Ищи меня за облаками

Соломатина смеялась – она давно не чувствовала себя так хорошо. И совсем не таким пропащим казался ей Антон, и вся его история с Кулько вроде как уже больше и не существовала. Сейчас, на этой маленькой и аккуратной кухне, были только они и их теперь уже общее событие.

– Я так рада за тебя, ужасно рада, – проговаривала Инна.

– Я почему-то верю тебе, ты искренне говоришь, – серьезно сказал Антон и взял ее за руку, – ты действительно рада.

Соломатина не отняла руку – Антон был близко, а жизнь со всеми передрягами и проблемами осталась где-то там, в прошлом, или просто за стенами дома.

– Понимаешь, мне как-то удивительно не везет. Вроде все делала правильно – училась, опять училась, работала, уволили, опять работала, опять уволили…

– Как так? – удивился Антон, не отпуская ее руку.

– Ну, вот, – пожала плечами Инна и вдруг разрыдалась.

– Да что ж ты так! – перепугался Пьяных, отпустил ее руку, налил воды, заставил выпить, погладил по голове и приказал: – Рассказывай.

– Что? – посмотрела на него Инна.

– А все. С самого начала рассказывай.

– Как? Все-все?

– Все-все.

– Что это? А что, розового этого самого с ягодами нет? – удивилась Инна, когда Антон поставил перед ней чашку.

– Э, матушка, да ты совсем опьянела. Но тем лучше, рассказ живенько пойдет. Но пить мы будем чай или кофе.

– Или то и другое, – как-то глупо рассмеялась Соломатина. И она рассказала все свои истории. Да, за это время они выпили все розовое вино и принялись за чай и кофе.

Утро заглянула в окно, потом захлопали дверцы автомобилей, стоящих во дворе, потом лифт загудел. А они все сидели на кухне.

– Да, однако, тенденция… – задумчиво произнес Пьяных, выслушав рассказа Соломатиной.

– Какая? – доверчиво поинтересовалась Инна. Она сейчас просто растворилась в воспоминаниях.

– Так, потом объясню. Давай спать.

– Сначала в ванную, маску сделать надо. Видишь ли, я стараюсь следить за собой.

Антон расхохотался:

– Эк тебя разобрало. Сразу видно: не пьешь.

– Не пью, – согласилась Инна и добавила: – Я быстро. Ты только у дверей покарауль, а то я в душе грохнусь.

– Покараулю, – согласился Антон.

Последнее, что помнила Инна, это была подушка под щекой и сидящий на краю дивана Антон. Он укрыл Соломатину одеялом, положил свою тяжелую ладонь на ее плечо и сказал:

– Спи, горе ты недогадливое.

– Сплю.

А вечером она проснулась на удивление бодрая. Голова не болела, из кухни аппетитно пахло. «Господи, я была пьяной. И наболтала лишнего. И что вообще потом было? Я ничего не помню». Она вскочила, набросила халат, пробралась в ванную и там минут десять стояла под прохладным душем, а потом еще минут двадцать приводила себя в нормальный вид. Когда она свежая, благоухающая вошла на кухню, Антон сидел за столом и читал книжку в потрепанном переплете. Он любил обычные бумажные книги. На столе были хлеб, салат, печенье. На плите дымился огромный омлет.

– А ты не спал? И что ты читаешь? – задала Инна сразу два вопроса.

– Спал. Читаю книжку. Иди ко мне. – Пьяных встал и обнял Соломатину. – А вот теперь мы пойдем спать. Вдвоем.

– А как же омлет?

– Потом омлет.

– Остынет.

– Я тебе еще приготовлю, – пообещал он и подтолкнул в сторону своей комнаты.

Ане Кулько Инна ничего не рассказала. Она вообще молчала про то, что происходило у нее в доме. Как жильцы-соседи они с Антоном прожили несколько месяцев, любовниками стали, присмотревшись, пообщавшись, привыкнув друг к другу. Они были взрослыми самостоятельными людьми и могли поступать как им заблагорассудится, не должны были оправдываться или отчитываться, но все равно Инна молчала. Не хотелось, чтобы кто-то сеял в ее душе смуту. Она и так не находила себе покоя – Антон был хорошим, но очень сложным человеком. И наверное, не самый лучший выбор для женщины, которая тайком мечтает о прочной семье и детях. О, если бы чужой опыт мог стать твоим достоянием! Но нет. Должно было пройти достаточно времени, чтобы Соломатина узнала, как жизнь приводит на один и тот же путь абсолютно разных людей.

Мать Антона была человеком выдержанным. Другой бы не прожил с отцом Антона целых восемь лет. Родоначальник целого направления в современном искусстве, Егор Пьяных был буйным, не признающим авторитетов скандалистом. Он был красив и в молодости, и в зрелом возрасте. В молодости Татьяна Алексеевна была тоже хороша, но, забыв о массе своих поклонников, родила Егору Пьяных сына.

– А я на тебе не женюсь, – сказал буйный художник, и уже через три дня они подали заявление. Подрастающего сына художник обожал.

– Ну, что Антон Егорыч, в кого пойдешь? В мамашу? Цидули будешь писать бухгалтерские или кисточкой махать, как отец?

Маленький Антон не отвечал, а только таскал папашу за козлиную и уже почти седую бороду. Сына растить Егору Пьяных было интересно лет до семи. А там начались школа, проблемы со сложением, вычитанием и чтением. Пьяных самоустранился, а Татьяна Алексеевна, сжав зубы, потащила все дальше. Она ни разу не пожаловалась, не заплакала, не призвала к совести хорошо загулявшего мужа. Она понимала, что воспитательная работа в данном случае совершенно безнадежна.

Однажды отец пришел домой и положил на стол огромную пачку денег. Татьяна Алексеевна ахнула.

– Это что такое?! Ты получил заказ?! Тот самый?! Неужели! Наконец! – она обрадовалась. Хоть муж и обижал ее своей безалаберной жизнью, она искренне интересовалась его работой, творчеством и переживала из-за его неудач. Татьяна Алексеевна знала, что уже очень давно муж бьется за право оформить один из столичных вокзалов. Грядущая реконструкция подразумевала пространство с фресками. Заказ был не только выгоден, но и престижен. И как бы Егор Пьяных ни рядился в неформала от живописи, деловые отношения с городской властью были выгодны во всех смыслах. Увидев пачку денег, Татьяна Алексеевна подумала, что вопрос решен в пользу мужа, а пачка купюр – это аванс. (В те годы наличные деньги без юридических бумаг были обычным делом.) Она так обрадовалась успеху, что забыла на минуту обо всех их разногласиях, о вольном поведении мужа, о сплетнях про его многочисленных подруг, которые доходили до нее. Она вдруг почувствовала и себя победительницей. Ведь она все это время была рядом, не бросила мужа, не пилила его. Она поддерживала его, как могла, и делом, и словом, и сочувствием. Эта победа – их общая, и на фоне этого даже можно забыть о конфликтах.

Но муж в ответ как-то странно посмотрел на нее:

– Нет, это не то, что ты думаешь. Это вам с Антоном на жизнь.

– На какую жизнь? – не поняла Татьяна Алексеевна.

– Ну, конечно, не на всю, но на несколько лет хватит.

– Ты можешь по-человечески объяснить, что это за деньги?

– Могу. Я продал свою мастерскую.

– Что?!! – Татьяна Алексеевна всплеснула руками. – Что ты наделал?! У нас сын растет! Продать квартиру на Фрунзенской набережной…

– Это не квартира. Это комната…

– Да какое это имеет значение! Денег бы подзаработали, выкупили бы вторую половину. И сдавали бы… Антон вырастет, женится, переехал бы туда. – Хладнокровие и выдержка изменили ей: – Ты вообще думаешь о нас?! О своей семье?! Или тебе на все наплевать?

– Наплевать. Но не в том смысле, который ты вкладываешь в это замечательное слово.

Муж уже справился со смущением и почувствовал в себе силы завести спор о терминологии.

– Послушай, Егор, я устала. Очень устала. Я понимаю, что ты – творец. Прости за высокопарный стиль. Но мы с Антоном живем в реальном мире. И это очень тяжело – совместить тебя и нашу жизнь. Я честно старалась. Но понимаю, что выдохлась. Знаешь, что меня больше всего напрягает? То, что ты не думаешь о будущем. Я согласна принять твой образ жизни сегодня, но я не имею права не думать о сыне. Ты же предлагаешь нам…

– Я предлагаю нам расстаться… – произнес Егор Пьяных. – И, собственно, эти деньги я оставляю на будущее вам. А сам уезжаю.

– Куда? Куда ты уезжаешь?

– В Вену. Я хочу пожить в Европе…

– Замечательно! – Татьяна Алексеевна развела руками. – Ты хочешь пожить в Европе. Поэтому продал единственное, что было в нашей семье ценного и что могло потом достаться сыну. Ты хочешь пожить в Европе, а потому ты делал все тайком. Мы не существуем…

– Таня, мы давно с тобой не существуем. Мы не существуем. Я есть. Ты есть. Антошка есть. Но все по отдельности.

– Ошибаешься, дорогой. Ты – отдельно. А мы с Антоном вместе. Можешь уезжать куда угодно.

– Договорились.

Муж ушел в другую комнату. А Татьяна Алексеевна зачем-то стала пересчитывать деньги.

Художник Егор Пьяных уехал в Вену, сплетники донесли Татьяне Алексеевне, что спутницей его была молодая художница Бэлла и что именно она убедила его уехать, утверждая, что его там ждет настоящая слава.

Забегая вперед, надо признать, что молодая художница была права. И что она оказалась на редкость пробивной, практичной особой. Она, признав полное превосходство Егора Пьяных, бросила свои художественные опыты и взялась за продвижение таланта мужа на европейском рынке. Картины Егора Пьяных она сначала оценила ниже рыночной, потом, видя интерес, стала повышать цену, заодно слагая легенды о его жизни. Егор Пьяных, видя, как растет банковский счет, полностью уверовал в свою гениальность, которую ему вдруг захотелось сохранить во что бы то ни стало. От его московской расхлябанности вдруг ничего не осталось – появились осторожность, аккуратность в отношениях с людьми и хорошо выверенный риск в творчестве. Он теперь писал то, что от него ждали и что хорошо продавалось. С молодой художницей Бэллой они не вступали в официальный брак – статус одинокого мужчины привлекал любительниц живописи и художников. Бэлла создала уют, творческую атмосферу и ощущение прочности. Вообще, художнику Егору Пьяных с женщинами везло. Не повезло ему с сыновьей любовью. Но в этом он был виноват сам. Когда Антон повзрослел, а острота переживаний Татьяны Алексеевны притупилась, было решено отправить Антона в Вену.

– Поживи, присмотрись всего несколько месяцев. Вернешься, решишь, что к чему… – сказала она сыну.

Антон погостил в Вене, подружился с Бэллой и абсолютно рассорился с отцом. На него произвела впечатление огромная квартира, мастерская со стеклянной стеной, маленький садик с розами. Все было картинно красивое и чрезвычайно удобное. И Бэлла, и отец старались как могли – возили, водили на экскурсии, ездили по живописным окрестностям, слушали оперу. Все было замечательно, но менторский и даже высокомерный тон отца, его указания, его предостережения, поучения портили Антону настроение. В душе у него поднималась волна раздражения и обиды – он хорошо помнил их жизнь с матерью после отъезда отца. И то, что они перенесли все эти трудности, было не меньшей заслугой, чем карьера отца в Европе. Отец ощущал себя звездой и считал возможным вести себя покровительственно и даже резко.

Когда Антон вернулся, он сказал Татьяне Алексеевне:

– Мама, я больше к отцу не поеду. Даже не уговаривай. – Потом он добавил: – А вот в Европу мы с тобой обязательно должны съездить. Тебе, думаю, понравится.

Татьяна Алексеевна, безусловно, желавшая сыну только добра и согласная на все ради этого, даже на отъезд за границу, вздохнула с облегчением. Антон, ее любимый сын, друг, остается в Москве, рядом с ней.

После визита сына Егор Пьяных несколько раз звонил, вел строгие дежурные разговоры, но, столкнувшись с вежливой холодностью сына, в дальнейшем ограничивался подарками, безумно дорогими и страшно нелепыми. Вроде той шелковой пижамы с золотистым орнаментом. Так они потеряли связь и так отец не узнал, как сын начал писать стихи, как бросил институт, принял решение стать поэтом, как прописался в городе Чехове и как вдруг пристрастился к вину. Все эти события не коснулись Егора Пьяных, поэтому он не смог на них повлиять.

Все это досталось на долю Татьяны Алексеевны, и чего стоило ей это, Инна Соломатина догадалась, лишь встретившись с ней. И, будучи человеком добрым, а потому внимательным к вещам вроде бы незаметным, выводы она сделала совершенно иные, нежели Аня Кулько в аналогичной ситуации.

К моменту этой встречи Инна и Антон, как принято иногда говорить, были парой уже больше года. Их отношения начинались необычно – не каждая предложит погостить бывшему любовнику лучшей подруги, получили развитие не совсем ординарно и проистекали весьма бравурно.

Как только они стали любовниками, Антон почти перестал пить. У Соломатиной закружилась голова: «Это любовь. Когда он встречался с Кулько, такого не было. Он любит меня, а потому делает все, чтобы не огорчить меня и не испортить отношения со мной!» Она не могла наглядеться на Антона – такой красивый, талантливый, так любит ее! Радуясь, Соломатина не переставала ревновать Антона. Ей казалось, что все вокруг хотят его увести от нее, соблазнить или женить на себе. Она устраивала сцены ревности на пустом месте, изводя и себя, и его.

– Слушай, что это тебе в голову такое взбрело?! – удивился как-то Пьяных. – Не нужен мне никто. Мне хорошо и так.

– Ах, и так хорошо?! – взъелась вдруг Соломатина. – «И так хорошо» – это что-то вроде «средней паршивости» или «и так сойдет».

– Да нет же, я просто хотел сказать, что мне с тобой хорошо. Мне не надо ничего менять! – оправдывался Антон и старался как-то угодить Соломатиной.

Розовое вино было забыто. И пиво в доме не появлялось. И стихи писались, судя по всему, хорошо. Соломатина, ревнуя, купалась в счастье, Аня Кулько страшно ей завидовала и старалась подпортить настроение.

– Ну, алкоголизм не лечится. Ты это имей в виду, – любила приговаривать она.

– Я знаю, – отвечала Инна, тайком скрестив пальцы. Она очень не хотела, чтобы кто-то сглазил ее счастье.

Когда Антон сказал, что они поедут к Татьяне Алексеевне в гости, Соломатина не удивилась. Антон был прекрасным сыном. Он звонил матери почти каждый день, разговаривал заботливым тоном. И всегда помнил, что ей надо купить. Соломатина так впечатлялась этим, что сама, будучи в супермаркете, обязательно прихватывала нужные Татьяне Алексеевне продукты.

– Я испеку пирог? Неудобно с пустыми руками, – спросила Инна накануне визита.

– Испеки, мама рада будет, – просто отозвался Антон.

На следующий день они обедали в огромной столовой. И была парадная посуда, Татьяна Алексеевна уговаривала их попробовать фирменные голубцы и нахваливала пирог с рыбой. Инна провозилась с ним полночи, но результат действительно превзошёл все ожидания.

Все, что приготовила Татьяна Алексеевна, было отменно вкусным.

– Вы просто профессионально готовите! – покачала головой Соломатина. Она ела с аппетитом и радовалась похвалам. В поведении Татьяны Алексеевны не было ничего, чем так была возмущена в свое время Аня Кулько.

– Если ты наелся, – обратилась к сыну Татьяна Алексеевна, – пойди достань с антресолей старые чемоданы. Они забиты всяким барахлом, которое наконец надо выкинуть.

– Хорошо, – Антон послушно поднялся и отправился в дальний конец квартиры.

Татьяна Алексеевна и Инна с минуту помолчали. Потом Татьяна Алексеевна произнесла:

– Инна, я не должна говорить вам и советовать подобных вещей. Потому что я должна желать добра своему сыну. Я ведь безумно его люблю. Вы даже не представляете, что такое для меня Антон. Это и сын, и друг, и опора, и советчик. Это вся моя жизнь. И я вижу, что ему с вами хорошо. И вы, похоже, тот человек, который способен на жертвы ради другого.

– Вы меня мало знаете. У меня полно недостатков. Иногда мне кажется, что я его слишком часто дергаю. Терпения у меня не хватает.

– Может, я и ошибаюсь. Но все же… Послушайтесь меня.

– Что я должна сделать?

– Расстаньтесь с Антоном. Посмотрите на меня и сделайте все, чтобы уйти от него.

– Вы очень странная, – не выдержала Соломатина.

Она вдруг вспомнила рассказ Ани Кулько о встрече с Татьяной Алексеевной. «А может быть, она просто очень хитрая. И не хочет, чтобы у сына была своя жизнь. Вот и отваживает всех разными способами!» – подумала Инна. А Татьяна Алексеевна тем временем продолжала:

– У вас не будет ничего, о чем вы сейчас мечтаете. А когда вы поймете это – будет поздно.

– Алкоголь? – тихо спросила Инна.

– Нет. Это пройдет. – Татьяна Алексеевна сделала паузу. – Да, я знаю. Иногда это пугает… вы не представляете, как я сама боюсь этого. Но… Мне иногда кажется, что это временное. Знаете, такая поза… такой стиль… Сибаритство, что ли. Он не пьет что попало. И откажется от напитка, если тот, по его мнению, недостаточно хорош.