвятил оправданию своего поведения. И тогда председатель попросил шефа и еще одного члена совета основательнее ознакомиться с твоей работой и на следующем уже заседании решить ее судьбу…

– Огромное спасибо тебе, Андрюша, за такую заботу и поддержку, – растрогался Васильев.

Они еще немного поговорили, потом Егоров заторопился, чтобы успеть просмотреть заказанную литературу, а Васильев направился к выходу. «Диссертация Арханова, в которой он пытается подвести научное обоснование отжившим, расточительным методам хозяйствования, проходит на ура! Мою же попытку показать все изъяны этих методов на словах все признают, одобряют, а на деле столько преград выставляют, – размышлял он. – Особенно обидно, что делается это зачастую не в честной, откровенной полемике на трибуне, а за кулисами. Там бросили реплику, тут высказали сомнение, и вот чьи-то слова уже обросли всякими домыслами и стали „общественным“ мнением».

Мысленно возвращаясь к своей работе, Васильев подумал: сколько еще возникнет трений по мелочам – никому не нужных, амбициозных, связанных с позицией, точкой зрения, уже однажды кем-то занятой, незаметно утвердившейся либо навязанной, а потому долгие годы господствующей, хотя и далеко не самой верной, не говоря уж о ее прогрессивном, новаторском содержании – оно, как правило, отсутствует начисто. Сколько черной, именно черной, а не черновой работы добавляет эта снобистская, эта околонаучная, конъюнктурная возня, сколько она отнимает здоровья и творческих сил…

«Все. Хватит об этом!» – Васильеву хотелось сбросить с себя груз неприятных мыслей, напрочь освободиться от внутреннего, потайного брюзжания…

•

Александр положил номерок на плоский барьер гардероба. Слева к барьеру прилип еще номерок… «Она, – вспыхнуло в его сознании. – Но кто же она? Какие мы все книжники, однако. Только нужный абзац, только нужная мысль, только искомый ответ в „айсбергах“, „эльбрусах“ и „монбланах“ разложенных на столе монографий… А рядом с тобой такая девушка…»

– Товарищ… Возьмите пальто…

Гардеробщица выжидающе смотрела на него. Он извинился, подхватил свое легкое серое пальтишко, удобное для слякотной московской погоды…

А вот и она принимает пальто. Воротник и шапка – модный длинный мех…

– Позвольте помочь? – Откуда эта легкость пришла к нему? Больше года видел Васильев за своим постоянным столом в аспирантском зале Ленинки одну и ту же соседку, а вот не мог преодолеть в себе скованности, чтоб когда-нибудь сказать девушке что-то, кроме обычных приветствий, завязать непринужденный разговор – язык словно деревенел при встрече с ней. Лицо ее он узнал бы и из тысячи, доведись встретиться в городе. Узнал бы… А вот оно рядом.