Помоги проекту - поделись книгой:
– Георгий, успокойся. А ты замолчи, сопляк. Герой тоже нашелся. Мы по-другому поступим. Мы твою девушку посадим.
– Да за что?!
– Статью подобрать – дело нехитрое. Можно по 70-й привлечь или по 190-й.
– Вы не посмеете, – сказал Николай упавшим голосом, прекрасно понимая, что еще как посмеют.
– Пожалуй, герой осознал свое положение, – усмехнулся Петр Александрович. – У тебя, парень, два варианта. Либо ты женишься на Аллочке, либо нет. В первом случае тебя ждет блистательная карьера и всяческое благополучие. В противном… Нет, ради бога, женись на своей Ирине Званцевой. Только ее возьмут прямо в загсе. Ты тоже окажешься под подозрением: прощай партбилет, прощай карьера. И на отце твоем это отразится. А ты как думал? А то взрастил, можно сказать, змею подколодную на своей груди, поощрял связь сына с антисоветчицей!
– Ну что за бред вы несете…
Георгий Александрович тяжело дышал, сжимая в руке стопку с коньяком, а брат успокаивающе похлопывал его по плечу, кивая на Николая, который сидел, согнувшись в три погибели и схватившись за голову. В коридоре под дверью тряслась Антонина Михайловна – наступившая вдруг тишина пугала ее больше, чем громогласный мат.
– Мне надо с ней увидеться, – мрачно сказал Николай, не поднимая головы.
– Даже не пытайся. И не звони.
– Но я должен объяснить ей!
– Нет.
– Она будет думать, что я подлец.
– А это имеет какое-то значение?
Николай закрыл глаза. В самом деле, теперь ничто больше не имело значения.
– Поклянитесь, что не тронете ее.
– Я думаю, слова партийца достаточно. Ну, что? Мы можем назначить день свадьбы?
– Назначайте, что хотите, – устало сказал Николай и вышел. Антонина Михайловна шарахнулась от двери, но он ее и не заметил. На лестнице Николай постоял, подумал, а потом, вместо того чтобы подняться к себе, побежал к выходу, где его перехватили двое молодцов в штатском:
– Куда это ты собрался?
Если бы он не сопротивлялся так отчаянно, может, и обошлось бы, но Николай засветил одному из парней в глаз, другому вдарил коленом по яйцам – молодцы озверели и избили его так, что он потерял сознание. Очнувшись в луже у помойки, Николай встал на четвереньки, и его тут же вырвало. Нос был разбит, один зуб сломан. Охая, он поднялся и потащился домой. Голова сильно кружилась, и в лифте он опять отключился на пару секунд. Позвонил в дверь и рухнул под ноги перепуганной матери. Пару недель он пролежал в больнице с сотрясением мозга, сказав родителям, что его пытались ограбить. Обрабатывая рану на затылке, медсестра обрила Коле голову, а когда волосы отросли, оказалось, что они наполовину седые.
Глава 2. Наука расставанья
Ирина вышла из здания школы, остановилась на крыльце, зажмурилась и подставила лицо лучам еще жаркого августовского солнца. Еще пара недель – и начнется новый учебный год. Ирина улыбнулась, представив первое сентября и толпы одичавших за лето школьников с букетами неизменных гладиолусов. Она с нетерпением ждала встречи со своим седьмым «Б»: наверняка все выросли, повзрослели! И вряд ли прочли те книги, что были в составленном ею списке. Но ничего, наверстают. Для начала она даст им творческое домашнее задание – пусть расскажут, как провели лето…
– Здравствуйте, Ирина Александровна! Давно не виделись. Узнаете меня?
Ирина вздрогнула и открыла глаза. Невысокий человек в сером костюме стоял на нижней ступеньке. Она молча смотрела на него, а внутри все так и сжалось от страха.
– Вижу, узнали. Пройдемте.
Ирина прошла за ним и села на заднее сиденье черной «Волги», в которой уже сидели двое таких же типов.
– Что на сей раз? – спросила Ирина сдавленным голосом. – Я не заводила никаких неподходящих знакомств.
– На сей раз вы сами неподходящее знакомство. Николай Селезнев – это имя вам что-нибудь говорит?
– Мы собираемся пожениться.
– Вряд ли ваша свадьба состоится.
– Это вы решаете?
