Почта с восточного побережья

А тут еще Антон его подзудил в Екатеринбурге. Шибко обрадовался ему Авдей, еще бы — живого братана встретил! Антон его, лесовика, чураться не стал, в угол к себе ночевать привел, с хозяйкой познакомил. Тоже, хозяйку, называется, нашел — бабку старую! С ними за столом сидючи да о житье-бытье толкуючи, Авдей бутыль монопольки вынужденно опорожнил, стал расхваливать, как в тайге вольно живется да как там люд прост и потому счастлив, а Антошка ему все вопросики каверзные подбрасывал: и трахома глаза не ест? а долги платят? и колтун волосы Елгозе не спутал? а лепешки с дресвой пекут? и цинга зубы не расшатывает?.. До того доехидничал, что пришлось Авдею проломить стол кулаком, бабку напугать. Антошка засмеялся, но присмирел, как следует старшего брата выслушал. Однако напоследок не утерпел, свое вставил:

— Блажен, кто верует. Я понимаю, чего тебе не хватает, Авдей, только, судя по всему, и в тайге нынче мор с нищетою в обнимку. Думаешь, так и останется там вольная пустыня? Заводы и туда перешагнут. Не спорь, Авдей, не тебя ли самого от Петербурга до Маньчжурии паровоз за месяц домчал? А где заводы, там и народ, там и жизнь в перекройку!..

…Ишь, как судьба-барыня, все поразложил, а у самого имущества — досточка на стене да на ней дюжина книжек! Об новой жизни толкует, а сам на Исеть смену отбарабанивать идет, как солдат в караул! За народ рассуждает, а сам о местонахождении своем отцу просит не сообщать!

Махнул Авдей рукой на дюже умного братца, на тощей его постели отоспался, опохмелился утром как следует, хозяйке за проломленный стол заплатил да сверх того красненькой облагодетельствовал и двинул прямым ходом, насколько железная дорога позволяла, в Наволок.

А там весна и вообще перемены. Усадьба ергуневская на верхней слободе пуста стоит, Орся у ольхушинских обрывов хутор с мельницей себе стряпает, народ это место уже Выселками прозвал. Погулял Авдей недельку-другую, к Орсе насчет усадьбы подступился.

— Я бы что, — отвечает Орся, — бери себе на здоровье. Токо ведь батюшкино завещание святоозерскому монастырю известно, через волю батюшки преступить не могу! На смертном одре он о том напоминал…

— Да на что тебе две усадьбы!

— А в аренду кому ни то сдам, всё деньги не лишние… Да ты сам-то, Авдей, берись за дело. Лошадку за четверть урожая ссужу, инвентарь задарма отдам — старайся. А там свидетелев найдем, подпишут, сколь ты по хозяйству наворотил, — вот те и твоя доля!

Авдей приподнял брата над землей за грудки, откинул в сторонку.

— Погоди, — закричал, вскакивая, Орся, — погоди, дурень! Пахать не хочешь, так мне на Выселках подсоби! Тех же свидетелев к святым отцам приведем!

Авдей его не дослушал, ушел от обиды в законную свою сторожку на Сташиной ниве, пожил там, от сердца отлегло, на Выселки заявился.

— Давай работу, Орся. Стыдно по деревне мимо собственного дома проходить.

Орся покряхтел для приличия, угол в летней половине отвел, согласился. На работе у него Авдей был аристократом: поденщины избегал, черную земельку копать да щепу вывозить предоставлял костромской артели, сам лишь за валуны, за комли брался, жернова закатывал, сваи под плотину дубовой двуручной бабой осаживал… а как этакой изящной работки нет — шабаш, либо в лес сбежит, либо к реке, либо в Наволок — недопитое допивать.

— Ты, Авдеюшко, гли-ко, не надорвись, — намекал Орся, — ты берись каждое утро за топорик не то лопатку и работай себе. А то ить тебя звать не дозовешься, искать не сыщешься по лесам, по деревням-то. Который раз тебе говорю: остерегись надорваться! С батюшки уж как тщательно мерку сымали, а велик-от гроб ему оказался, с собой кого ни то покойник взять хочет… А ты лучше каждый день поманенечку…

— Что, сульчин жалко стало? — смеялся Авдей. — Так подавись ты сульчинами, Орся! Марью вон лучше пожалей. У меня еще два соболя имеется, на полгода хватит, купцы по ним слюну до полу развешивают…

В те денечки и сдружился он в Наволоке с Савкой Шишибаровым, воистину — черт с младенцем спутался. До Авдеева возвращения Савка в Наволоке первым драчуном слыл, тульской гармонией владел, девок, которые победнее, огуливал, удалью хвастал. Авдей ему что оглобля в спицы влез. В первое же гулянье, на николин день, подговорил Савка своих слободских подпевал Авдея от девок отвадить. Однако Авдей ребятам так наклюкал, что они до утра за банями у озера юшку отмывали. Савкино же самолюбие Авдей пощадил: отвел его в сторонку, все же не на миру промеж буркалок вмазал. Савка после этого неделю со своего двора не вылезал, потемкинский полтинник вперемежку с бодягой к переносице прикладывал. На том и дружба у них завязалась. Савка за Авдеем даже в Небылицы драться ходил, и Авдей ему от щедроты душевной конокрадские убежища показал на Цыганском болоте во время охоты.

И на второй свадьбе Орсиной вместе они гуляли, да так загуляли, что не приведи бог. Очнулся Авдей в уезде, в меблированных комнатах при «Расстанном» трактире. Крест на груди цел, голова чугунная, напротив харя косоглазая улыбается, колючим волосом заросшая — только нос один и торчит. Думал — это сам в зеркале, ан нет, харя чужим голосом заговорила:

— Не узнаешь Максима Косого, Авдей Егорыч? Знатно, браток, ты погулял! Еле мы тебя у посадских отбили, вызволили да сюда затянули. Ты уж прости — сонных капель в водку тебе плеснуть пришлось, иначе как тебя, битюга, застопоришь? Теперича вторые сутки спишь, пора и проснуться, Авдей Егорыч, у меня уж и банька готова.

Вот это кто — Максим с Язынца! Кузнец уездный и слесарь, юности ранней учитель.

— Стар ты, что ли, стал? — еле спросил Авдей.

Максим ухмыльнулся:

— Да и у тебя на груди крест серебряный, а и в усе серебро. Выходит, жизнь не сладка задалась, Авдей Егорыч? Пошли-ко в баньку лучше.

Выпарил Авдей из себя разную хмельную пакость, к Орсе возвращаться противно, вспоминать, как в уезде оказался, неохота, тут-то его и сосватали по старой памяти увести двух жеребчиков с Пронского отделения Хреновского коннозавода. Князьки калмыцкие заявку сделали, цену знатную предложили — и согласился Авдей, поехал с Васяткой Максимовым на дело.

Полмесяца он вокруг отделения крутился, подходы-отходы изучал, загон разведал, расположение конюшен, собак прикармливал, повадки сторожей заприметил, распорядок вызубрил. Темной ночью кинули они сторожевой собаке мясо с ядом, забрались на конюшенную крышу, затем через духовое окно — на потолок простильный, землю с соломой руками потихоньку разгребли, горбыли раздвинули. Авдей первым вниз спрыгнул: так и есть, пусто, как раз в денник для подсосных кобыл попал. Жеребцы в следующих стойлах мирно пофыркивают, молоденькие жеребчики, не злые еще. Фонарь в дальнем конце конюшни горит, возле сбруйной да кубовой комнат, где оба сторожа чай с мятой пьют. Васятка следом спрыгнул, с ближней двупольной двери запоры снял. Авдей через перегородку стойла перегнулся, руку с духмяным хлебом вытянул, будто жеребца погладить, а сам ему мигом верхнюю губу скрутил. Пока ошалел жеребчик от боли, Васятка ему стеганые торбаса на копыта, а вместо Авдеевой ладони — металлическую закрутку. Потом второго жеребеночка таким же манером, и Авдей повел их обоих в коротком поводу из конюшни, поскорее в заугольную тень, пока у них губы не онемели, не отнялись. А Васяткина задача — дверь изнутри закрыть как было, чтобы конюхи сквозняка не учуяли. Тут-то и выронил Васятка на булыжник запорный болт. Ему бы звон переждать, притаившись, а он не выдержал, в дверь рванулся. Сторожа выскочили на стук, за ружья схватились.

Авдей с жеребчиками уже к речке, где подручные калмыки ждали, спускался, когда услышал позади пальбу. Бросил он поводья молодцам, а сам назад. На загон сунулся, а там сторожа со всего отделения сбежались, фонари мельтешат, собаки лают, пули жакановские воздух навстречу сверлят. На землю бросился, пополз по-пластунски, да не успел, подняли там уже Васятку на сенные вилы, парнишка и не пикнул: видать, пуля раньше вил его нашла. Тут и в Авдееву сторону шальная стрельба перекинулась, а главное — собак спустили, пришлось к речке отходить, едва успел раньше собак в воду с головой бултыхнуться. Пулька одна проворной оказалась, погладила жарко руку выше локтя. Стерпел Авдей, на другой берег переплыл, не очень и радовался, что жив остался.

Через сутки окольными путями выбрался к кордону, где жеребчикам масть менять собирались, а там уже гостя с полицией ждут. Снова ушел. До дому добрался, отдал весь авансовый задаток Васяткиному отцу Максиму, погоревал вместе с ним да и убрался раны зализывать в сруб на Цыганское болото. А тут и война германская кстати началась.

Занял Авдей у брата Арсения денег, побрился, омолодился, натянул отставную форму с Георгием и, не спрашиваясь уездного воинского начальника, явился в полк свой в Царское Село, хотя год уже прошел, как срок службы его в запасе миновал. Командир полка так растрогался, что во время смотра показал Авдея полковому шефу великому князю Сергею Михайловичу. Великий князь тоже растрогался, пальчиком крест на Авдеевой груди покачал и повелел нацепить Авдею вахмистерские лычки.

Когда полиция добралась, наконец, до Авдея, он имел уже второй Георгиевский крест и в должности помощника командира пятого эскадрона по хозяйственной и строевой части принимал участие в знаменитой, воспетой всеми газетами того времени, блестящей атаке тяжелой русской кавалерии на австро-венгерские укрепления в Галиции. Под разрывами густой шрапнели и еще более плотными струями пулеметного огня он скакал, размахивая сверкающим палашом и светясь доспехами, в самой голове эскадрона, и до неприятельского бруствера можно было уже дошвырнуть оперенную каску, когда конь его стал на дыбы, а вслед за конем щитом поднялась земля и с грохотом столкнулась с медными его доспехами.

Так оказался Авдей в плену. Но ему досталось еще и этой войны, и следующей, гражданской…

19

Самолет пролетел над Выселками к вечеру, после ухода Авдея. Звук его мотора возник неожиданно, и Арсений Егорыч сначала ужаснулся, подумал, что вырвались из лесу немецкие автомашины. Но звук обрушился откуда-то сзади, из-за обрыва, и, выбежав в недоумении и страхе во двор, Арсений Егорыч увидел уходящий по-над Ольхушей крест самолета. Крылья стлались низко и через несколько мгновений исчезли за маковками елей, и только мотор все гудел и гудел, перемещаясь в сторону Цыганского болота, волоча за собой по лесу непонятную тревогу.

— Так, — сказал Арсений Егорыч выбежавшим домочадцам, — теперь что ни то будет…

Филька тяжело дышал, разинув мокрый рот, Енька пряталась в накинутом полушубке, и только Полина стояла в кофтенке, блестя глазами, струною вытянувшись вслед самолету. Радость цвела на ее похудалых щеках.

Арсений Егорыч вспомнил, что это она впервые за последнюю неделю выбралась на улицу да еще как вылетела! То силком нельзя было заставить, а тут… Самолет кружил над округою, словно демон, несущий кару, и спугнутый самолетом ворон, редко каркая, закладывал круги над обрывом.

— Зря радуисся! — неуверенно сказал Арсений Егорыч Полине. — Знаки на нем крестатые, сам видел…

— Нет! — ступила ему навстречу Полина. — Я мотор слышу. Это наш мотор!

— Ухи ошибаются, глаза видят. Давайте-ка под навес! Подтолкни-ка ее, Филюшка, чего стала!

Филька заухмылялся, подошел к Полине, схватил за локти, поволок к двери. Полина не сопротивлялась, ибо бесполезно было: обращение с ней при помощи Фильки Арсений Егорыч изобрел с утра, когда вытащил ее из постели к столу, а клешней Филькиных Полина остерегалась, на обер-лейтенанте видела, что это такое.

В доме каждый занялся своим, но каждый прислушивался к тому, что происходит снаружи, и поэтому возвращение самолета не прошло незамеченным. Он летел вдоль старой дороги со стороны Небылиц, а они смотрели на черно-белые кресты, облепившие его бока, на блестящий круг пропеллера, на повернутую вниз к дому долгоносую лупоглазую голову пилота, обтянутую авиационным шлемом.

— Ну что, съела? — спросил Арсений Егорыч Полипу. — Наш мотор! Иди-ка ты, молодка, в избу да носа из горницы не кажи, пока я тебя не кликну. Если они дознаются, знаешь что те за офицера будет? Расфуфырилась!..

Полина мазнула Арсения Егорыча потухшим взглядом, ушла, ни слова не говоря. Арсений Егорыч поискал в небе ворона, но хозяин, оказывается, спокойно сидел на отроге горелой березы, чистил клюв о плечо, и, глядя на него, Арсений Егорыч успокоился малость. Уж хозяин бы почуял, если бы беда близка была!

Беспокоил еще Авдей с его полнозаряженным револьвером да пустыми мешками. Как повадится за мукой ходить, это что же, всю наволоцкую шантрапу кормить придется? Сами запасами не озаботились, так теперь им Орся Ергунев от себя отрывай? И-и, никогда не умели в Наволоке о завтрашнем дне думать, иначе бы разве столько справных хозяев было? А то одной руки хватает: Ергуневы, Шишибаровы, Ивашкины, да Фалевы, да еще, пожалуй, Андрей Рассадин Большой. Остальные и крепостными никогда не были, общиной испокон веку по грамоте Василия Шуйского существовали, а все мыкались по лесным подсекам да полоскам, на коих каменные межи чуть ли не шире пахоты. А все оттого, что лень было им о себе как следует думать, друг друга, вишь ты, стеснялись, доброе соседство блюли. В ямщицком-то извозе и то лишней копейки не заработали, а что заработали отцы, то дети спустили.

К первой копейке вторая сама прилипнет, прибереги ее только до поры, потужься, а там, глядишь, и прибыток пойдет… Да только немногие этак развернуться успели, а которые и вышли в достаток, потеснили ленивых, так те уж волком на удачливых косятся, свою долю в чужом кармане ищут, в зависти забывают, чьей милостью кормятся. А как их не потеснишь, не затронешь, если столько народу землю топчет?..

Арсений Егорыч всю жизнь доволен был, что сызмала, по батюшкину наущению, порешил с людишками не связываться, злобу их на себя не навлекать. Однако и по отцовским следам, по пчеловодству, не пошел, недостаточно надежным это занятие ему показалось: то да се, да будет ли вёдро, да расцветет ли трава, каждую весну гадай, как бог лето на душу положит. Долго прикидывал, примерял, чем бы основательным заняться, а отец и тут угадал — отправил его к клиенту своему, небылицкому помещику Павлу Александровичу Рогачеву, мукомольное дело постигать благословил. Верный ход Егор Васильевич обнаружил: зерно у людей в употреблении до скончания мира пребудет. И злобы с их стороны никакой: на земле мельник никого не теснит, батрачить на себя не заставляет; если и берет что за помол, так и то в радость — какая же крестьянская душа не оттает, когда собственная теплая мучица из течного лотка сквозь собственные ладони в собственный мешок струится?.. О расчете в это время мало кто с надрывом думает…

Хозяйство у Павла Александровича было большое: кроме мельницы еще квасоварня, фуражный цех и отдельно — цех тонкого помола с вальцовыми станками, где муку мололи на сдобу по купеческим и городским заказам.

Барин по мельнице разгуливал седой, ухоженный, с седыми же подусниками, в кожаных, с кнопками, штанах до колен и высоких башмаках и каждого олуха на «вы» называл.

Орся Ергунев за семь лет, что у Рогачева стажировался, все производство постиг, воспринял, от веялки до пекарни секреты вызнал. Павел Александрович на поучения не скупился, исполнительного работника в пример другим ставил, привечал, до себя допускал. Даже с зерновой лабораторией, которой так дорожил, что заряженное ружье при ней содержал для охраны, досконально Орсю ознакомил, в микроскоп каждую интересную мизерность продемонстрировал. Микроскоп Арсения Егорыча ошеломил, но для себя, для будущего, он запомнил приемы попроще: к примеру, Рогачев зерно в пробирке горячей водой заливает, чтобы запах определить, а Орся из этой же партии горсть дыханием согревает, нюхает, с рогачевским определением сравнивает, глянь-поглянь, тоньше у него получается, некурящий Орся, амбарный, затхлый и полынный запахи с оттенками распознает. На цвет зерна у Павла Александрыча эталонная таблица, а Орся глаз по ней отточил, без нее кондицию при приемке определяет. Потом одно-другое зернышко на зуб положит, разжует, языком по губе размажет… «Родничок, — говорит, — чистое, здоровое, значит — можно для их сиятельства генерала Дубенского молоть… А это нет, это для бакалейной лавки купца Смородина, там все одно селедкой провоняет». И хоть бы раз качеством ошибся. На мужиков его священнодейство большое впечатление производило. А уж чтоб сорное зерно или с вредными примесями пропустил — так об этом и заикаться не стоит.

Павел Александрович тоже стал стараться для помощника — на свою голову его в коммерцию посвятил. Орся и оттуда для себя нелишнее выбрал.

Когда узнавать у Рогачева стало нечего, поднялся в душе у Арсения Егорыча нестерпимый зуд: собирается ли батюшка Егор к Петру-ключарю следом за теткой Евдоксией стучаться или еще на земле погостит? Да скоро ли в таком случае денег на обзаведение даст? Раз к отцу подъехал Арсений Егорыч, другой подступился, на третий раз Егор Васильевич сам уразумел, что сын у него взрослый мужик и пора ему дело в руки дать. А тут как раз смута противуцарственная закончилась, заступник мужицкий Петр Аркадьевич Столыпин простор хозяевам открыл, государственные земли в собственность прикупать дозволил. Орся давно уже на старой дороге между Небылицами и Наволоком, на излучине Ольхуши, место для мельницы присмотрел, а сумм заработанных у него едва ли на одну плотину оказалось. Отец поскрипел немного и денег на землицу Орсе выделил через Крестьянский банк, а насчет обстроиться опять заглохло. Цельный год Егор Василии еще протянул, на постели лежа, монастырскими служками окруженный, — целый год! Не желал ему зла Орся, но тут невольно подумывать стал, что пора отцу и совесть знать: лежит, не помирает, да как к нему ни заглянешь, все с монахами четки гоняет. Вот и долежался: как завещание составлять стали, у Орси ноженьки подкосились: две пасеки из трех монастырю да половину счета в банке — туда же, на постройку церкви Иверской богоматери, правда с оговоркою, что будет он погребен в пределах монастыря на правах пожертвователя. А не все ли ему равно, через какие врата в рай входить?..

Монахи бросились в монастырь согласовывать условия, а отец пригласил к себе огорченного Орсю, дверь приказал запереть, проверить, нет ли кого под окнами, и волю свою изложил да еще добавил, что доходы с третьей пасеки и дом наволоцкий Орсе будут до тех пор полностью принадлежать, пока братья его из бегов не вернутся да не приступят к хозяйству, о чем письменные свидетельские показания должны будут быть представлены в монастырь и уездный суд равнозначно.

Полз в Орсины уши тихий, по-барски усталый, голос:

— По харе твоей, Орся, вижу, что не огорчение, но бесы зловредные душу тебе раздирают, иудины мысли чело твое мнут. Напрасно поддался ты им, Орся! Не по телу, по духу ты мне сын, и горестно мне такое в тебе лицезреть. Внемли, что перед вратами апостола Петра тебе сообщу: не мог я тебе большего завещать, святым отцам все счета мои известны. Но не мог я пред господом богом и семя свое в нищете бросить, ибо сказано в писанин: «Кто не со мною, тот против меня, и кто не собирает со мною, тот расточает…» Потому после кончины моей воздается терпению твоему, Орся. Немалый клад тебе оставляю, однако сейчас ничего более не скажу, хочу, чтобы ты еще потерпел. Обо всем узнаешь у жены своей Марьи, святости за одно то достойной, что травами лесными да снадобьями она страдания мои всечасно облегчала… Иди, Орся. Аминь.

Арсений Егорыч попятился из насквозь пропахшей воском и ладаном избы и с отцом увиделся тогда только, когда тому снаряжали гроб под квалифицированные монастырские моленья.

Возненавидеть Марью-жену за секретные шашни с батюшкой у Арсения Егорыча души не хватило, хотя другой бы бабе он скорее блуд простил, чем вмешательство в финансовые вопросы. Марью обуздать не по его возможностям было, так уж с самой женитьбы повелось…

…Нежданно-негаданно на третью осень работы у Рогачева прислал за Орсей батюшка бричку, на шесть ден у помещика отпроситься велел. Поехал Орся. А в Наволоке все к свадьбе готово, толстущая расстрига тетка Евдоксия избу украшает, и невеста высватана. Да откуда! — из что ни на есть лесной деревушки Ситенки, где все мужики и бабы сплошь ведуны, знахари да колдуньи! Орся батюшке перечить не стал, раз такова его воля, но сомнениями своими поделился.

— Понапрасну мыслями не отягощайся, Орся, на людскую молвь не оглядывайся, — отвечал отец. — Сама мать Евдоксия сватовством занималась. Ситенские жители от ереси давно отошли. Невестушкина семья у церкви в чести, сам архиепископ Новгородский о них знает и добродетели их хвалит. Потому как они есть первеющие травознатцы и о колокольном литье радеют: в урочный час собирают они пыльцу плауна, именуемого ликоподий! Тою пыльцой формы для литья колоколов на колокольном заводе обсыпают, отчего выходит литье фасонным, чистым да звонким, во славу господа нашего Иисуса Христа. А донник-траву, дягиль, кориандром называемый, и душицу они святоозерской обители поставляют, отчего причащение святоозерское особым образом сильно, и настойками на тех травах не один страждущий исцелен был. Понял ли меня, Орся?

Чего же Орсе не понять? Жена оказалась рослой, да пригожей, да молчаливой, как новообращенная монашка, и в любви опаляла Орсю такой страстью, что он не в шутку на ночь молился. Но и до работы она была едва ли не жадней, чем до ласк. Арсений Егорыч подгонял ее больше для виду, чтобы хозяйское свое достоинство не уронить, и побаивался ее, тем более что после смерти тетки Евдоксии стала Марья при немощном свекре чем-то вроде домоправительницы. В Наволоке ее все, кроме отца Прохора, привечали. Кому бородавки она чистотелом выводила, у кого глистов отваром мужского папоротника гнала, кому репейное масло настаивала, бабам потихоньку приворотное зелье готовила, мужикам — сухостойный эликсир. Но такая скрытная была — не приведи господь. За всю жизнь ни одного рецепта у нее Арсений Егорыч не выведал, спросить соберется — а она сама будто с каким-то вопросом на него смотрит…

Лишь два раза вздохнул при ней Арсений Егорыч свободно: когда вынесла она ему отцову битком набитую бронзовую позеленевшую шкатулку, как бы раку для святых мощей, да еще — когда померла. Погоревал по ней Арсений Егорыч, но, когда крест над могилой ее установил да с колен поднялся, впервые себя по-настоящему хозяином почувствовал.

20

Еще на кого Арсению Егорычу в жизни повезло, так это на Осипа Липкина. Среди мужиков, работавших у Рогачева, он сразу заприметил Осипа по его арапской наружности и синеватой, как бы помороженной, коже. Был Осип и в работе и в гулянье тих, ни на девок, ни на мешки с зерном с размаху не бросался, на зиму непременно уходил в город и на рогачевской мукомольне держался словом старшего приказчика Анисима Черенкова по прозвищу Тугоух. Присматривался Орся как следует, чего это Тугоух за губатого сезонника держится, и обнаружил помалу, что сам Черенков в мельничном деле не смыслит ни уха, ни рыла, мельницу, вальцовые машины, веялки и прочие агрегаты настраивает ему Осип. А если кто из рабочих неисправность заметит да позовет к себе Тугоуха, Тугоух и впрямь оклика не услышит, пока Осип рядом не окажется. Тогда уж Тугоух подвязывает плотнее кожаный фартук, отсылает рабочих в сторонку, и принимаются они с Осипом устранять неисправность, таинство вершить… Зато все, что барин Рогачев говорил, Тугоух слышал отменно, да и сам на язык скуп не был, недостатком информации Павла Александровича не обижал.

Раскусив всю эту механику, Арсений Егорыч хозяина просвещать не стал, наблюдения приберег для себя, а Осипа Липкина так плотно взял под надзор, что о появлении очередного из его бесчисленных детей вперед Осипа узнавал.

Трудно сказать, как бы все это пригодилось Арсению Егорычу в дальнейшем, если бы на казанскую подвыпившие небылицкие богатеи не решили, на потеху гулянью, забить Осипа: толстые его губы да приплюснутый нос давно мужиков смущали. Подзудили они кое-какой от водки и нищеты очумелый народец: мол, это именно Осип на зерно порчу напускает, муку белым червем плодит, — тут и готово дело! Осипа из клетушки его при мельнице выволокли, и пошел он летать по кругу с кулака на кулак. Упасть ему не дают, набаловаться хотят, прежде чем ногами затопчут.

Арсений Егорыч на бабий одобрительный визг из лаборатории выглянул посмотреть, кого это нонче утюжат. Забаву сельскую увидел, разобрал, что это Осипа Липкина к смерти подводят, не сплоховал, схватил в одну руку барский микроскоп, в другую барскую же двустволку, на дворе поверх толпы по очереди с обоих стволов жахнул да еще микроскопом помахал — отбил Осипа. Народ — кто куда, а Осип уцепился за столб коновязи да так и сполз по нему на землю. Марья Ергунева травами его выходила, а Арсений Егорыч, получив барский выговор за микроскоп и хвалу за благородство, приобрел, кроме того, преданнейшего слугу, которым стал для него совестливый, жизнью ему обязанный Осип. Небылицкий люд покосился на Арсения Егорыча да и перестал, но зато когда он хозяином мельницы сделался, барин Рогачев, с Тугоухом-мастером оставшись, живо ему полволости уступил на поживу. Да и то сказать, пожалел барина Арсений Егорыч, вторую половину не стал на себя оттягивать. Не то чтобы пожалел — требовалось для этого расширять производство, работников брать в наем, а с народом Арсений Егорыч связываться не хотел, знал, чем это может пахнуть, сам среди работного люда достаточно потерся…

Вернувшись из лечебницы с отсыхающей рукою, Арсений Егорыч не знал поначалу, куда себя преклонить да с чего дело начать. Енькин платок потерянный зарыл на кладбище, память похоронил, и долго еще слонялся по усадьбе, брюзжа, Осипа с Егоркой в неполадки носом тыкал, на постоялых красных конников волком щерился — ишь, развели тут скобелевский бивуак, не щадя хозяйского уклада! Потом начал красноармейцев вежливо с Выселков выживать.

Первым делом съездил к небылицкой учительнице за сыном. Филюшка там у нее уж ходить и разговаривать начал, и учителка эта, Глафира Алексеевна, у которой муж и два сына с Врангелем бились, отчитала Арсения Егорыча за сына весьма строго, спрашивала, почему такой здоровый мальчишка у него так запущен, отказывалась от привезенной Арсением Егорычем благодарственной мучицы и напоследок прошла, тонкая и беспокойная, с полверсты рядом с дрожками, придерживаясь рукой за бортик; все объясняла, как Филюшку воспитывать. Волосы поправляла — так Арсений Егорыч заметил, что рука у нее дрожит, будто она родного сына в чужаки отдает, эва как!

Дома Арсений Егорыч потребовал у красноармейцев тишины и прочего нравственного распорядка и при несоблюдении ими педагогической дисциплины очень на них обижался, намекал командиру их, взводному Нечитайло, что ничего они здесь уже не высидят и не пора ли в связи с этим переносить гарнизон в другое место?..

Вторым делом Арсений Егорыч свое положение при властях упрочил, сделав радикальный шаг, поразивший всю волость: он вступил в Наволоцкий ТОЗ — товарищество по совместной обработке земли, затеянное бедняками с нижней слободы. Вот уж он честной народ удивил, когда прибыл в избу Андрея Рассадина Малого на сходку и заявил:

— Как я есть с оружием в руке пострадавший за Советскую власть, то ись за бедных, то желательно мне с вами быть заодно. Потому, товарищи мужики, по инвалидности моей, землю с вами пахать я не могу, но лошадка у меня есть, что ни то живое тягло. Опять же мучицы намолоть обчеству либо другие мельничные работы справить… милости просим, задарма, бесплатно то ись. А землицу нашу наволоцкую, не побрезгуйте, в товарищество примите.

Мужики так на него глядели, будто он не слова, а гаденышей из себя выдавливал. Дело спас бывший тесть, Андрей Рассадин Малой, бросившийся Арсению Егорыч у на шею со всхлипываниями и поцелуями. После того как Енька сбежала, он и на версту боялся к Выселкам приближаться, а тут зять на равных сам пришел, уж тут да не расцеловаться? Арсений Егорыч одной рукой подержал Малого за шею, и в сей момент еще кое-кто из крепких мужиков, будучи в курсе этой истории, от избытка чувствительности носом хлюпнул и бородой по груди поелозил.

ТОЗ общественное успокоение Арсению Егорычу на целых пять лет дал, пока по необходимости мужицких разностремлений не развалился.

Шишибаров Лука Иваныч с Орсей Ергуневым долго не разговаривал, в Наволоке по улице только вдоль своей стороны ходил, будто выморочный ергуневский дом для него чумным стал. Однако под осень, когда убыл с Выселков красноармейский патруль, возник Шишибаров однажды под воротами усадьбы из утреннего тумана, как странник пред святою обителью, с клюкой, в рубище, вервием подпоясанный, однако в яловых сапогах и суконной фуражке. Не входя в калитку, сказал смиренно:

— Благодарить доброту твою пришел, Орся. Не удивляйся. Давно слыхал я, что ты брательнику своему Антону ничьих имен в лечебнице не назвал, да не верилось мне что-то… чтобы выгоду ты упустил. Савка-то мне про вашу встречу поведал вкратце… Однако бог праведность зрит. Надысь получил я известие от свояка Федора Фалева, что Савка с ватагой у него весной ночевал. И Енька тама была. Да… Петька Ивашкин, Ивашкина дновского внук, вчера наезжал по делу… И у них, оказывается, Савка с Енькой объявился… Вот — к тебе пришел, в землю кланяюсь, благодарю, ибо вижу: если б сказал ты слово Антону — и мы бы с Федюнькой по миру шли. Потому отрекаюсь от сына Савки непреложно и проклинаю, поскольку уговора нашего он блюсти не схотел, на твою дорогу вышел! Прости… Однако и ты, скажу, Орся, пошто в наволоцкие дела лезешь?

— А что мне делать прикажешь, с одной-то рукой?

— Теперя что же, заместо другой руки у тя голодранцы?

— Голодранцев-то на Руси поболе, чем нас с тобой.

— Давить их всех надо! — захрипел Лука Иваныч. — Все поля мои на Репных ямах и за Жеребовой горой себе поотрезали!

— А это уж твоя печаль, Лука Иваныч, — усмехнулся Орся. — Мы с тобой тропки давно поделили. Я с людишками связываться не буду. Мое дело — хлеб насущный, об нем пекусь.

— На чужом горбу хочешь в рай вползти?

— Пустое, Лука Иваныч! Ты к одному привык, я к другому. Власть тревожить не хочу… В дом ни то заглянешь?

— Вдругорядь, Орся, — остыл Лука Иваныч. — Не знаю, ту ли ты дорожку выбрал, только тут уж либо мы их, либо они нас. А ты где же?

— Вот и оглядывайся, Лука Иваныч, — засмеялся Орся, — я тебя в свои дела не путаю, и ты меня не цепляй.

— Ну, живи как живется, божий человек… Только гляди, у какой вдовы и объявится мужик-то…

— Не стращай, не объявится…

— Ну да тебе што, у тя брат губернией верховодит…

— То ись как это?

— А ты и не знаешь? Губисполкому он председатель, Петька сказывал.

— В гору, значица, Антошка идет, — бороду поскреб Арсений Егорыч. — Ну зайди, что ли, самовар согрею.

— Чаи распивать промежду нас уговора не было, — отрезал Лука Иваныч, — кланяюсь еще раз низко, что живота нас лишать не стал.

Однако спины Лука Иваныч не согнул, шеи не склонил, а только фуражку к носу дернул и пошел к дороге.

«Еще, если надо будет, успею», — подумал Арсений Егорыч, глядя, как растворяется внизу, в туманной низине, посконное одеяние Шишибарова.

Вот уж с кем воистину Арсению Егорычу становилось не по дороге! Самым задним только умом одобрял Арсений Егорыч шишибаровское презрение к людишкам, но применительно к себе такого упрямства принять не мог, ибо тягаться с властью находил сверх разумения. Нравилось ему, что Лука Иваныч тоже хозяин крепкий, комлеватый, в землю на открытом месте, как сбежистое дерево, врос, корни глубоко, извилисто пустил. Это в лесу, в густоте, деревья длинны, тонки, потому что к солнцу друг быстрей дружки спешат дотянуться, корешки у них чутошные, потому только и стоят, что теснота падать им не дает. А хозяин ростом должен быть невысок, комлем толст, жилист, корнями обилен, — зато в буревал ему ничьей помощи не надо, сам устоит. Только слыханное ли дело — дереву с лесом биться? Ветробой придет — всех рассудит. Лишь бы до времени иная напасть не подточила…

Первой напастью для Арсения Егорыча было землеустройство. Очереди своей он ждал с дрожью, видел, как землемеры волость перекраивали, чересполосицу, длинноземелье уничтожали, барские да монастырские земли государству отчуждали, общинное землепользование с подворным и товарищеским, будто карты, тасовали. Голова кругом шла и разум мутился, как посмотришь, куда Петра Аркадьевича Столыпина благодеянья отринуты оказались!

Землеустроитель к Арсению Егорычу прибыл на следующее лето. Был он весьма пожилой, длинный и такой тощий, что руки-ноги у него складывались на шарнирах, будто рейки его же инструмента. На землемере были длинные парусиновые сапоги, форменные брюки с кителем и соломенная шляпа с ленточкой, из карманов кителя топорщились карандаши, полевая сумка болталась на нем, словно забытая кем-то другим, и к правому уху было прищеплено пенсне. Даже пес на дворе подавился лаем, когда Арсений Егорыч впустил землемера на двор. Землемер поздоровался с Арсением Егорычем за руку и устремился впереди хозяина в дом, на ходу намекая насчет самовара.

Пока Арсений Егорыч хлопотал вокруг стола, гость успел позасовывать нос свой утиный во все открытые двери, будто был он не землемером, а участковым налоговым инспектором.

— Ах, умели жить люди! — наконец сказал он, усаживаясь на лавку и поигрывая пенсне. — Я ведь батюшке вашему, Егору Васильевичу, похвальный лист вручал, самим товарищем министра графом Бобринским подписанный! Да что там! Сами-то они какой святой человек были! Но! — землемер встрепенулся и закатил глаза под брови. — Но люда простого не чурались! Потому, вижу, и брат ваш вождем революции стал, и сами вы жизни за нее не жалели. Ах, на таких людях воспрянет обновленная Россия!

Слушая его речи, Арсений Егорыч старался лишь кстати промямлить подходящий землемерскому пафосу звук, а сам соображал и все никак не мог сообразить, подойдет ли к самовару бутыль настоянного на меду и полыни наволоцкому самогону? Не обидится землемер?

А тот продолжал:

— Все, все знаю о вашем геройстве, Арсений Егорыч! Не кто иной, как слуга ваш покорный, позаботился, чтобы весь уезд знал об этом. Вы-то в беспамятстве пребывали в госпитале, но я все из верных уст узнал, даже с братом вашим, товарищем Ергуневым встречался. Ах, какие годы, какие годы!

Арсений Егорыч поручил самовар Егорке, вытащил из комода махорочную газету, показал землемеру: