Господин моих ночей

Я проследила, как горгул летит, опускается на крышу соседнего дома и каменеет, застывая безжизненной серой тенью, потом захлопнула окно и снова забралась под одеяло.

Сон пришел почти мгновенно, и был он, как ни странно, спокойным и безмятежным. Видимо, Хвич охранял еще и мои сновидения.

Глава 3

Проснулась я, когда за окном уже рассвело. Дождь, хвала пресветлой, закончился, и в комнату несмело заглядывали первые утренние лучи.

Ну, здравствуй, новый день!

Улыбнулась прыгавшим по подушке солнечным пятнам, потянулась и позволила себе еще несколько мгновений понежиться в теплой постели, слушая тишину дома и разглядывая балки под скатом крыши моей мансардной комнаты.

В особняке отца в выделенных мне покоях потолки были совсем другие — высокие, лепные или узорные, с затейливой ажурной резьбой, фигурками птиц, животных, растительным орнаментом. Удивительно красивые, они никогда не повторялись, и я, затаив дыхание, изучала их часами. Как все-таки отличается этот дом от того, где мы жили раньше.

Мысль мелькнула и пропала, не оставив после себя ни печали, ни досады. На самом деле, я не успела привыкнуть к парадному великолепию столичной резиденции, к стилю и образу жизни придворной аристократии. Слишком мало времени прошло с тех пор, как мы с мамой переехали в Кайнас. Я до сих пор ловила себя на том, что говорю: «наше имение» и «особняк отца», неосознанно разделяя, даже противопоставляя два владения.

В имении мы жили просто и скромно, без ненужных излишеств и вызывающей, бьющей в глаза роскоши. Нет, ко мне, разумеется, приставили лучших воспитателей и наставников, которые учили всему, что должна знать и уметь дочь, и жена высокопоставленных, приближенных к трону сановников, но в остальном…

Мама терпеть не могла усмиренных и, когда мы с ней поселились в имении, категорически потребовала, чтобы магов убрали. Родители долго спорили, отец настаивал, гневался, но так и не сумел убедить жену. Всегда спокойная, молчаливая, порой излишне покорная, в этом мама оказалась удивительно несговорчивой, твердо стояла на своем, и отцу пришлось отступить.

Рабов увезли, а вместе с ними из обихода исчезли и кристаллы, которые некому было заряжать. Так что, в отличие от наших гораздо менее знатных соседей, мы держали только наемных работников, семейных слуг и никогда не применяли артефакты. Даже лекарь, господин Фибор, и тот не пользовался кристаллами, что не мешало ему, при необходимости, успешно врачевать хозяев, благо мы тогда почти не болели — ни я, ни мама.

Отца все это раздражало, даже злило. Он редко наведывался в имение, недолго гостил и быстро уезжал, предпочитая вызывать жену в столицу. Так мы и жили. Отец — в Кайнасе, с сыном, важными государственными делами, придворным лоском и блеском, а также многочисленными любовницами, которых он даже не скрывал. Мама — в дальнем имении, с дочерью, книгами, преданными слугами и привычными занятиями. Родителей, судя по всему, это полностью устраивало, а я…

Я слишком рано поняла, что отец меня не любит. Всегда мечтала понравится ему, заслужить его одобрение, но он словно не замечал свою единственную дочь, предпочитая все свободное время проводить с моим братом. Может, дело в том, что Талим был его сыном от первого брака и напоминал покойную жену, которую отец так и не сумел забыть? Не знаю. В детстве я завидовала Талу, но потом привыкла к холодной отстраненности главы семьи и уже не просила маму взять меня с собой «погостить» в Кайнас. Даже расстроилась, когда пришла пора готовиться к свадьбе и переезжать в дом отца…

Дверь в комнату тихо скрипнула.

— Проснулись, госпожа? — просияла с порога служанка. — Доброе утро.

— Здравствуй, Уна, — улыбнулась в ответ. — Да, уже встаю.

Растерла лицо ладонями и соскочила с кровати.

— А я думаю, что-то вас нет и нет, — женщина шагнула вперед, протягивая мне чистое платье. — И то правда, вчера совсем поздно вернулись, наверное, выспаться так и не успели… Помочь одеться?

Привычный вопрос — и традиционный уже ответ.

— Спасибо, не надо. Иди, я сейчас спущусь.

Уна ушла, а я начала приводить себя в порядок. Холодный душ… Пустяк, зато бодрит. И вообще, это же прекрасно, что у меня есть своя, пусть совсем крошечная, ванная комната, могло быть намного хуже. Закрытое синее платье, ни одной лишней детали… Ничего, зато его легко надеть и застегнуть самой и украсить вот этим ослепительно белым кружевным воротничком. Вместо прически — коса аккуратно сколотая на затылке, гладкая, строгая… И это хорошо, чем незаметнее я выгляжу, тем лучше.

«Неважно в каком мире ты живешь, важно какой мир живет в тебе», — часто повторял мой любимый наставник господин Вислаг. Раньше я не понимала этих слов, а сейчас… Старалась следовать его совету.

Надеть туфли, и все — я готова. Сейчас загляну к маме, выпью горячего отвара и пойду к Толле. Ренк, наверное, уже умчался по своим делам… Ладно, и без охраны прекрасно доберусь.

Охрана…

События прошлого дня мгновенно пронеслись перед глазами…

Быстро подбежала к окну, даже высунулась по пояс, чтобы лучше рассмотреть, но крыша соседнего дома оказалась пуста. Горгул бесследно исчез, словно и не появлялся вовсе. А, может, его появление просто приснилось? Ночью мне, полусонной, пьяной от усталости, происходившее казалось понятным и правильным, а теперь все виделось несколько иначе.

В самом деле, зачем Хвичу охранять какую-то незнакомую подозрительную девицу? И как он собирался это делать без ведома хозяина, да еще за такую ничтожную плату? Капля крови… Он ее у кого угодно возьмет, если пожелает. Уверена, маг для своего питомца ничего не пожалеет, что уж говорить о десятке-другом человеческих жертв. Всю кровь сцедит при необходимости, это ведь высший… Демон в человеческом обличии. Взглянула на палец — гладкая кожа, никакой, даже самой маленькой ранки.

Странно все это…

В коридоре хлопнула дверь, возвращая меня к реальности.

— Уна, — прозвенел, набирая громкость высокий раздраженный голос. — Уна-а-а, одеваться.

Вот и Нэсса проснулась, и уже с утра не в духе. Жаль, что я не успела уйти.

Дождалась, пока стихнут торопливые шаги нашей помощницы, выскользнула из комнаты и открыла соседнюю дверь.

— Доброе утро!

— Доброе, солнышко, — мама отложила вязание и протянула мне навстречу руки.

Судя по всему, она давно уже не спала. Сидела в своем любимом кресле у окна, почти утонув в подушках — худенькая, почти прозрачная, но, как всегда тщательно одетая и аккуратно, волосок к волоску, причесанная. И пусть платье было непритязательным, а прическа — совсем простой, выглядела мама как всегда безукоризненно.

Я подошла, с тревогой вглядываясь в любимое лицо, такое бледное и изможденное. Сейчас на нем выделялись одни глаза — огромные, опушенные густыми ресницами, лихорадочно блестящие. Зеленые… Совсем как мои.

Мы вообще удивительно похожи. Черты лица, глаза, волосы…

«Золотые…» — любил повторять Сэлн, осторожно касаясь моих прядей.

«Рыжие…» — поддразнивал в детстве Талим и неизменно дергал за косичку. Сам он был темноволосым и темноглазым — точная копия отца, и в жены выбрал светловолосую, голубоглазую красавицу, идеальную светскую леди.

— Как ты? — опустилась на стул рядом с мамой.

— Хорошо… — мягко улыбнулась она, и ее щеки слегка порозовели.

Неизменный ответ.

Она всегда говорила, что «хорошо» себя чувствует, а иногда даже «прекрасно». Каждое утро упрямо поднималась с кровати, с помощью служанки приводила себя в порядок и пыталась хоть чем-то заняться. Когда еще находила силы спускаться, помогала по дому, не слушая никаких возражений. Теперь вот под руководством Уны освоила вязание и очень радовалась, что удалось раздобыть настоящей шерстяной пряжи, и к холодам у нас будут теплые шали.

«Обойдется, солнышко. Я скоро встану на ноги», — повторяла мама как заклинание, но я видела, что она слабеет день ото дня. Все это видели.

Те безумные дни — бегство под проливным дождем на другой конец города, сидение в сыром подвале, нервное напряжение, постоянный холод — ни для кого из нас не прошли даром. Сначала слегла Нэсса, и на нее ушел последний оставшийся кристалл, потом заболели мы с Уной. Мама держалась дольше всех, следила, ухаживала, выпаивала, а когда мы пошли на поправку, свалилась сама. С тех пор ей становилось все хуже.

Уна скорбно сжимала губы, стараясь сдерживать слезы, а лекарь отводил взгляд, прописывал очередную микстуру и снова повторял, что необходим целебный артефакт. Как будто, я сама этого не знала. Но ни у одной из нас не было метки, а без нее получить любой, даже самый маленький кристалл невозможно.

— Эли… — тонкая, почти невесомая ладонь легла на мою руку. Мама всегда чутко улавливала настроение.

Перехватила ее пальцы, слегка поглаживая.

— Все образуется, мам, — пообещала и ей, и, в первую очередь, себе. — Обязательно.

Только бы высший согласился.

Только бы согласился…

Мимо комнаты Нэссы незамеченной пройти не удалось. Дверь была распахнута, словно жена брата специально с утра караулила.

— Элаис! — догнано меня требовательное, и я, вздохнув, обернулась.

Невестка стояла посреди комнаты, гневно прижимая к груди кулаки. За время беременности она сильно подурнела, расплылась и ходила теперь тяжело, вперевалку, что ее ужасно раздражало. Впрочем, ее теперь все раздражало.

— Почему Уна не желает выполнять моих распоряжений? — пошла в атаку Нэсса. — Вода едва теплая. Она, верно, хочет, чтобы я опять заболела, и мой малыш не родился. И где утреннее молоко? Ты же знаешь, в моем положении без него нельзя.

Нежный голос жалобно дрогнул, и мне на миг стало стыдно. За глухое раздражение, что я каждый раз испытывала при виде этой женщины. За то, что недолюбливала ее с самой первой встречи и порой думала, насколько проще нам бы жилось, если бы она перед войной уехала из столицы в загородное поместье своих родителей. Не захотела, а ведь они приглашали. И потом именно из-за нее нам не удалось вовремя покинуть столицу — когда все было готово и нас уже ждали.

Но ведь Нэсса не виновата, что тогда ей стало дурно, и мы не успели добраться до назначенного места. Жена брата вообще очень плохо переносила беременность. Изнеженная столичная аристократка, она привыкла к тому, что вокруг нее вертятся всегда готовые прийти на помощь лекари с артефактами, и сейчас очень страдала.

А еще она отчаянно переживала. Боялась рожать сама, без кристаллов. «Как простолюдинка», — морщила она свой идеальный носик. И этот страх, отчаяние, нервозность Нэсса обрушивала на наши головы бесконечными нелепыми капризами.

— Элаис, ты слышишь? — дернули меня за рукав. — Элаис?

А еще я терпеть не могла жену брата за это ее «Элаис». Мы ведь условились называть друг друга попроще, но она упрямо сокращала мое настоящее имя так, что все сразу понимали — оно принадлежит аристократке. Хвала пресветлой, сама Нэсса переступала порог дома лишь затем, чтобы посидеть в маленьком садике, и никогда не выходила за калитку. Только это меня и спасало.

— Да, Нэсса, — отозвалась я, и женщина тут же скривилась.

— Энисса, — буркнула она, но я сделала вид, что не услышала. Если мы сейчас начнем спорить об именах, это затянется надолго. А мне пора к Толле, пока она куда-нибудь не ушла.

Несколько успокаивающих слов Нэссе, умоляющий взгляд в сторону Уны, быстрое отступление вниз по лестнице, кружка еще горячего отвара — и, на ходу надевая плащ, я выскочила, наконец, за ворота. Поправила одежду, скрыла лицо в тени надвинутого капюшона и чинно поплыла вдоль по улице, как и полагается благовоспитанной горожанке из некогда зажиточной семьи.

Чтобы через несколько мгновений нос к носу столкнуться с Сетнером. Мрачным и настроенным очень решительно.

Склонила голову в молчаливом приветствии и попыталась проскользнуть между Заком и стеной дома, мимо которого проходила. Не тут-то было.

— Здравствуйте, госпожа Бэар, — окликнули меня преувеличенно вежливо, и от этого на душе стало совсем неспокойно.

— Доброе утро, господин Сетнер.

Прятаться больше не имела смысла, и я вскинула подбородок, глядя прямо в глаза мужчине.

— Гордая, да? — скривился тот. — Вот и страдай из-за своей гордости да строптивости. Я предлагал договориться по-хорошему, сама не захотела.

Он важно приосанился, откашлялся и, глядя на меня сверху вниз, произнес явно заранее подготовленное:

— Госпожа Элис Бэар, я намерен подать жалобу городским властям на вашу мать, госпожу Тину Бэар, и потребовать, чтобы ее, как злостную неплательщицу упекли в тюрьму. — Остановился, дав мне в полной мере все осознать, и закончил: — Пока полностью не выплатит весь долг.

— Но… — от ужаса у меня мгновенно пересохло в горле, так, что я даже не сразу смогла заговорить. — Вы обещали нам три дня.

— Обещал, — подтвердил Сетнер, помедлил немного и злорадно добавил: — Потом передумал. Я хозяин своему слову, хочу — даю, хочу — беру обратно. — Он вдруг как-то воровато оглянулся по сторонам, шагнул ближе и зашептал торопливо и гневно: — А не надо было на меня магу патрульному жаловаться.

— Что? Я никому не…

Но меня уже не слушали. Не желали слушать.

— То-то он, как тебя проводил, так сразу ко мне воротился, чуть всю душу не вытряхнул. Потребовал, чтобы я оставил тебя в покое и не приставал с «гнусными предложениями». — Зак коротко выругался. — Да еще и кошмарами замучил, чудовище натравил. Всю ночь какая-то тварь мерзкая мерещилась. То в окно пялилась, красными глазами сверкала и скалилась. То тенью крылатой наваливалась, душила, до хрипоты и мушек в глазах. А проморгаешься — и нет ничего. — Последние слова лавочника прозвучали на удивление обиженно.

Так… По всей видимости, это Харт с горгулом развлекались. И если с Хвичем все ясно — сама согласилась, чтобы он меня охранял, вот монстр и старается, как умеет, то поведение мага ничего, кроме раздражения, не вызывало. Я же четко дала понять, что ухаживания меня не интересуют. Что ему еще нужно? Зачем вмешивается? Не помог, а только хуже сделал.

— Нашла себе защитничка, да? Уверена, что спасет тебя этот пришлый? — ядовито шипел Зак, подтверждая мои самые дурные предположения.

Хуже похотливого Сетнера только Сетнер разъяренный. Хозяин мясной лавки никогда не был трусом, зато слыл невероятно злопамятным и мстительным, и сейчас он намерен отыграться на мне сполна.

— Я больше близко к тебе не подойду, даже разговаривать не стану, — мужчина торжествующе выпрямился. — Сама прибежишь, если мать захочешь выручить. В ноги упадешь да попросишь, чтобы скостил ее долг.

Сердце тоскливо сжалось. По закону, кредитор мог держать в заключении не только должника, но и его семью и требовать определенной отработки. Допустим, слугой в его доме.

— Думала запугали меня? — Сетнер воинственно выпятил грудь. — Я свои права знаю. Твоя мать мне должна и пойдет в тюрьму, тут вам никакой патрульный не поможет. Разве что, — он сально подмигнул, — ты его ублажишь. По сходной цене. Так маг сегодня здесь, а завтра к себе домой уберется, один раз заплатит, возьмет свое и остынет. А есть-то всегда нужно. Мать больную кормить, сестру беременную. Я всегда рядом… всегда пособлю… — голос его стал ниже, доверительней.

Ну да, пособишь… Так, как уже «пособил» однажды. Пришел к нам сразу, как мы здесь поселились. По-соседски… Справиться, не нужно ли чего. Нэсса обрадовалась, заказала копченый окорок, мяса побольше, а когда я пыталась ее отговорить, впала в истерику. Кричала, что мы ее ненавидим, желаем смерти бедному, нерожденному ребенку… Она, дескать, всегда это подозревала, а сейчас окончательно убедилась в собственной правоте.

У нас тогда еще оставалось немного денег, украшения, которые мы успели захватить с собой, и мама, чтобы прекратить скандал, согласилась. Но деньги быстро закончились — почти полностью ушли на лекарства, а драгоценности… О том, как нас, пользуясь безвыходным положением, обобрал ювелир-скупщик вспоминать не хотелось. А долг мяснику, между тем, все рос. И не только ему. Но остальные лавочники, соглашались повременить, получать частями, а вот Зак требовал всего и сразу.

— Если уж я обещал три дня, то так и быть, подожду… Пользуйтесь моей добротой. — Судя по тону, Сетнер уже праздновал победу. — Я терпеливый. Все равно ты никуда не денешься, долг-то сам по себе не испариться. Разве что вы за этот срок деньги где-то найдете, — он захохотал, довольный собственной шуткой. — Потом мать твоя пойдет в тюрьму, а ты ко мне, отрабатывать долг. Если, конечно, сама придешь и очень попросишь. Все добровольно, только добровольно, как я и поклялся лэйру магу.

Он снова рассмеялся и отошел, оставив меня, наконец, в покое.

Больше по дороге, благодарение Каари, меня не останавливали. За эти месяцы я почти научилась вне дома казаться незаметной. Широкий плащ, складки которого полностью скрывали фигуру, низко надвинутый капюшон, опущенный взгляд, мягкая неслышная походка — сколько таких женщин, молодых и старых, спешили сейчас по своим делам. Поди сообрази, кто из них в прошлом состоятельная горожанка, потерявшая все в хаосе войны, а кто — потомственная аристократка. Нет, разобраться, конечно, можно, и довольно быстро, если задаться целью, но никому до этого не было дела.

В квартале, обитатели которого раньше лишь издали видели богачей, а, тем более, аристократов, нам пока с успехом удавалось изображать вдову и дочек чиновника из маленького провинциального города, совсем недавно переехавшего в столицу.

Отец семейства и муж старшей дочери в недобрый час попались под руку мародерам. Особняк сожгли, имущество разграбили, а нам в самый последний момент удалось бежать. Хорошо, что домик этот еще до войны купили по случаю. Хотели внаем сдавать, а теперь вот сами живем.

Такова была наспех сочиненная история. Лучше мы не придумали, но и она вроде пока не вызывала сомнений. В это тяжелое время у всех собственных проблем хватало, чтобы еще присматриваться к новым соседям, которые едва сводили концы с концами. Тем более, Нэсса и мама на улице старались не появляться, а я общалась только с лавочниками, коротко и по делу. Нас считали нелюдимыми, странными, но тихими и безобидными. В основном, жалели, шептались вслед: «Столько пережить, тут поневоле умом тронешься», вздыхали и особо не докучали. Нас это полностью устраивало…

Ремесленный район закончился.

Еще несколько поворотов, и я оказалась в узком тенистом переулке, в этот час совершенно безлюдном. Один дом… другой… А вот и тот, что мне нужен. Аккуратный двухэтажный особняк из белого камня с чугунной балконной решеткой и приметной вывеской над входом. Радужная ририка, раскинув крылья, зазывающе покачивалась на длинной витой цепи. Эта птица служила опознавательным знаком заведений особого рода — тех, что посещали только мужчины.

Я обогнула строение справа, нырнула в узкую боковую дверцу и с облегчением стянула с головы капюшон. В доме было пусто, жизнь здесь начиналась с закатом, а сейчас его обитательницы отсыпались. Пересекла холл, миновала цветочную арку, остановилась у третьей по счету двери, постучалась и, получив разрешение, вошла.

— Элис… — Грузная женщина с цепким, по-мужски жестким взглядом, отложила ручку, отодвинула стопку бумаги и приветливо махнула мне рукой. — Проходи, садись, рассказывай.

В этой фразе была вся Толла — прямая до резкости, чуть грубоватая, не склонная к пустым разговорам, лишним церемониям и трепетным чувствам. Железной рукой управляющая «Гнездышком». Но именно она, без лишних слов и обещаний послала сына прошлым вечером встретить и проводить меня до дома. И как раз к ней, своей старшей сестре, после того, как в городе немного утихло, и привела Уна дочь хозяйки за советом.

Я давно знала, что у маминой верной служанки в Кайнасе живет овдовевшая родственница, но даже не представляла, чем та занимается. Впрочем, в нашу первую встречу меня это меньше всего интересовало, а потом перестало вообще беспокоить. Слишком сильно изменилась жизнь, чтобы волноваться по такому поводу.

Помню, как я сидела тогда на этом самом месте, дрожащими руками сминая ткань юбки. Время от времени подносила к губам чашку с горьковато-терпким настоем и рассказывала о наших невзгодах. О том, что не успели вовремя бежать из столицы, о болезни мамы и беременности невестки. О том, что жених погиб, а от отца и брата нет известий. О том, как нас обманул скупщик. О долге мяснику и другим лавочникам. О работе, которая нужна, как воздух.

Толла ни разу не перебила, слушала внимательно, сосредоточенно. Хмурилась.

— Давай начистоту, девочка, — начала она, когда я, наконец, замолчала.

В отличие от сестры, хозяйка кабинета не называла меня госпожой и сразу перешла на «ты». Но ее обращение не обижало, наоборот — в нем чувствовалась такое-то особое родственное расположение, близость.