– И мы в том числе. Ирина Александровна, не осложняйте своего положения. Если один раз вас пожалели, принимая во внимание юный возраст и заслуги вашего деда, то больше поблажек не будет. Кстати, не хотите узнать, как поживает ваш друг?
– Подозреваю, что не слишком хорошо.
– Верно, психиатрическая больница – не санаторий.
– Намекаете?
– Ну что вы! Все, что вас ждет, это высылка из столицы.
– На 101-й километр?
– Подальше. Сейчас мы подъедем к вам домой, вы соберете вещи, и мы отвезем вас на вокзал. Билет уже заказан.
– И куда же я еду?
– Пока что до Свердловска. Там вас встретят и проводят к месту назначения.
– И что я там буду делать?
– То же, что и здесь, – преподавать русский язык и литературу.
– Я не успела получить паспорт.
– Ваш паспорт у нас. Надеюсь, вы понимаете, что не должны контактировать с Селезневым? Мы проследим, конечно, но не ищите обходных путей.
Двое поднялись с ней в квартиру и смотрели, как Ирина собирает вещи.
– Могу я взять фотографии? И книги?
– Да, конечно. В разумных пределах.
Ирина не задавала больше вопросов и прощалась со своим домом навсегда. Ее посадили в поезд, вернули паспорт. Всю дорогу она пролежала на верхней полке, не пытаясь сбежать, – один из проводников явно следил за ней. Да и смысла не было, все равно найдут, и тогда ее ждет гораздо худшая участь…
Ирина только поступила в институт, когда в ее жизни случился молодой аспирант Олег Кашин – «юноша бледный со взором горящим», как называла Олега бабушка, поначалу благоволившая к поклоннику обожаемой внучки. Но потом, когда выяснилось, что Кашин весьма неосторожен в высказываниях, бабушка заволновалась: молодой человек дурно влияет на Ирочку! Она и не догадывалась, что Ирочка помогает Олегу распространять «Хронику текущих событий»[2], а на домашней «Эрике» печатает не только рефераты, но и разного рода диссидентскую литературу. Бабушкины опасения оправдались, и однажды Кашин пропал, перестав отвечать на телефонные звонки, а когда Ирина попыталась его разыскать через общих друзей, то узнала, что Олег помещен в психиатрическую клинику в связи с резким обострением. Не сразу она поняла, что это означает, но друзья просветили. Удар был настолько силен, что Ирина оказалась на грани нервного срыва – за две недели до исчезновения Олег сделал ей предложение. Она была так влюблена в высокого кудрявого красавца, так очарована яркой и неординарной личностью Кашина, что уступила ему чуть ли не через месяц после знакомства. Знала бы об этом бабушка – инфаркт бы хватил: мало того что дочь связалась с женатым человеком и «принесла в подоле», так и внучка туда же! Но она, к счастью, не знала.
Три поколения женщин в этой семье отличались решительностью, упрямством и своенравием. Сама бабушка, которая в те давние времена звалась Маняшей Аничковой, сбежала из семьи с возлюбленным – Костей Званцевым, пламенным революционером. Он был одним из сподвижников Дзержинского и не попал под косу сталинских репрессий только потому, что успел умереть в 1937 году от почечной колики, оставшись в истории ВЧК-ГПУ незапятнанной легендой.
Дочь Нина отчаянно влюбилась в друга семьи, человека намного старше себя, который собирался развестись ради нее, но ему не позволили: супруга пожаловалась в горком, после чего уважаемому профессору, заведующему кафедрой и секретарю парторганизации так дали по мозгам, что он свалился с инфарктом. Нина не смогла пережить крушение надежд – после рождения дочери она не вылезала из депрессий и в конце концов покончила с собой, наглотавшись таблеток, о чем Ирина так никогда и не узнала: официальной версией был сердечный приступ. Не знала Ирина и о том, что бабушкина подруга Софья Евгеньевна, которую они так часто навещают, на самом деле мать ее отца Александра Петровича Далецкого. От первого инфаркта он оклемался, но второго, произошедшего пять лет спустя, уже не пережил. Бабушка не посчитала нужным открыть внучке глаза, так что Ирина продолжала пребывать в неведении.
О предложении, которое сделал Олег Кашин, Ирина бабушке рассказала, но та категорически возражала, а пока внучка ее уламывала, проблема решилась сама собой. Отчаянье Ирины было так велико, что она бросила институт и сутками напролет лежала, отвернувшись к стене. Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут к ним пришли с обыском. Трое суровых мужчин, косясь на фотографии Константина Званцева и Феликса Дзержинского, висящие на стене, быстро и ловко обшарили комнату, но ничего не нашли. Предусмотрительная бабушка накануне сама порылась по внучкиным заначкам, обнаружив две книжечки, напечатанные на папиросной бумаге: стихи Марины Цветаевой и «В круге первом» Александра Солженицына. Книжечки она разорвала в клочки и выкинула, не поленившись дойти до дальней помойки. Тем не менее Ирину забрали на Лубянку, где с ней беседовал следователь, но Ирина, очнувшись от душевного обморока, в котором пребывала все это время, так хорошо изобразила наивную дурочку, что от нее отстали и лишь сурово погрозили пальцем, чтобы лучше выбирала знакомых, – все-таки внучка самого Званцева.
Николай Селезнев сначала Ирине не слишком понравился: уж очень самоуверенный и благополучный тип. Но она так страдала от одиночества! К тому же забавно было наблюдать, как Николай постепенно начинает испытывать не свойственные ему прежде чувства и сам этому изумляется. Глядя на страдания поклонника, столь для нее лестные, Ирина незаметно сама прониклась нежностью, признательностью и любовью. Ощущала ли она ту горькую ноту, что звучала в душе Николая и заставляла любить с исступлением и обреченностью? Ирина сама не знала. Теперь, в воспоминаниях, их недолгое счастье озарялось трагическим светом разлуки. Лежа на трясущейся полке плацкартного вагона, она повторяла и повторяла привязавшиеся строки Марины Цветаевой: «Гляжу и вижу одно: конец. Раскаиваться не стоит». Ирина знала: они оба умерли. И то обстоятельство, что она едет в поезде до Свердловска, не меняет этого непреложного факта, потому что прежней Ирины больше нет. Потеряв Олега, а вскоре и бабушку, Ирина сумела начать новую жизнь, отгородившись от прошлого стеной, и вот теперь ей приходилось возводить новую стену. Что происходит с Николаем, Ирина боялась и думать. Как он это переживет? Увидятся ли они когда-нибудь?
Дороге не было конца. Ирину передавали с рук на руки, пересаживая с поезда на поезд, с машины на машину, и когда она наконец добралась до медвежьего угла под названием Келым, сил у нее никаких не осталось. Встретивший ее участковый, совсем еще молодой парень, смотрел с сочувствием, хотя и с некоторой опаской – сказывались наставления, которые он получил от начальства. Он помог донести вещи. Хозяйка дома, где предстояло жить Ирине, оказалась его теткой. Ирине выделили маленькую полутемную комнатку с подслеповатым окошком, в которое лезла ветками старая рябина. Ирина взглянула на висящий над кроватью ковер с медведями в сосновом бору, на круглый стол, накрытый пожелтевшей скатертью с прошивками, над которым висел круглый желтый абажур с кистями, и подумала: «Это теперь мой дом». Потом она раздвинула занавески и увидела обильные грозди рябины, уже начавшие краснеть: «Привет от Марины Цветаевой, не иначе. Утешает меня». Вздохнула и прочла нараспев цветаевские строки:
А хозяйка, стоя за дверью, прислушалась и нахмурилась: «Бормочет что-то… Молится? Да нет, не похоже. Учительница-то уж не станет молиться, не положено. Из самой Москвы, ты подумай! Худенькая да бледненькая, бедняжка, но симпатичная. Может, Мише приглянется? И ничего, что постарше, даже хорошо. Зато образованная! Книжки привезла, а барахлишка – кот наплакал. И пальтишко-то у нее зябкое, семисезонное, да и ботиночки плохонькие, а ведь зима не за горами. Уже, вон, и кашляет. Надо бы ей валенки спроворить. Спрошу у Петровича, может, есть готовые?» Своих детей у рано овдовевшей Анны Захаровны не было, вот она и опекала племянника Мишу, а поглядев на жиличку, уже готова была взять под крыло и ее. Анна приоткрыла дверь:
– Ирина Александровна, картошечки не хотите ли чё ли? Горячая! И рыбка-пелядка есть копченая. Такая полезная рыбка, и вкусная – пальчики оближете! Чем богаты, тем и рады, уж не обессудьте. А может, кедровочки? Сама настаивала! Пойдемте, голубушка, к столу. А потом чайку попьем. Я шанежек напекла, как знала!
