Помоги проекту - поделись книгой:
– А нет ли у вас такой статистики до сорока лет? – поинтересовалась женщина из президиума.
– До сорока лет отдыхают не в санаториях кавказских минеральных вод, а на море. И пьют не нарзан… – шуткой ответил председатель вместо Петрова.
– До войны в санаториях заботились о повышении веса многих отдыхающих, а теперь – об отвесах. Да, да, об отвесах, – повысил интонацию Петров. – И учет такой ведут. В прошлом году в Кавказске отдыхающие оставили девятьсот тонн. В среднем получается по восемьсот шестьдесят граммов на человека. Ближайшая задача – удвоить отвесы! Хорошо бы помогло этому увеличение выпуска низкокалорийных хлебобулочных и кондитерских изделий, овощных блюд, соков, компотов, томатов, то есть всего того, от чего ныне пищевики отмахиваются как черт от ладана…
– Простите, Иван Дмитриевич, что прерываю, – поднял вверх карандаш председатель. – Ваше время, увы, истекло, но говорите вы очень интересно, и нам хотелось бы услышать хотя бы в общей форме ваши рекомендации по устранению «хлебного» противоречия.
– Я, конечно, размышлял об этом… – продолжал Петров. – По-моему, не надо планировать рост производства и продажи хлеба. Премии продавцам платить не за увеличение оборота, а за строгое соблюдение утвержденного ассортимента. Считаю, что работу хлебных комбинатов стоит оценивать в зависимости от того, как они выполняют заказы торговли по количеству и по ассортименту. Что касается фонда зарплаты и производительности труда, то их следует определять по трудоемкости выпущенной продукции. Думаю, что эти меры сведут на нет «хлебные» противоречия…
И в заключение, товарищ председатель, несколько слов по поводу вашего вопроса: почему большие вложения в непроизводственную сферу пока не дают желаемого результата? На мой взгляд, основная причина в том, что господствующий в сфере производства рублевый вал здесь копируется в худшем виде. От невыгодных услуг предприятия быта отказываются под самыми благовидными предлогами, а зачастую предлагают заказчику неприемлемые сроки исполнения. Осенью мне потребовалось погладить пальто. Я объехал десятка два мастерских – и всюду один ответ: «Не принимаем!» А ведь еще недавно это делалось в любом ателье. Тогда я поехал в управление бытового обслуживания и спросил: почему мне отказывают? Там ответили, что ателье специализированное и оно не занимается глаженьем. «И кто же теперь должен гладить?» – спросил я. Называют ателье на Ленинском проспекте. Но я и там был. Слышу: они не имели права отказать, мы сейчас позвоним, отругаем их… После звонка у меня, что называется, со скрипом взяли пальто сроком… на восемь дней. Видимо, все же надеялись – откажусь. Ведь холода начались.
Еще пример из непроизводственной сферы. Во время сбора материала для диссертации в Северокавказске в воскресный день пошел прогуляться и у Красных камней решил сфотографироваться. Фотограф сначала сфотографировал две пары и меня, а затем всем начал выписывать квитанции. При этом выяснилось, что размер снимков только восемнадцать на двадцать четыре и количество их шесть штук.
– Сделайте, пожалуйста, нам девять на двенадцать, – попросили впереди стоящие юноша и девушка.
– У нас это не принято, – коротко ответил фотограф.
– Но ведь восемнадцать на двадцать четыре не войдет даже в конверт…
Когда я получил фото, невольно подумал: для удовлетворения моей потребности достаточно было трех снимков размером девять на двенадцать. Для этого потребовалось бы фотобумаги в двенадцать раз меньше.
Что кроется за этими фактами? Почему пальто невыгодно гладить? Копеечная работа! Именно в этом и кроются ответы на многие ваши, Сергей Илларионович, «почему». Вот если бы вы попутно с глажкой заказали пришить к пальто воротник подороже! Тогда бы милости просим! Почему невыгодно делать маленькие снимки и небольшим количеством? Потому что одинаковое количество трудовых затрат давало бы в десять раз меньше рублей для плана. Иначе говоря, все негативные моменты погони за планом в рублях в непроизводственной сфере проявляются еще острее и нагляднее для каждого потребителя услуг. О какой эффективности может идти речь, если возрастающие объемы плана в рублях от достигнутого уровня толкают на расточительство материальных ресурсов.
Благодарю за внимание!
– Молодец! – отозвались несколько человек, когда Петров шел на свое место.
С молотка!
– Товарищи, – поднялся председательствующий, – Владимир Михайлович Бельский прислал уже вторую записку. Просит дать ему слово вне очереди…
– Да. Я прошу поскорее дать мне слово… – тоже поднялся со стула Бельский – кругленький, среднего роста человек с глубокой пролысиной на голове, с узкими глазками-щелочками за массивными очками в роговой оправе. Весь он был какой-то воздушный, легкий и подвижный; многие коллеги часто подтрунивали над ним, называя его не Бельским, а Беленьким – это, мол, больше подходит к его облику.
– Нет возражающих? Ну что ж, прошу… Послушаем, товарищи, профессора Бельского. Да, кстати, пользуясь случаем, я хочу поздравить вас, Владимир Михайлович, с успешной защитой докторской диссертации.
Аплодисментов не последовало. Многие переглянулись, зашептались. Егоров наклонился к Ирине:
– Я его всегда считал доктором, он ведь давно профессор!
– А чего здесь удивительного? Он – один из тех, кого мы в обиходе называем «яловыми» или «юбилейными»…
Венидиктов, поняв реакцию зала, спросил Бельского, который стоял уже за трибуной:
– Сколько же вы, Владимир Михайлович, были профессором без докторской степени?
– Почти тринадцать лет… – ответил он, немного смутившись.
– Период, скажу я вам, – врастяжку произнес Венидиктов. – Пожалуй, вы побили все рекорды, если не считать тех профессоров, которые даже не ставят перед собой цели «разродиться» докторской… Но у вас-то, по-моему, давно были возможности стать доктором.
– Когда уходил из вашего института в заочный, рассчитывал, что прибавится свободного времени. Но ведь не зря говорят: хорошо там, где нас нет. Столько навалилось заданий и поручений, потом пошли неурядицы на кафедре… Работу долго не удавалось завершить, хотя в основном она давно была готова. – Он чуть помедлил и улыбнулся: – Благодарю вас за поздравление… Столь позднее, к сожалению.
Венидиктов кивнул головой и объявил:
– Итак, слово среднему ученому Бельскому Владимиру Михайловичу.
– То есть… – растерялся Бельский. – Это в каком же смысле?
– Ну, во-первых, вы сейчас уже не кандидат и, пока не состоялось решение Высшей аттестационной комиссии, – еще не доктор. А во-вторых, за сорок лет, насколько я знаю, вам уже давненько перевалило, а к шестидесятилетнему рубежу вы еще не добрались. Поэтому и молодым вас можно назвать с большой натяжкой, а в старики еще рано записываться. Так что куда ни кинь – кругом середина!..
Шутка пришлась по душе ученым. Они захлопали в ладоши.
– А я уж подумал – в другом смысле…
– Вы, видимо, подумали, средний – значит не выдающийся. Да, подозревать вас, Владимир Михайлович, в скромности, право же, грешно.
– Что поделаешь, дорогой Сергей Илларионович, сам себя не похвалишь, другие могут и не догадаться. Как говорят французы, селяви… Я почему так настойчиво просил слова-то? Мне показалось уместным высказать свои соображения именно сейчас, после только что выступивших ораторов. Мне совершенно не понравилось, что такие приятные молодые люди как-то уж очень просто, с маху, отвергли серьезные предложения, сделанные Генрихом Яковлевичем Кузнецовым. Егоров даже заявил, что эти предложения отрицают централизованное планирование. Такими фразами, простите, нельзя разбрасываться… Если вы и считаете, что Кузнецов игнорирует централизованное планирование, то объясните, почему это происходит?
Вновь послышался голос Венидиктова:
– Уважаемый Владимир Михайлович! Не могу не вмешаться, уж извините. Думаю, мы уйдем в сторону, если будем здесь обсуждать брошюру Генриха Яковлевича. Наша встреча нацелена на более широкий круг вопросов.
– Согласен с вами, Сергей Илларионович. Действительно, это не обсуждение предложений Кузнецова. Можно, конечно, обойти вниманием его брошюру. Однако позвольте мне закончить мысль: его рассуждения о рынке в социалистическом обществе я считаю смелыми, глубокими, новаторскими! Просто так отмахнуться от предложений молодого ученого было бы непростительной ошибкой. Они, поверьте, я не преувеличиваю, еще послужат серьезным вкладом в развитие теории и практики социалистического хозяйствования.
Здесь приводилось немало курьезных примеров из практики. Говорилось о противоречиях при социализме: да, как ни печально, интересы отдельных коллективов и общества в целом не всегда совпадают. Вместе с тем, признать эти противоречия – это лишь продвинуться на полшага вперед! – набирал «ораторские обороты» Бельский. – Главное – устранять эти противоречия! А как их устранять? Никто, к сожалению, кроме Кузнецова, не предложил кардинальных средств…
Такое заявление кое-кому показалось неэтичным. Зал загудел:
– Что это за средства такие?!
– Они указаны в брошюре Кузнецова, а также в работах других авторов, которые предлагают сделать прибыль главным показателем! – воскликнул Бельский. – Походя отвергать эти предложения нельзя! Слишком дорого нам обходится невнимание к показателю прибыли. Здесь упоминался фельетон «Тайна пропавшего города». Разве он не подтверждает правоту Кузнецова? Убытки только одного экономического района привели к потере целого города – такова цена игнорирования прибыли. Могу вам напомнить о фельетоне «Премия под занавес». В нем рассказывалось, как прекрасные ткани, предназначенные для женского платья, пустили на занавески ради премии. Такое предприятие по законам логики должно было вылететь в трубу! Но вот в чем заключается беда – превратив красивую ткань в занавеси, предприятие, наоборот, оказалось в лидерах. Закрывать надо подобные фабрики и заводы, закрывать! А их руководителей снимать, дисквалифицировать и направлять на рядовую работу. – Владимир Михайлович распалялся все больше, его праведный гнев рвался наружу. – Вот почему я считаю, если мы назначим главным арбитром деятельности коллективов прибыль, поднимем ее, как говорится, на царственный трон, то заодно мы поднимем на уровень современных задач и весь механизм управления.
А вообще, если говорить шире, как предлагал Сергей Илларионович, если говорить откровенно, то давайте прямо признаем: у нас пока нет науки об управлении экономикой. Нет ее!
– Позвольте, Владимир Михайлович, задать вам вопрос, – воспользовавшись паузой Бельского, вкрадчиво начал Венидиктов. – Вот вы утверждаете, что у нас нет практически науки о социалистическом хозяйствовании. Более подробно об этом говорится в вашей брошюре. Цитирую. – Он поднял над головой книжечку, обращая внимание зала, и стал читать: – «Задачи, которые стоят перед обществом, строящим коммунизм, делают нетерпимым „белое пятно“ на месте экономической науки – отсутствие, – далее вами подчеркнуто, –
– Ну, в известной мере так… В принципе.
– Тогда позвольте уточнить еще один момент. В предисловии к вашей брошюре сообщается, что вы являетесь известным советским ученым, экономистом, имеете ряд фундаментальных трудов по вопросам экономики и финансирования, что ваши труды издаются не только в СССР, но и в братских социалистических странах, некоторые статьи переведены и в капиталистических… О вас пишут как об одном из видных ученых-экономистов нашей страны. Простите, но если у нас нет экономической науки, то о чем написаны ваши научные работы? Откуда взяться ученому, если нет науки?..
В зале раздался смех. Председателю пришлось громко постучать карандашом о графин.
– Не наука рождает ученых, а ученые создают науку, – недовольно отпарировал Бельский, когда все утихло.
Из его почти получасового разъяснения вырисовывалась некая схема экономического механизма эпохи свободной конкуренции. Она предусматривала полную самостоятельность коллективов, которые, в зависимости от рынка, сами определяют, что они должны выпускать и сколько. В процессе формирования новой науки о хозяйствовании профессор предложил создать экономические условия, которые оставляли бы предприятиям лишь два пути: либо работай хорошо, либо… исчезай. При этом он красноречиво доказывал, что имущество, материалы и другие средства производства разорившихся предприятий должны продаваться с молотка.
– Я подчеркиваю: с молотка! – почти кричал Бельский.
В тот момент, когда выступающий решил отхлебнуть чаю, с первого ряда привстал молодой человек, извинился, что он вынужден перебить оратора, и попросил его ответить на вопрос:
– Владимир Михайлович, вот здесь перед вами говорили – да об этом и в печати немало пишут, – что ныне действующие оценки работы предприятий необъективны, что они зачастую искажают картину производственной деятельности. Не получится ли и в вашем случае так, что закроются те предприятия, которые по оценочным показателям работали вроде бы плохо, а в действительности – хорошо?
– Вопрос резонный. Теперь все признают: показатель валовой продукции в роли главного экономического показателя себя не оправдывает. Он необъективен и, подобно испорченному компасу, неверно показывает курс. Потому я присоединяюсь к мнению тех экономистов, которые ратуют за единый, обобщающий показатель, охватывающий все стороны хозяйственной деятельности. А столь ответственную роль можно возложить только на прибыль!
Опытный оратор, Бельский выдержал паузу и, дождавшись полной тишины, повторил:
– Да, да. Только прибыль в качестве главного экономического показателя поможет утвердиться новому принципу социалистического хозяйствования: «Либо работай прибыльно, либо закрывайся». Принцип этот должен стать краеугольным камнем новой науки об управлении народным хозяйством. Он поможет нам раскрыть «тайну пропажи города». Само собой разумеется, в новых условиях мы должны предоставить предприятиям право отказываться от планово-убыточной продукции.
Новый принцип хозяйствования потребует изменений и в финансовой политике. Прежде всего надо пересмотреть очередность платежей. С 1929 года действует такой административный порядок: при нехватке средств предприятие в первую очередь выдает деньги своим рабочим и служащим, затем выполняет обязательства перед государственным бюджетом и лишь потом рассчитывается с поставщиками. Нередко предприятия получали зарплату и еще раз, вторично, за следующие две недели, а счета поставщиков все еще ждали своей очереди.
Именно в этом мелком, казалось бы, обстоятельстве, о котором мало кто и знает, открывается лазейка для необоснованного плана. Ведь посудите сами: выполнил задание или нет, хорошо ли потрудился, плохо ли, а заработная плата гарантирована. В этом гвоздь. Именно это прежде всего и надо изменить. Внедрять «хронологическую» очередность платежей. То есть чья очередь подошла, тому и плати. Вот когда руководство предприятия будет вынуждено хозяйствовать умело.
Бельский утверждал, что и в условиях социализма также неплохо сохранять либо возрождать конкуренцию, основанную на свободном колебании цен и свободном выборе партнеров, желающих как купить, так и продать товар. Он назвал вредными высказывания некоторых экономистов о том, что товарное производство исчезло и закон стоимости перестал действовать.
– Пора покончить с этими взглядами, они способствуют движению… вспять. – И сошел с трибуны.
Когда Лаврентьева встала со своего места, Васильев негромко напутствовал ее: «Ну, ни пуха…»
Ирина глазами поблагодарила за поддержку, улыбнулась. Ее лицо выражало спокойную уверенность, даже какую-то величественность. Строгий по случаю костюм, строгая, но со вкусом прическа – все это привлекало внимание в основном мужской аудитории.
Она говорила не обкатанными в научных работах фразами, а просто и доверительно, как бы размышляя вслух, делясь с коллегами давно продуманным и прочувствованным.
– У меня сейчас такое ощущение, словно я присутствую на одной из экономических дискуссий двадцатых годов. Сколько запала в суждениях!
Ирина обратила взгляд в ту сторону, где сидел Бельский.
– Я хочу, Владимир Михайлович, последовать вашему примеру и высказать свои критические замечания, но… в адрес вашего единомышленника Генриха Яковлевича Кузнецова, о брошюре которого вы так лестно отзывались. Меня давно интересует такой вопрос. Я знаю, что автор – кандидат наук, а есть ли у него экономическое образование? – Она нашла взглядом Кузнецова: – Простите, Генрих Яковлевич, если не секрет, какой вуз вы окончили?
– Факультет журналистики Серднеуральского университета.
– Это и чувствуется, – с едва заметным оттенком иронии сказала Лаврентьева. – По форме вы очень гладко написали брошюру, по существу же – на каждом шагу встречаются моменты, которые вызывают недоумение. О них я скажу несколько позже, а вначале попробую коснуться сути экономической науки, в отсутствии которой нас пытаются сегодня убедить. Правда, вы, Генрих Яковлевич, более благосклонны, чем Владимир Михайлович, и видите эту науку хотя бы «в зачаточном состоянии», то есть вместо «белого» вы находите «серое» пятно. Мне очень бы хотелось посоветовать вам, Генрих Яковлевич: освободитесь от миссии создателя науки, о которой вы столь заботливо печетесь. Вовсе не на вас выпала такая миссия. Изучите сначала собственную науку, а потом уже совершенствуйте ее. Изобретать велосипед заново вряд ли следует!
– Круто взяла, жестко, – шепнул Комаров Васильеву. – Но пока, извини, – бездоказательно… Как думаешь?
– Будут и доказательства, погоди, – загадочно улыбнулся Васильев.
– Я работаю над темой, посвященной развитию политической экономии социализма, и мне, естественно, постоянно приходится иметь дело с архивами, – продолжала между тем Лаврентьева. – В них столько интереснейшего! Встречаются и материалы экономических дискуссий. И я все больше убеждаюсь, что мысли, высказанные тогда, и сегодня не устарели: мы изучали, писали историю экономики, не зная как следует предыстории…
Полностью согласна с товарищами, которые подчеркивают большую роль решений Двадцатого съезда партии и постановления ЦК о преодолении последствий культа личности. Проблемы развития советской экономической науки в тот период разрабатывались крайне слабо. В первую очередь пропагандировались сталинские высказывания и положения. И вполне закономерно, что уровень экономических исследований отставал от жизни, что экономическая наука оказалась в большом долгу у хозяйственной практики.
В этой связи, на мой взгляд, в последние годы все более заметно проявляются две крайности. Представители первой из них полагают, что в отставании экономической науки повинен Сталин. Это упрощенное и одностороннее объяснение. Конечно же, культ личности отрицательно сказался и здесь, однако тогда научные учреждения и экономические ведомства не бездействовали. Сталин, как правило, поддерживал или отвергал чьи-то разработки и предложения. Вспомним, что предшествовало его работе «Экономические проблемы социализма в СССР»? После экономической дискуссии Сталину направили проект учебника с предложениями по его улучшению и доработке, а также «Справку о спорных вопросах». Изучив эти материалы, он и написал свои «Замечания по экономическим вопросам, связанным с ноябрьской дискуссией 1951 года», которые стали основой работы «Экономические проблемы социализма в СССР». По многим важным вопросам Сталин поддержал, а в ряде случаев и развил взгляды большинства экономистов. Об этом он говорил и на встрече с экономистами в феврале 1952 года.
«Можно ли считать, – спросили Сталина, – правильной схему раздела „Социалистический способ производства“, данную в предложениях по проекту учебника?»
«Со схемой, имеющейся в „Предложениях“, согласен», – ответил он.
«Правильно ли, – задали ему еще вопрос, – что дифференциальная рента в СССР должна полностью изыматься государством, как это утверждали отдельные участники дискуссии?»
«По вопросам дифференциальной ренты я согласен с мнением большинства», – подтвердил Сталин.
Сегодня выяснилось, что принятая тогда концепция о дифференциальной ренте не способствует в должной мере повышению эффективности сельскохозяйственного производства. Чья же в этом вина? Думаю, что в этом недоработка прежде всего «большинства». Но это, так сказать, теория.
При разработке крупных военных операций, как теперь нам с вами известно, Сталин выслушивал командующих фронтами и соединениями и, бывало, изменял свое предварительное решение. Проведу параллель. Я много работаю в архивах, внимательно слежу за экономической литературой, однако не нашла еще примеров, когда руководители отраслей и сфер народного хозяйства после экспериментальной проверки предлагали новые, более эффективные методы хозяйствования и их отвергли. Видимо, готовых, проверенных практикой предложений по улучшению управления народным хозяйством у «командующих-практиков», так же как и у ученых в свое время, не оказалось.
Что же касается второй крайности, то ее представители, обоснованно критикуя отставание экономической науки, перечеркивают вообще все ее прежние достижения. Вместе с водой они выплескивают и ребенка. И на нашей встрече это отчетливо прозвучало. Поэтому, если вернуться к рассуждениям о «белом» и «сером» пятнах на месте экономической науки, то с ними я согласиться не могу. Считать, что якобы подлинное развитие экономической науки социализма началось лишь в последние годы, это все равно что начать летосчисление с момента появления на свет собственной персоны. От истории никуда не уйдешь. Обратимся к некоторым ее моментам.
Так, в начале двадцатых годов Бухарин утверждал, что политическая экономия как наука может иметь своим объектом исключительно и только товарно-капиталистическое общество. Взгляды эти он обстоятельно отразил в работе «Экономика переходного периода». Его кредо: конец капиталистического товарного общества будет концом и политической экономии. В печати появились критические выступления. Острую отрицательную рецензию на книгу Бухарина написал Михаил Ольминский. Это очень рассердило автора, и он ответил рецензенту в резкой, можно сказать, оскорбительной форме. Тогда в полемику включилась Елизарова-Ульянова. Она беспощадно раскритиковала Бухарина, и в частности за недостойную форму в обращении коммуниста к коммунисту, допущенную в ответе на критику Ольминского.
А в 1925 году известный экономист Иван Иванович Скворцов-Степанов выступил с докладом в Коммунистической академии на тему «Что такое политическая экономия?». Он убедительно доказал тогда: отрицать политическую экономию социализма – значит отступать от положений классиков марксизма-ленинизма. «Невыразимая нелепость!» – так окрестил Скворцов-Степанов догму об отрицании политэкономии.
Хочу особо подчеркнуть, – понизила интонацию Лаврентьева, – что дискуссия проходила до выхода в свет замечаний Владимира Ильича Ленина на книгу Бухарина «Экономика переходного периода».
Она чуть помедлила с началом следующей фразы, глянула на сидевших в одном ряду Бельского и Кузнецова. У единомышленников было и единое выражение лица в этот момент: наигранная непроницаемость, невозмутимость. «Ничего, – почему-то с некоторой злостью в душе, с растущей неприязнью к союзникам по заведомо ложной научной мысли подумала Лаврентьева, – слетит с вас эта искусственная позолота рекламы!»
– Давайте сошлемся, – продолжала она, – на авторитет Вознесенского. В 1931 году Николай Алексеевич опубликовал в журнале «Большевик» статью «К вопросу об экономике социализма», в которой он отметил, что делает лишь попытку написать «конспект» еще не написанной политической экономии социализма. Как известно, Вознесенский потом написал учебник «Политическая экономия коммунизма» объемом тридцать пять печатных листов. Сам Николай Алексеевич отзывался об этом труде так: «Эта книга моя – кредо ученого и коммуниста».
После такого краткого исторического экскурса в политическую экономию позвольте спросить: как же можно игнорировать все, что было сделано до нас? Разглагольствования, прошу простить мне это грубое слово, о «белом и сером пятнах», по-моему, представляют собой не что иное, как белые и серые пятна в знаниях.
Лицо Ирины покрылось бледно-матовым налетом, голос заметно дрогнул. Зал почувствовал: это только первая волна. Будут похлеще…
– Историю собственной науки надо знать. И не только ради памяти о предшественниках. Забвение истории политической экономии социализма подчас приводит к тому, что в работах некоторых экономистов под видом нового выдвигаются предложения и рекомендации, в свое время отвергнутые самой жизнью. Это плоды нашего невежества. Чтобы не быть голословной, приведу пример.
В своем выступлении Генрих Яковлевич критиковал тех, кто считает: закон стоимости не является регулятором при социализме. По его мнению, нужно создать условия, при которых бы закон стоимости регулировал производство. Иными словами, он ратовал за механизм регулирования производства в зависимости от спроса и предложения на рынке. При этом заметим: автор подобной идеи выдавал ее за нечто новое и весьма оригинальное.
Хочу огорчить вас, уважаемый Генрих Яковлевич. Подобные взгляды подробно изложены в книге Дашковского «Рынок и цена в современном хозяйстве». Вышла она в 1925 году в издательстве «Пролетарий». Автор утверждает: поскольку мы не можем сейчас осуществить измерение стоимости товара, то в силе остается норма прибыли, а следовательно, и закон образования цен, действующий при капитализме. Он так и выразился: тенденция к выравниванию нормы прибыли сохраняется и здесь, как и в капиталистическом хозяйстве. Особо я хочу, Генрих Яковлевич, обратить ваше внимание на то, что Дашковский в обоих случаях вел речь о сохранении капиталистического принципа образования цен и нормы прибыли, а вы выдаете это за новинку.
В двадцатые годы по такому пути шло немало экономистов. И потому, даже не вдаваясь в существо дела, вам, Генрих Яковлевич, следовало бы на них сослаться… Взгляды, мол, такие были в свое время высказаны, но «несправедливо» отвергнуты. Прошу не обижаться на меня за откровенность, но о вашей брошюре можно сказать то, что писал в свое время Вильгельм Либкнехт Энгельсу о трудах Лассаля: то, что в его работах хорошо – не ново, что ново – нехорошо.
Суть механизма стихийного (по вашей терминологии «автоматического») регулирования вы раскрыли и здесь, с трибуны. Вы сказали, что механизм этот хорошо знаком всем экономистам, но они-де сочли его непригодным в условиях социалистического хозяйства. Действительно, он знаком экономистам как механизм стихийного регулирования капиталистической экономики. Но вы, Генрих Яковлевич, в отличие от Дашковского об этом стыдливо умалчиваете…
Этот механизм всесторонне рассматривается в третьем томе «Капитала» Маркса, в котором анализируется процесс капиталистического производства, взятый в целом. Верно я говорю, товарищи?
– Абсолютно правильно… Так оно и есть, – вразнобой ответили в зале.
– Но ведь всем нам хорошо известно и то, что Маркс анализировал эпоху свободной конкуренции, которая давно канула в Лету. Теперь-то утвердилась монополия!
Я убеждена, что вы, Генрих Яковлевич, серьезно ошибаетесь. Позвольте предложить вашему вниманию мнение известного советского ученого академика Глушкова. Говоря о слабости классического рыночного механизма в условиях научно-технической революции, он справедливо отмечает и его привлекательную сторону – внешнюю простоту потребительной стоимости товаров. Ее определяет никем не конструируемый и не регламентируемый механизм взаимодействий между спросом и предложением. Кое-кому кажется, что стоит только ввести этот механизм, и все сразу образуется. Но это не так просто. Я процитирую Виктора Михайловича:
«Классический рыночный механизм может выполнять функцию определения цены товара в соответствии с его стоимостью лишь при соблюдении следующих трех условий. Во-первых, наличие большого количества экономически и юридически независимых покупателей, способных совершать большое число покупок данного товара (многие тысячи и даже более), чтобы сработал закон больших чисел в процессе случайных колебаний цены. Во-вторых, необходимо наличие достаточного числа также независимых продавцов, чтобы исключить возможность сговора и установления монопольной цены. И, наконец, в-третьих, необходимо, чтобы товар существовал на рынке в неизменном виде (без всяких улучшений или тем более замены его другим видом аналогичного назначения) достаточно долго для возможности стабилизации случайного процесса колебания цены».
Есть ли подобные условия в социалистическом обществе? – обратилась к залу Лаврентьева.
– Конечно, нет, – недружно выкрикнули с разных рядов.
– И быть не может! – добавила Лаврентьева. – Более того, таких условий в прежнем их виде не существует даже в условиях современного капитализма. Конечно, закон стоимости там по-прежнему остается стихийным регулятором, но все же механизм серьезно изменился.
Григорий, внимательно слушавший Лаврентьеву, откровенно поделился с Васильевым:
Поделиться книгой: