Почта с восточного побережья

— А то смотри, молодуха, оставайся, — добавил Фалев, — я ведь не спрашиваю, чья ты есть…

Енька головой покачала, взяла револьвер, как прутик, ладонью за холодный ствол, хлестнула рукоятью по Савкиной харе и поплелась с усадьбы, а за нею следом и ватага с незаседланными конями… Легко Еньке шлось, пусто, будто душу в ней начисто выжгли, так до самой латвийской границы и докатилась. А был ей тогда от рождения двадцать второй годок…

17

В тот час, как заявился на Выселки Авдей, Арсений Егорыч занимался выбраковкой барана. Собственно говоря, какая там выбраковка! Баран у Арсения Егорыча остался один, заслуженный был баран, и Арсений Егорыч так к нему привык, позабыл, что и бараны старятся и зубы терять начинают. Без зубов как кормить его?.. Хоть бы на два окота еще натянул!

Едва Филька стреножил барана и Арсений Егорыч обнажил ему десны, появилась наверху Енька, запричитала, как оглашенная:

— Орся, батюшко, чужак чрез ограду взбирается! Насупротив колодца!

Бросив обрадованного барана, они выскочили на хозяйственный двор, и Арсений Егорыч сразу узнал Авдея. Тот стоял спиной к дому, в любимой шапке из росомахи, чей мех на морозе не индевеет, и перетаскивал через ограду за тесемки свои охотничьи лыжи. Как верзила ограду преодолел?

— Здорово, Орся, — не оборачиваясь, сказал Авдей, и морозный парок взвился из-за его плеча. — Чего замер?

— Гляжу, конокрадска сноровка все в почете у тя… — ответил Арсений Егорыч и зашипел на Еньку с Филькой: — Кшш! кшш!

— Так ведь и ты не раскулачился, поди?

— И-и, нашел кулака! Васька Шубин — и тот не счел в свое время!..

— Промахнулся Васька, — ответил Авдей, беря лыжи под мышку. — Ну, баб в дому не прибавилось?

— Откедова же, от святого духу?

— С тебя станется… И не убавилось?

— Что говоришь-то?!

— Что же ты в речке-то хоронил?

— И где это?

— А за мостом?

— А-а… Фильку в Небылицы за солью посылал… Дак он приволок, значица, полкабрилета. Кожа в хозяйстве бы сгодилась, да гляжу — помечено не по-нашему. Ну ее к ляду. Утопил от греха подале.

— Жалко, поди?

— Так ведь не спросят, я ли, не я, коли увидят… Делов, чай, на той дороге наворочано?

— Сходил бы, сам глянул…

— За сто верст киселя хлебать? Не видел — и самому спокойнее… Слыхал ночью-то.

— Чего стоим?

— А-а… Помог бы ты мне, Авдеюшка. Вишь, снегу сколь отрыть надо. Повдоль забора бы, а? Ведь не так же просто ты заявился? Ино дело, всяк через забор попрет…

— Ну, там в одном только месте язык намело. А и то лыжи подставлять пришлось. Думаешь, на твой забор ныне кто глядеть будет? Гранатой единым духом ворота сделают, хоть свадьба въезжай! Напрасно волнуешься. Ну, идем в дом?

— Так ведь подсобил бы…

— Ну, надоело, Орся! Баб лопатами помахать выгони!

Авдей свободной рукой сгреб Арсения Егорыча, поднял и понес к дому.

— Пусти! — засвистел, задыхаясь, Арсений Егорыч. — Пусти, говорю, не позорь перед домом! Борода сивая, а дуришь, как малец!

Однако брат донес его до входа и только тут поставил у двери.

— Ух и злой ты, Орся, красный, прямо как стручок перечный! Ха-ха! Веди в тепло, мне переобуться надо.

Арсений Егорыч с удовольствием бы диранул брату бороду, но ведь до нее добраться — как до того облака. Пришлось успокоиться.

…Казалось бы — до Наволока рукой подать, а не надоедал Авдей визитами, с бабьего лета один лишь всего раз, на воздвиженье, и наведался, на Полину глаз прищурил, определил, кем приходится она теперь Арсению Егорычу, с Енькой на завалинке потолковал, полазал вокруг по пригоркам, попил, не торопясь, чаю вприкуску (Арсений Егорыч ему целый кусок пиленого сахару споил)… Да вот до самого нового года и не надоедал.

Пройдя в светлицу, Авдей сразу заповодил носом, и Арсению Егорычу пришлось упредить его:

— Чего носом крутишь? Неужто мыло чуешь? С дороги-то, Филька… мыло еще притащил… экий сладенький кусочек…

Арсений Егорыч полез торопливо на лавку, достал с полицы мыло, продемонстрировал брату.

— Ишь ты, — сказал Авдей. — Жену теперь моешь? Где жена-то?

— Прихварывает…

— Зачала, что ли?

— А-а?..

— Вот те а-а! — Авдей выбрал место на лавке, положил обочь себя шапку, начал разуваться.

Обувь у него тоже была из странствий зауральских вывезена. К примеру: валенок для зимы он не признавал, носил сибирские мягкие бродни с портками навыпуск. Под броднями оказались суконные онучи, дальше высокие, латаные носки из жесткого конского волоса, под этими носками — портянки из тонкой холстины, — мудрено, да, видать, тепло. Лыжное снаряжение у Авдея тоже под стать обуви было: ременные кольца широкие, наподобие галош, под подошву меховая набойка, а с нижней поверхности лыжи лошадиным камусом подбиты.

Распеленал ноги Авдей, лапищами корявыми пошевелил, и Арсений Егорыч подбросил ему старые опорки.

— Мала обутка, — заметил Авдей, — и без нее по половику хорошо. Так где народ-то?

— Филька с Енюшкой на дворе, скотиной заняты, Пелагея хворает. Чтой-то ты, будто дьяк, вопрослив?

Авдей вытащил из-за пазухи два настороживших Арсения Егорыча мешка, легкий свой полушубок снял, прошелся по домотканой дорожке, разминая ноги.

— Ну, чего щуришься, Орся?

— Гляжу — как волк ходишь…

— Хо! — Авдей остановился, шевельнул косматой бровью. — Это ты верно угадал. Евоная походочка для меня пример. Ты хоть знаешь, в чем суть-то? Волк, он на пальцах ходит, на самых подушечках, не то что, скажем, собака или ты, мужик плоскостопый! Вы ногу на землю всей лаптей ставите, а мы с волком — шалишь, упруго, мягко, на цыпочки. Тем и кормимся! — Авдей, согнувшись, прокрался вдоль печи, потягиваясь лобастой головой к неведомому запаху. — А?! И окрас у нас с ним самый подходящий, сивый, значит, с подпалинами!

Авдей смеялся, а Арсений Егорыч с тугой тоскою раздумывал о том, что не зря же сюда братец по морозу приволокся, значит, учуял чего-то… Волк ведь ничем не брезгует… И Арсений Егорыч спросил покорно:

— Чай, ведь за поживой пришел?

— А? Вон ты о чем… Погода сегодня больно хороша. Опять же у волков гон скоро начнется… До весны бы дожить, Орся, до глухариного токованья. Тока в этом году отменные будут, мне уж скирканье их снилось намедни ночью. В жизни снов не видел, а тут…

— А что, все под богом ходим, — с тайной надеждой продлить Авдеевы излияния заговорил Арсений Егорыч, — старость, она всем душу мягчит, нос щиплет…

— Угу, — Авдей остановился и кивнул на мешки. — Насыпь-ка один мешок мучицы, другой — жита.

— То ись как это?

— А так. Насыпь пополнее.

— А ты мучицу эту молол? — затрясся Арсений Егорыч. — Ты жито это добывал?

— Насыпай, Орся, в Наволоке у Горбатихи ребятишки пухнуть начали…

— Не будет мучицы! Из-за Горбатихи по миру идти не намерен! Сын у нее краском, вот и пусть по аттестату харч берет!

— А у тебя сын не красный командир?

— Я от сына ничего не требую, я, слава богу, сам хозяин. Да и где Егорий-то мой? За Москву, поди, утек?

— Ты, Орся, сына не порочь. И Москву тоже. Русский ты али кто?

— И-и, русский не русский! Много меня такого, русского, спрашивали, когда Расею шерстили? Может, с тобой, с русским, советовались, куды Расею править?

— Со мной, положим, советовались. Я винтовкой да шашкой в гражданскую войну советы давал, кому надо!

— Чего вспомнил!..

— Надоело мне тебя уговаривать, Орся, — сказал вдруг Авдей и завалился на привалок, задрав голые ступни к печи. — Только я тебе вот что скажу: я три войны за тебя отдувался, четвертую мы с тобой по справедливости делить будем, понял?

— Чего не понять… Вот муки у меня столько нету…

— Найдешь, Орся. А сам не найдешь — так я подсоблю. — Авдей сел, вытащил из кармана тяжелый пистолет. — Видишь, какой справный парабел? А вот и жёлуди к нему. — Авдей выдернул из рукоятки обойму, блеснувшую в разрезе желтыми, круглыми, плотными, как жёлуди, патронами, повертел обоймой перед Арсением Егорычем и с треском вдвинул ее обратно. — Так что я на той дороге не кожу с кабрилета обдирал… Ну, сам с Филькой управишься или мне заняться?.. Поспешай, Орся, мне еще по дороге заячьи петли опохаживать надо.

Когда Арсений Егорыч вернулся в светлицу, Авдей сидел готовый к дороге.

— В сенях мешки, — хмуро сказал Арсений Егорыч.

— Ну и ладно… Я чего забыл-то? Осип Липкин кланяться тебе велел да узнать, не пустишь ли его с внуками пожить до лета?..

— Да где жить-то! — застонал Арсений Егорыч. — Да на что жить-то?

— Эк… Не разоряйся, Орся. Шапку лучше сыми. Осипа со всем семейством немцы к забору поставили.

— То ись как это?

— А так. У автоматов ихних пульки маленькие, да частые, много ли времени надо, чтобы человека изрешетить? Всех в канаву мерзлую уложили, девочки двухмесячной не пожалели. Чем уж он так перед Гитлером провинился?..

Авдей сидел на лавке, скомкав росомаший малахай в кулачищах. Арсений Егорыч тоже смолк, приткнулся, опешив, на краешке скамьи, никак не мог представить себе Осипа изрешеченным, мертвым. Неужто не утерпел, пошел по краю? Кто же теперь с мельницей выручит?

Авдей натянул шапку.

— А у тебя тишина, благодать, одеколоном, как в городской парикмахерской, воняет. Помнишь, Еленка, Антошкина дочка, говаривала: «Иди-ка-вон Эллада?» Не помнишь? Да уж…

— Об Антошке чё слыхать?

— Слыхать… Как в воду канул. Жив ли? Ну! — Авдей стукнул кулаком по лавке, и дерево хрустнуло под ним. — Филька где? Пусть мешки мне через забор перекинет.

На дворе он с маху уткнул Арсения Егорыча сопаткой в сугроб, после недолгой борьбы отправил следом и Фильку, посмеялся, глядя, как они выкарабкиваются оттуда, потом, подставив лыжи, перебрался через забор, и Филька подал ему наверх оба мешка.

18

Насчет дележки войн Авдей был прав. Судьба и батюшкины денежки Арсения Егорыча от воинских обязанностей оберегали.

Когда весть о нападении желтощеких японцев на цареву крепость Порт-Артур дошла до Наволока, Арсений Егорыч служил приказчиком на рогачевской мукомольне, старший брат его Авдей отбывал последний год действительной службы в кирасирском его высочества великого князя Сергея Михайловича полку, младший же брат их Антон, по спискам уездного воинского начальника, за малую мзду числился наложившим на себя руки.

Так что биться с воинами микадо довелось одному Авдею, да и то лишь потому, что был он за неуемную строптивость разжалован из богатырей-кирасиров и послан с резервным артиллерийским дивизионом в Маньчжурскую армию под Мукден. Там опальный Авдей сумел отличиться, прикрывая отход пораженной армии на Сыпингайские позиции, за что лично главнокомандующим Куропаткиным был ему прицеплен на солдатскую рубаху солдатский Георгиевский крест. За этот же подвиг Авдей осчастливлен был восстановлением в кирасирах, что принесло ему лишний год строевых тренировок в Царском Селе.

В Наволок Авдей вернулся закоренелым холостяком, усачом и ёрником, так что отец его, Егор Василич, к тому времени немощью вынужденный неделями лежать в постели, вызвал Авдея однажды поутру, пока он опохмелиться не успел, пред свои очи и заявил ему в присутствии святоозерского келаря отца Самуила и наволоцкого протоиерея отца Прохора:

— При отцах сих благочестивых говорю тебе, Авдей, жеребец стоялый! Невзирая на все твое геройство тако и в завещание вписано будет: пока не образумишься, позволяю тебе доступ иметь в сторожку за Сташиной нивой, и только. Имущество мое отписываю равно на святоозерскую обитель да на брата твоего Арсения. Коли образумишься, иди в том поверься святым отцам, покаяние прими, кое наложат. И тогда отойдет тебе по их рассуждению часть того, чем Орся владеет, но не более трети. Но допрежь того должон ты хозяйством заняться, дабы вся волость хозяином тебя видела. Понял ли ты меня?

— Еще как понял, тятька! Только ну его к ляду, это хозяйство, — ответствовал Авдей, стоя перед ними навытяжку, как пред трибуналом, однако вольно покусывая конец светлого уса, — пусть оно лучше попам достанется!

— Святая церковь и так мною обижена не будет, — дрогнув хилой бородкой, возразил Егор Василич и с укоризной глянул на оживившихся святых отцов.

— Ну тогда исхлопочи мне пачпорт. Я Расею, ка-анечно, из края в край проехал, да ведь и пешком пройти интересуюсь.

— Что же… будет тебе пачпорт, только чтоб в губернии о походах твоих и пес не унюхал! Может, странствия тебя к хозяйству да святости лицом обратят, а может, и без носу вернешься… Плотское прет из тебя, Авдей!.. Вспомни, сказано от Иоанна: «Рожденное от плоти есть плоть, рожденное от духа есть дух»… — Егор Васильевич высунул из черного рукава тонкую, бледную, как восковая свечка, руку. — Вспомни, что и святой апостол Петр молвил: «Всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве; засохла трава и цвет ее — опал…» Усы крутишь, ржать тебе охота? Ступай с глаз моих!

— Како там ржать, тятька! — ответил Авдей, потянулся с жалостью к отцу, да лишь погладил сквозь одеяло его недвижное колено. С тем и расстались навсегда.

…Где Авдей год пропадал, неизвестно, а на второй в бурлаки попал (позднее сам в Наволоке проговорился, что Волгу от Вышнего Волочка донизу прошел — бросил лошажью эту работу: в постромки с утра до ночи впряжен, как тяжеловес-першерон, к концу дневного перехода ноги до того в землю доупираются, что впрямь как копыта становятся и даже о хомуте мечтать начинаешь).

Бурлацких артелей на Волге осталось наперечет, люд в них странный, тихий, то ли за веру гонимый, то ли от тюрьмы хоронимый, — кто полиции, кто баб боится. Да и хозяевам невыгодно — пароходы плицами воду лопатят, по реке только звон стоит, а тут расшиву вниз по течению мужики бечевой еле тянут, Волга их обгоняет. Какой с артели прибыток — такова ей и плата. Авдей в Астрахани заработок за час спустил и подался в крючники.

Тут работа была веселая и с азартом, с хмелем и похмельем невозбранимым, и Авдей у крючников по всем статьям был в чести. Да опять надоело: силу прикладываешь, будто вол, все по одному и тому же кругу, в подпитии с босяками покуражишься, девку приблудную приласкать и то путем не дадут, пьяницы, держатся за твои портки, как малые дети, а свои дети поди знай у кого где.

Снова Волгу, снизу вверх только, прошел Авдей, да свернул вправо на Каму, по Перми заволочной до Каменного пояса добрался, и Урал-батюшку перевалил. Его купцы Еремины, строгановские поставщики, пушнину промышлять в тайгу сманили. Вот где места-то преогромные, глухомань и нетронутость с сотворения мира, капля в море и то остальную воду чутче чувствует, чем тут человек — род человеческий! Многому в тайге научился Авдей, лес и зверя понимать стал, три остяцких да вогульских женки сменил, снова скучно стало. Елгозы Воквелтина дочь, Сильма, пояс ему бисером при свете нодьи вышивает, пальцы у нее чух-пелек, быстры, прыгливы, бисер по поясу разбегается, как муравей-хосвой, красивый получается пояс, а Авдею царскосельская золотошвейка Зинаида Порфирьевна мерещится, над зимовьем будто не гнус гундит, а писарская балалайка. Совсем закисать стал Авдей, а что это такое — он по пороху пироксилиновому знает: коли появится у пороха кислый запах, выкидывай его к лешему подальше, для заряда употреблять не смей, иначе разнесет ружье при первом же выстреле! Кое-как дотянул Авдей до зимы, чтобы с купцами рассчитаться, и подался дом родной спроведать, хоть и жаль ему было тайги, где человек со зверем на равных правах гуляют.