Добравшись наконец до постели, Ирина долго лежала без сна – вспоминала московское житье, думала о Николае, о несбывшихся надеждах на счастье…
А через пару недель поняла, что беременна.
Новую жизнь начал и Николай. Об Ирине он старался не думать, хотя избавиться от болезненных мыслей и воспоминаний было трудно. Ни Аллочка, ни Нонна Сергеевна так ничего и не узнали о происшедшем, но отцу Коля рассказал, выбрав момент, когда матери не было дома. Отец выслушал его молча, потом достал бутылку водки и стаканы. Они выпили залпом, одинаково выдохнув и поморщившись. Отец разлил по новой.
– Только маме не рассказывай, – попросил Николай.
– Само собой, – ответил отец и, помолчав, добавил: – Ты прости меня, сын.
– Да ты-то чем виноват?
– Не надо было мне мать слушать. Ты взрослый, сам бы разобрался, на ком и когда жениться. А то она уж очень усердствовала, и Антонина туда же. Бабье, черт бы их взял совсем.
– Хотели как лучше.
– По их куриному разумению! И Аллочка эта, честно говоря, никогда мне не нравилась: вялая какая-то, сонная. Моргает, молчит. Вылитая телушка. Как ни зайдешь, все жует что-то. Так она бока наест похлеще, чем у мамаши. Эх, и о чем мы думали…
– Папа, деваться мне некуда, так что я женюсь.
– Это ясно. Только я так и не понял: ты переспал, что ли, с ней? С телушкой-то?
– Не совсем.
Николай покраснел, вспомнив сцену с Аллочкой: сейчас собственное поведение казалось ему чудовищным.
– Что значит – не совсем?
– Ну, папа! Кое-что было. Но ее девственность не пострадала.
Теперь вспыхнули щеки и у отца. Не сдержавшись, он рявкнул:
– Не пострадала! Какого… ты полез к ней, если не собирался жениться?!
– Да я тогда собирался! Я Ирину потом встретил! – заорал в ответ сын. Он вдруг с силой саданул кулаком по столешнице, разбив костяшки пальцев, потом еще раз. Отец схватил его за руки:
– Успокойся, ты что?
– Я же и ее подставил! Иринушку! Понимаешь? Где она, что с ней? Я спать не могу, все думаю. Так больно! Когда в подворотне этой дрался, думал – пусть бы меня убили. Все равно жизни не будет.
– Сынок, не надо… Что ты говоришь такое…
Отец, сам чуть не плача, обнял Колю.
– Как ты думаешь, они действительно ее не тронут? – шепотом спросил Николай.
– А что полковник сказал?
– Дал слово партийца.
– Хочешь, я попробую узнать, что с ней?
Николай замотал головой:
– Не надо тебе подставляться. Не говори Потапову, что знаешь, ладно? Ничего, я переживу как-нибудь. Прости, что не сдержался. Ты лучше мне с работой помоги. Не хочу я пользоваться протекцией братьев Потаповых. К чертовой матери все эти НИИ, «почтовые ящики» и прочую хрень. Я пойду на производство. Простым инженером.
– Со степенью?
– Ну и что? Ты же сам начинал слесарем-наладчиком на заводе. Поможешь?
Отец задумался.
– Необязательно в Москве, – сказал Николай, с надеждой глядя на отца. – Хоть в Челябинске!
– Челябинск мать не переживет. Подмосковье сойдет?
– Вполне. Что ты имеешь в виду?
– Представляешь, как раз вчера было совещание по этому поводу. Создается экспериментальный машиностроительный завод, нужны специалисты. Немножко не твоя тема, конечно. Но думаю, ты справишься. Это километров пятьдесят от Москвы, насколько я помню.
– А квартиру они дадут?
– Об этом ты можешь не беспокоиться.
– Пап, а можно побыстрее провернуть? Чтобы назначение было готово еще до свадьбы?
– Постараюсь.
Месяц спустя Николай при полном параде и с цветами в руках звонил в квартиру Потаповых. Костюм, правда, висел на нем, как на вешалке, ноги предательски дрожали, и слегка подташнивало. Дверь открыла Антонина Михайловна, которая даже подскочила, увидев гостя, а когда Николай улыбнулся, отступила на шаг в прихожую.
– Это вам!
Николай протянул ей красные розы. Белые предназначались Аллочке.
– Могу я войти?
– Да-да, проходи, Коленька, – пролепетала Антонина Михайловна.
Поделиться книгой: