Все у нас получится!

Николай сам не понимал, что заставляет его возиться с ней: посадил бы в такси, и все дела. Девушка взглянула на него, чуть улыбнулась и сказала:

– Подвезите. Только это далеко. Октябрьское Поле, бывшая Ходынка, знаете?

Николай даже не представлял, где это, но повез. В машине она сняла шляпку, под которой оказались длинные темные волосы, скрученные сзади в небрежный пучок – несколько тонких прядей выбилось. Бледное удлиненное лицо, выразительные серые глаза, интеллигентный вид.

– Николай, – представился он.

– Ирина.

– А что вы делали так далеко от Октябрьского Поля?

– Знакомую навещала. Бабушкину подругу. Она на Плющихе живет. Бабушка в прошлом году умерла, и теперь только она у меня осталась, Софья Евгеньевна. Езжу к ней раз в неделю, привожу что-нибудь вкусненькое. А она мне все время дарит всякую ерунду. Неудобно отказываться, приходится брать, чтобы не обидеть. Вот, осчастливила шляпкой! Говорит, французская соломка.

– А что, симпатичная шляпка. Главное, модная.

– Ну да, лет семьдесят назад точно была модной! А что у вас за машина? Никогда такой не видела.

– «Нива». Их только в этом году стали выпускать. Можно сказать, машинка прямо с конвейера!

– Где ж вы ее раздобыли?

– Надо знать места.

– И иметь связи, да?

Николай покосился на Ирину, чувствуя себя почему-то неловко, хотя до этого момента радовался новенькой машине совершенно по-детски: ни у кого такой еще не было, и прохожие оглядывались ему вслед. Когда они добрались до дома, оказалось, что Ирина совсем не может идти, и Николай поднял ее на руки – хорошо, всего второй этаж. В комнате Ирины была скромная обстановка, много книг, картины и фотографии на стенах. Она жила в коммуналке, и Николай с любопытством осмотрелся, когда уходил: четыре комнаты, широченный коридор, странная кухня, изогнутая буквой «Г». Они распрощались, а через неделю Николай ждал ее на том месте, где чуть не задавил. Ирина не слишком удивилась, как ему показалось.

– Приглашаю вас на свидание! – бодро сказал он. – Как нога?

– Нормально. Похромала пару дней. И что же мы с вами будем делать на свидании?

– Может, в ресторан?

– Нет.

– Почему?

– Это вы явный завсегдатай, а я не по этой части. К тому же я не могу вам позволить за меня заплатить, а сама вряд ли потяну.

– Да что в этом такого?

– Это налагает определенные обязательства, а я не хочу.

– Чушь какая-то, – растерянно пробормотал Николай, не зная, что делать дальше.

– Пойдемте в кино? В «Горизонте» как раз «Последняя жертва» идет. Это по пьесе Островского. Я, правда, уже видела, но с удовольствием второй раз посмотрю. Актеры хорошие – Олег Стриженов, Михаил Глузский. Хотите?

– А за билет в кино я могу заплатить?

– Можете.

– Тогда пошли!

– Там еще Маргарита Володина играет – она давно не снималась. Замечательный фильм с нею был – «Каждый вечер в одиннадцать». Не видели?

– Что-то не припомню…

Так они начали встречаться. Ирина сильно отличалась от девушек, с которыми Николай привык общаться. Она была на шесть лет младше, но порой Коле казалось, что Ирина взрослее его самого. Она не цеплялась за него, не выглядела влюбленной и относилась слегка насмешливо, хотя и ласково. Прошел месяц, а он еще ни разу ее не поцеловал, сам себе удивляясь. Просто не мог осмелиться. Ирина вызывала в его душе какие-то совершенно новые, необыкновенные чувства: увидев издали ее тонкую фигурку в простеньком цветастом платье, он забывал обо всем, а от случайного прикосновения по коже бежали мурашки. Ирина не казалась какой-то особенной красавицей, но столько нежной прелести было в каждом ее жесте, во взгляде и улыбке, что он совсем потерял голову.

Они ходили в кино, гуляли по бульварам, порой Ирина приглашала его на чашку чая, но это был именно чай, и только. Она преподавала в школе русский язык и литературу, поэтому без конца проверяла тетради, и Николай иногда застревал у нее надолго – просто сидел и смотрел, как Ирина листает страницы, шевелит губами, хмурит брови, качает головой, что-то подчеркивает, а потом решительно выводит оценку. Он готов был провести так всю жизнь.

Первый раз они поцеловались после спектакля – Николай достал билеты в Театр Моссовета на «Царскую охоту», которую поставил Роман Виктюк. Ирина была потрясена: «Как вам это удалось?» Николай пожал плечами. Он вообще не слишком распространялся о себе, предчувствуя, что Ирину это только оттолкнет: он уже понял, каковы ее взгляды на жизнь. Сказал только, что его отец – министерский чиновник, а мама – врач, не уточняя, что она работает в ЦКБ[1]. Впрочем, Ирина тоже не любила говорить о себе: Николай не сразу узнал, что Ирина выросла без отца, а мать рано умерла, и воспитывала ее бабушка. Всю обратную дорогу они говорили о спектакле и Маргарите Тереховой, игравшей Елизавету.

– А «Зеркало» вы смотрели? – спросила Ирина. – И как вам?

– Честно говоря, мало что понял. Заумно очень. Но красиво. А вы, между прочим, на Терехову чем-то похожи.

– Не думаю.

– Это не внешнее сходство. Вы звучите одинаково.

– И как же?

– Как скрипки, мне кажется.

– Интересно! А вы кто?

– Я-то? – Он усмехнулся. – Барабан, не иначе. Или эти, как их… литавры!

– Нет, вы гораздо более сложный инструмент.

Никогда в жизни Николай не вел подобных разговоров и сам не понимал, откуда у него берутся такие слова. Да он вообще с девушками особенно не разговаривал, предпочитая быстрые и решительные действия. Ему мало кто отказывал: красивый парень, сильный, самоуверенный и перспективный. Что же с ним сейчас-то происходит? Николай заглушил мотор и посмотрел на Ирину с тоской: она уйдет через минуту, а когда они увидятся снова – неизвестно, и как она к нему относится – непонятно…

– Что ты вдруг так загрустил? – спросила Ирина, и у Николая вся кровь прилила к лицу: она обратилась к нему на «ты»!

– Иринушка…

– Ох, горе, – сказала она и погладила Николая по щеке. – Так ты поцелуешь меня когда-нибудь или нет?

Они чуть не час целовались, сидя в машине, и не было в этих поцелуях никакого вожделения, никакой «африканской страсти», как в «Последней жертве», – одна нежность. И невероятная близость. В день рождения Николай подарил ей огромную охапку бледно-розовых гвоздик. Ирина ахнула:

– Какая прелесть! Никогда такого оттенка не видела. Куда же я их поставлю?

– Ведро надо, – сказал Николай.

– Ну что ты! Такое чудо нельзя в ведро. А можно, я с соседями поделюсь?

Они долго пристраивали цветы по разным вазам и банкам, одаривали соседей, которые тоже удивлялись и норовили отдарить чем-нибудь вроде шоколадки, так что Николай уже не чаял остаться с Ириной наедине. Наконец последние пять цветков были помещены в бутылку из-под кефира, и Ирина обняла Николая:

– Спасибо! – А потом вздохнула, глядя на его страдальческое выражение. – Что же мне с тобой делать-то?

– Выходи за меня замуж! – бухнул он.

– Прямо замуж? – Ирина, улыбаясь, разглядывала взволнованное и покрасневшее лицо Николая. – Думаешь, это хорошая идея?

Коля опустился на колени и обнял ее ноги:

– Иринушка…

Сердце разрывалось от мучительного и сокрушительного чувства – слово «любовь» не выражало и сотой доли его эмоций, а других слов он не знал, поэтому только повторял: «Ирина, Иринушка». И она сжалилась над Николаем. Опустилась к нему на ковер и спросила, заглянув в глаза:

– Ты меня любишь?

– Да!

В этот раз в поцелуях было гораздо больше страсти. Через пару недель она разрешила ему остаться на ночь, хотя заявление в загс они еще не подали, потому что Ирина сдала паспорт на переоформление и никак не могла получить обратно. Николай страшно волновался: сердце выскакивало, и в глазах темнело. Ирина сама развязала его галстук, а потом сказала:

– Только я должна признаться – ты не первый. Я встречалась с одним человеком. Он… В общем, мы расстались. Так вышло.

– Это не важно, – ответил Николай. – Мне все равно. Главное, что ты меня сейчас любишь. И потом будешь любить. Ведь будешь, правда?

Вместо ответа Ирина его поцеловала.

– А я тоже должен рассказать, что у меня было? – Тут он несколько струсил.

– Нет, – улыбнулась Ирина. – Я не хочу знать. Ты мужчина, это другое дело.

Николай не понимал, как назвать то, что происходило с ним в постели: восторг, упоение, страсть, любовь?! Спать он не мог. Голова Ирины лежала на его плече, Николай тихонько гладил ее руку и изнемогал от невероятной, раздирающей душу нежности, с трудом удерживаясь от слез. Потом, вспоминая свое недолгое счастье, Николай думал, что это было предчувствие – а иначе почему в его любви таилось столько боли? Ирина вдруг зашевелилась, повернулась и спросила сонным голосом:

– Почему ты не спишь?

– Я люблю тебя.

– Милый! И поэтому нельзя спать?

– Ну да.

– Коленька, мальчик мой! Что ты? Все хорошо, я с тобой.

Он действительно чувствовал себя мальчиком рядом с ней. Однажды Ирина сказала, задумчиво рассматривая Николая:

– Знаешь, сначала ты показался мне совсем другим человеком.

– Каким же?

– Слишком самоуверенным, самодовольным, даже наглым. Циничным. Уж прости за правду!

Николай вздохнул:

– Ты права. Такой я и есть. Был. Ты меня изменила. Очистила, как луковицу, от всякой шелухи.

Ирина рассмеялась:

– Луковица, внутри которой оказался нежный персик. И кто мог подумать, что ты такое трепетное существо!

– Это плохо?

– Мне нравится.

Николай пребывал в таком счастливом упоении, что забыл обо всем и почти не бывал дома. Первой заволновалась Колина мама и поймала сына на бегу, когда он заехал домой за каким-то барахлом:

– Коленька, хорошо бы уже определиться с датой свадьбы. И что вообще происходит? Ты не ночуешь дома, мы волнуемся.

– Мама, мне тридцать лет. Даже тридцать один. Вполне можно не волноваться. А свадьбы никакой не будет. То есть будет, но не с вашей Аллочкой.

– Как?!

Но он уже сбежал. Через пару дней ему позвонил Георгий Александрович:

– Николай, нам надо поговорить.

– Хорошо, я зайду завтра вечером.

– Не вечером и не завтра, а прямо сейчас. Жду тебя.

Пришлось идти. Антонина Михайловна, сохраняя скорбное выражение лица, провела Николая в кабинет мужа, но тот оказался не один, вызвав подкрепление в лице полковника Потапова. «Плохо мое дело», – подумал Николай, даже не предполагая насколько.

– До меня дошли слухи, что ты отказываешься жениться на моей дочери? – с ходу взял быка за рога Георгий Александрович.

– Так и есть.

– Позволь узнать почему? – грозно спросил Георгий, наливаясь апоплексическим багрянцем.

– Я женюсь на другой женщине.

– На какой еще другой? А как же Аллочка? Ты не посмеешь, поганец, так поступить с моей дочерью. После того, что ты с ней сделал!

– Да ничего я с ней не делал!

– Ничего не делал? И ты смеешь это говорить после того, как засовывал свой грязный стручок ей в рот? Девочка все рассказала матери. Рыдала две недели!

– Не понравилось, значит? Так какого хрена она замуж рвется?

– Ах ты, мразь! – рявкнул Георгий Александрович. – Да я тебя… уничтожу! Посажу за изнасилование!

– Сажайте! – заорал Николай.

Антонина Михайловна, подслушивавшая под дверью, в панике отскочила, такая мощная волна мата обрушилась на ее бедные уши. Но тут на передний край выступил полковник: