Помоги проекту - поделись книгой:
– Идет, – согласился Комаров.
Они вышли из Дома ученых и не спеша двинулись по Кропоткинской…
Закон вредности
После женитьбы Васильев переехал к Ирине, которая жила с мамой в двухкомнатной квартире, выходящей окнами на сад «Аквариум». Молодоженам нравилась их чистенькая уютная комнатка. У Васильева сразу сложились добрые отношения со своей тещей. Кто бы ни приходил к ним в гости, хотя это было очень редко, замечали искреннее радушие, теплоту обитателей этой старой московской квартиры.
Вот и в тот вечер, когда они привели к себе Комарова, мама Ирины сразу захлопотала об угощении, посоветовала гостю «чувствовать себя как дома».
– Но не забывать, что находишься в гостях, – дополнил он ее с улыбкой.
Что же касается дочери Васильевых, то она особого интереса к гостю не проявила. Пятилетняя Оля забралась на диван и старательно разрисовывала цветными карандашами светлые обои. Это было, судя по всему, ее привычным занятием: почти вся стена на высоте ее роста была «украшена» смешными человечками, сказочными домиками, какими-то странными, похожими на морковку фигурками, очевидно, изображавшими космические корабли.
Григорий полюбовался Олиной «фреской» и немного удивился спокойствию родителей и бабушки, не «замечающих» своеобразного оформления гостиной.
– Должен же быть в семье творческий человек, или, как их теперь именуют, интеллектуал, – шутливо заметила Ирина и отправилась готовить ужин…
За столом разговор будто по инерции зашел о встрече в Доме ученых.
– Извините за любопытство, Ирина Терентьевна, а как вы относитесь к Кузнецову как человеку? – спросил Комаров. – Я видел, вы с ним очень мило беседовали после встречи.
– Мне он нравится. Человек очень приятный, остроумный собеседник. Слава, конечно, на него подействовала… Он честен, безусловно, и говорит то, что думает. Вот идеи его – вздорные, а ведь он твердо убежден в их будущем. И настаивает-то он на их воплощении искренне, бескорыстно. Пока, по крайней мере…
– Как это пока?
– Ну знаете, как бывает… Выскажет ученый какую-нибудь мысль. Его похвалят, начнут проповедовать его идеи. Он возомнит себя пророком, открывшим новые горизонты, создаст свою школу. Ученики, приверженцы… И если даже сам поймет, что его мысли абсурдны, то не всегда смелости хватит это признать. Слишком все далеко зашло уже – степени, титулы, должности.
– Да, пожалуй, вы правы, – согласился Комаров и, обернувшись к Васильеву, озорно улыбнулся: – Тебе-то, Александр, не грозит спокойная «лавровая» жизнь. Уж больно горячи те проблемы, которые тебя интересуют!
Разговор о науке затянулся.
– А не хватит вам, друзья, экономическую пластинку крутить? – решительно вмешалась в беседу на правах хозяйки Ирина. – Расскажите лучше, Григорий, о своей сибирской жизни.
– Да что там рассказывать? Сибирская жизнь – здоровая жизнь, – попробовал отшутиться он, но все же поведал об интересной работе в сибирском академгородке.
В какой-то момент он неожиданно поднял взгляд на стену и спросил у Ирины:
– Я вот все собираюсь вас спросить: кто этот генерал на фотографии? – Григорий показал на большой портрет в скромной темной рамке. – Сколько у него орденов…
– Это мой папа.
– А ты с ним знаком? – спросил Григорий у Васильева.
– Нет, к сожалению, не застал. Он умер еще до нашего знакомства. А вот биографию его хорошо знаю.
Терентий Петрович был ровесником века, потомственным уральским рабочим. В партию вступил в год революции, в двадцать лет стал комиссаром полка на Дальнем Востоке, потом – дивизии. А в годы коллективизации работал секретарем одного из райкомов партии на Кубани. Потом снова армия, война. Так и умер, не дожив до отставки…
– Да, богатая боевая биография. А впрочем, нет – для тех лет, наверное, вполне типичная. На таких людей многое история возложила: они и войну на своих плечах вынесли, и мирную жизнь налаживали…
– Ты прав, Григорий. А теперь эти люди, к сожалению, от нас уходят. И экономику нам дальше развивать… А что я опять возвращаюсь к «запретной» теме?.. Вот посмотри – еще интересная фотография. Узнаешь?
– Постой, постой… Очень знакомые лица.
– Раскова и Гризодубова. Они сняты вместе с отцом Ирины – он участвовал в их поиске, когда случилась вынужденная посадка при перелете…
Ирина поставила на столик чай и только что испеченное на скорую руку печенье. За чаем разговор перекинулся на общих знакомых.
– А что слышно о Денисове? – поинтересовался Комаров.
– Он же в твоих краях обитает, – ответил Александр.
– Интересно, куда его занесло?
– Сейчас он, кажется, не то в Томске, не то в Иркутске. В политехническом преподает.
– Он так и не защитился? – Григорий живо вспомнил Илью Денисова: чуть рассеянного, неустроенного, но открытого и веселого парня.
– Увы, пока нет, – вздохнул Александр. – Водка помешала. Диссертацию завалил, нажил кучу неприятностей на работе. Жена несколько раз от него уходила. Он нам иногда позванивал. Помнишь, Ириша?
– Что-то давно его не слышно, – заметила жена.
– У него все сейчас налаживается. Бросил пить. Был здесь как-то проездом. В институте встретились, я там на защите докторской оппонентом выступал. Так он даже от банкета отказался. Все, говорит, – завязал, диссертацию заканчиваю. Дай-то бог…
– А Лазарева в какие края судьба забросила, не знаете? – продолжал выспрашивать Григорий.
– Женьку-то? – переспросил Васильев. – Да здесь он, у нас в газете редактором отдела работает.
– Да ну! – изумился Комаров. – А как же он московскую прописку получил?
– Если ты помнишь, он снимал комнату у одинокой старушки. Так вот она оформила его опекуном, и это дало ему прописку. Хозяйка уже несколько лет как умерла, теперь за ним осталась ее квартира.
– Он встречался тогда со студенткой, по-моему, Викторией звали. Очень красивая девушка. Они поженились?
– Нет, он привез жену из деревни. Родственники для него там приглядели невесту.
– Да, а Павел-то где работает? – спохватился Григорий. – Ты сказал, что он в командировке.
– Ну да. В составе делегации отбыл, как говорится, с дружеским визитом в Берлин. Вернется через неделю. Может, ты его еще и застанешь.
– Насколько я знаю, он увлекся общественной работой, завалил диссертацию и вернулся в свое министерство начальником отдела планово-экономического управления. Как-то я спросил его: для чего, мол, все это. Он, помню, так вычурно выразился! Для завершения практически полезной диссертации на базе теории, полученной в аспирантуре, говорит.
– Все верно, – подтвердил Васильев. – Но когда все это было, Гриша? Павел слов на ветер не бросает. После этого он успешно защитился, работал начальником главка, секретарем парткома министерства, и года два, наверное, прошло, как его избрали секретарем райкома партии. Я все забываю о твоем долгом отсутствии…
Григорий удивленно покачал головой, обрадовался:
– Ну, Павел, молодец. Хотя все закономерно. Я помню, каким он в институте был комсомольским вожаком: не формальным, а настоящим – всегда поймет, поможет, если надо. Да и дома-то у него как хорошо всегда было! Помнишь?
– Еще бы не помнить… Этот дом всех притягивал как магнит. Мы с Ириной у них по-прежнему часто бываем. Могу тебе сказать, что инициатором встречи молодых ученых стал именно Павел…
Воспоминаниям, казалось, не будет конца. И никто этим не тяготился. Васильев и Комаров, люди вечно занятые, по-настоящему увлеченные делом, неожиданно вдруг открыли для самих себя, как бывает хорошо посидеть вечером со старым приятелем, вспомнить былое, старых друзей.
В соседней комнате давно уже спала Оля, женщины тихо позвякивали посудой на кухне, а друзья, не замечая времени, все говорили и говорили.
Наконец, взглянув на часы, Григорий заторопился и, не слушая уговоров Васильева посидеть еще хоть полчасика, сказал:
– Пора трогаться. А то еще в гостиницу не пустят.
– Я тебя провожу, – одеваясь, сказал Александр, – и прослежу, чтобы ты не остался без крыши над головой.
До гостиницы было близко – три остановки на троллейбусе. Давно уже схлынули вечерние потоки людей, обычно заполняющих после спектаклей ярко освещенную площадь Маяковского – пожалуй, самую театральную из всех площадей Москвы.
Добродушно поглядывая на обнявшуюся впереди молодую пару – единственных, кроме них, пассажиров троллейбуса, Александр наконец задал вопрос, который вертелся у него на языке весь вечер:
– Ну а ты, Григорий, не женился?
Первая жена Комарова, переводчица по профессии, отказалась уехать вместе с ним из Москвы. Они были женаты несколько лет, жили, как всем казалось, очень дружно и вдруг… Григорий тогда еще пытался шутить: «Я же не декабрист, добровольно еду, вот жена и не едет за мной в Сибирь». Он еще верил, что это решение не окончательное – вот он поедет, устроится, найдет для жены интересную работу, и все станет на свои места. Вышло иначе… От общих знакомых Васильев слышал, что жена Комарова вышла замуж то ли за своего бывшего профессора, то ли за писателя.
– Да нет, не женился, – помрачнел сразу Григорий. – Сам знаешь, обжегшись на молоке… А я-то уж обжегся… Завидую я тебе, Александр, повезло, что и говорить.
Когда друзья стали прощаться у гостиницы, Комаров сказал:
– У меня есть к тебе просьба.
– Какая?
– Выбери время и расскажи мне о своей поездке в Югославию. Я бы очень хотел подробнее узнать, что собою в жизни представляет их система самоуправления.
– А ты не был в Югославии?
– Пока нет.
– Я с утра должен поехать в редакцию. Если можешь, приезжай к десяти часам. Мы поговорим и с двенадцати, как и договорились, отправимся в культпоход… по старым московским адресам.
– Добро!
– Тогда до завтра!
Когда Комаров появился в кабинете Васильева, тот говорил по телефону, и потому ритуал приветствия происходил одними жестами: молча пожали друг другу руки, Васильев взглядом указал другу на кресло у приставного столика.
Освободившись, хозяин кабинета сразу предложил:
– Если не возражаешь, то я вкратце познакомлю тебя с историей газеты.
– Нет, конечно.
– Тогда пройдем в наш микромузей.
Они вошли в большую светлую комнату. Ее стены были увешаны увеличенными фотографиями, а полки заставлены многочисленными подарками и сувенирами. Васильев дал время гостю осмотреться, а потом как заправский гид начал:
– Вот перед тобой первый номер газеты «Экономика и жизнь». Он вышел в 1918 году. Внимательно просматривая старые подшивки, я все время убеждаюсь в справедливости выражения: «Газеты пишут историю». Я бы назвал их еще и путеводителем в истории. Ведь на газетных страницах отражены в первую очередь те события, которые в свое время были наиболее важны. Они поданы на первой полосе. Набраны крупным шрифтом. К иным из них даны комментарии. Словом, читаешь старую газету и оцениваешь дела давно минувших дней с позиции того времени. Это так интересно!
В нашей газете активно сотрудничали видные публицисты, партийные и хозяйственные деятели, известные ученые и писатели, соратники Владимира Ильича Ленина. Вот перед тобой портреты многих из них.
– Кржижановский, Калинин, Ногин, Куйбышев, Красин, Чубарь, Губкин, Демьян Бедный, Струмилин, – читал вслух Комаров.
– В грозные дни гражданской, в тяжкие времена индустриализации и коллективизации, – продолжал Александр, – наша газета регулярно освещала положение дел в народном хозяйстве. Поблекшие полосы того времени представляют собой летопись хозяйственных успехов и побед, невзгод и трудностей на пути строительства первого в мире социалистического государства. Все писалось по свежим следам. Обрати внимание. Это первомайский номер за 1930 год. В нем помещена серия материалов, посвященных окончанию строительства Туркестано-Сибирской дороги. Демьян Бедный публикует свою знаменитую поэму «Шайтан-Арба». Хочешь, прочитаю? Вот послушай:
Когда Васильев закончил увлеченный рассказ об истории газеты, Комаров заметил другу:
– Я вижу, ты серьезно «заразился» журналистикой.
– Думаю, что это увлечение, как сказал первый марксист России, «надолго и, может быть, навсегда!».
– Что-то я подзабыл, по какому поводу эти слова были сказаны…
– Ты знаешь, что Плеханов к революции 1917 года отнесся с недоверием и непониманием, пытался доказать, что Россия «не созрела еще для социалистической революции». Но на предложение эсера Савинкова возглавить правительство, которое белогвардейцы надеялись создать после подавления революции, Плеханов ответил: «Я сорок лет своей жизни отдал пролетариату, и не я его буду расстреливать…» Когда же люди из окружения Плеханова стали предрекать Советам скорый конец, он в серьезной задумчивости пророчески сказал: «Большевики взяли власть надолго и, может быть, навсегда!»
Вернувшись в кабинет Васильева, друзья, с удовольствием отхлебывая из чашечек кофе, еще немного поговорили о газете, а затем Александр протянул Комарову массивную книгу:
– Возьми. Перед отъездом вернешь.
– А что это за трактат?
– Это «Хроника о рабочем самоуправлении», изданная недавно в Белграде на русском языке. Здесь подробно дается описание югославской системы самоуправления. Поэтому я коснусь только основных ее положений.
– Ты когда вернулся оттуда?
– Недели две назад. Но я ездил туда и раньше. Было много разных встреч, разговоров. И всегда я чувствовал доброе, порой просто душевное отношение к советским людям. Югославы хорошо помнят огромный вклад нашего народа, наших воинов в разгром фашистской Германии. Ты знаешь, что и Югославия немало сделала для победы. Миллион семьсот тысяч югославов погибло во второй мировой войне. Когда едешь по стране, то на пути встречается много братских могил, памятников… И всюду цветы…
Но поговорим о системе управления. До 1950 года в Югославии существовала система управления народным хозяйством, которая сейчас в официальных документах и в экономической литературе этой страны именуется «административно-бюрократическим» или «государственным» социализмом, а зачастую просто «этатизмом».
– Что представляет собой «этатизм»?
– Это понятие не имеет буквального перевода. Оно происходит от слова «etat», что по-французски означает «государство». По смыслу этатизм – это государственное управление народным хозяйством. Ликвидация этатизма, согласно югославской трактовке, означает «высвобождение народного хозяйства из-под влияния государства». «Мы отказываемся от этатизма, – говорил Иосип Броз Тито, – потому что он оказался неспособным разрешить общественные противоречия и проблемы эффективного развития…» В 1950 году был принят закон о передаче в «непосредственное ведение рабочих коллективов» фабрик, заводов, железных дорог и других производственных объектов, включая торговые предприятия. Для управления ими созданы рабочие советы.
– Туда избирают только рабочих?
– Нет, конечно. ИТР и служащих и прежде всего директора.
В книге, которую я тебе предложил почитать, в частности, говорится, что «сама идея об управлении рабочих фабриками содержала в себе отрицание существовавшей тогда административно-централистской системы управления хозяйством. Им все было запланировано сверху. Дирекции предприятий получали от государственных органов задания. В таких отношениях новоизбранным рабочим советам, по существу, нечего было делать…»
Поэтому прежде чем закон о рабочем самоуправлении стал «работать», правительству пришлось принять еще несколько постановлений и нормативных актов, направленных на предоставление предприятиям свободы. Это, естественно, ослабляло, а порой и устраняло централизованное управление. Хотя теоретически стоит задача: сочетать плановое руководство с рыночным регулированием. Некоторые руководители и экономисты говорят: «Мы не должны относиться к рынку как к всемогущему механизму» – и призывают «к сознательным действиям на основе самоуправления, где бы рынок служил полем для соревнования».
Васильев взял со стола листок, просмотрел его и продолжил:
Поделиться книгой: