Помоги проекту - поделись книгой:
— Выходит, это вы и есть господин, то ись товарищ, Д. Ингульский?
— Псевдоним! Псевдоним, дорогой вы мой! Фамилия моя Анашкин. Однако на поприще печати непозволителен был бы подобный прозаизм. О нет! Д. Ингульский известен миру! Ах, если бы не почечуй, бич семьи нашей, разве стал бы я бегать по полям? Мое место там, за тихим столом, перед святым листом чистой бумаги! Но почему бы вам, Арсений Егорыч, не заказать рамочку и не повесить сей опус в красном углу? Ах, я понимаю чувства верующих! Но у вас же вся стена свободна. Нет! Вы должны заказать две рамки. Одну для меня, другую для обращения брата вашего, товарища Ергунева, понимаете? И разместить их вот этак. Нет, вот так. А здесь, посредине, портреты вождей наших товарища Ленина и товарища Троцкого. Какие ораторы, ах какие ораторы!
Арсений Егорыч услал Егорку с Филькой купаться на речку и смело полез в подпол за бутылью… К вечеру писатель-землемер Анашкин-Ингульский сидел за столом умильный, вытянув шею, как гаговка, и, забыв про наследственный геморрой, геометрически точными движениями подносил к своему рту знаменитые ергуневские сульчины, томившиеся в плоском чугунке посреди стола.
Д. Ингульский возникал на Выселках еще не раз, чтобы внести кое-какие уточнения в земельных планах, но дело свое землемерское он превзошел отменно, так что у Арсения Егорыча комар носу не подточил даже тогда, когда началась коллективизация и ему как единоличнику отвели всего двадцать соток на усадьбу. Гослесфонд обступил Выселки со всех сторон, а где протекала в тех земельных планах Ольхуша, неизвестно…
Отказавшись от своих наволоцких земель в пользу ТОЗа, Арсений Егорыч отрубил от себя почти все поземельные обложения первого сельхозналога. Наволоцкий дом с приусадебным хозяйством торжественно вручил вернувшемуся с затяжной войны красноармейцу брату Авдею. Остались видны только доходы его с мельницы, однако учесть их было кому следует сложно, поскольку официально числилась она в ведении ТОЗа, а справки по производству для налоговых органов Арсений Егорыч научился составлять еще в дореволюционное время.
Но жизнь продолжала наступать на Выселки, и, когда большевики ввели новый сельхозналог с учетом всех доходов в деньгах и непомерной для Арсения Егорыча прогрессивкой, он явил миру смирение гордыни и попросил помощи и защиты у брата Антона. Антон коротко ответил, что считает новый налог еще недостаточно жестким и ни для кого поблажек просить — а тем более устраивать — не будет, и ограничился только советом взять в уисполкоме справку об инвалидности. Справку, конечно, Арсений Егорыч взял…
Жизнь обкладывала Арсения Егорыча со всех сторон, и тогда он решил откупиться от нее старшим сыном.
Егорка вырастал молчаливым, натурой в Марью, в работе истовость непонятную проявлял, поглядывал — вылитая матка — с потайным вопросом. Таких взглядов Арсений Егорыч не любил: и прибить парня вроде не за что, да и злости достаточной не возникает, однако и спокойствие душевное у самого себя от этаких поглядок колеблется.
Впрочем, рассуждения подобного рода редко приходили Арсению Егорычу на ум, более насущные проблемы вокруг теснились. Надоело ему на перекладных кататься, няньки да приходящие бабы непрокостью своей и капризами хозяйству были одна растрата, вот и задумал он постоянную женщину в дом ввести. Тем более — имелась одна такая на примете в Небылицах, девка уж не молодая, подходящая красотой и телом, однако и норовистая, в женихах разборчивая, покойника Тугоуха племянница. Сказывали еще, что до молодых парнишек она потяглива, да ведь небылицким верить — что сороке на юру.
Арсений Егорыч первым делом с родителями ее дружбу свел, слухи проверил, девку в праздник в сенях пощупал, — не подтвердились слухи. Но на сына Егорку он все же сам с вопросом стал поглядывать.
А тут уж совсем новеющий сельхозналог изобрели, давят, Егоркины руки к источникам дохода плюсуют, будто без них мельница крутиться перестанет. Одно слово — оказался сын на порожней чашке весов, и отцовы заботы перетянули. Все кстати к тому моменту скатилось: и налог, и сватовство, и с кадровыми войсками ЦИК решение принял, Красну Армию строить взялись.
Арсений Егорыч сына на призывной пункт со своим красным бантом спровадил. Четверо парней из Наволока в армию шло да вот Егорка пятый.
Стал Егор в ряды сыновей трудового народа, а Арсений Егорыч сватов в Небылицы заслал. Сватовство в лучшем виде состоялось, но со свадьбой невестушка зарезала жениха, как к празднику порося: бежала из-под венца, подобно тати полночной, с наволоцким сопливым комсомольцем Илюшкой Шубиным какую-то Днепрогэс строить. Записку, бессовестная, в волостном Совете для тятеньки с маменькой оставила.
Родители ее у Арсения Егорыча в ногах валялись, виноватились сильно, дурной запиской трясли. А он выхватил у дружки за свои же деньги купленный свадебный кнут, об родственничков его измочалил да и запил позор вместе с ними.
Как на Выселки вернулся, не помнит, только видит — Филюшка вперевалку к дрожкам бежит, радуется.
— И ты тут, змееныш?!
Сапогом его к конуре отшвырнул. Филька закричал, снова к отцу тянется. Арсений Егорыч снова его сапогом, сапогом по круглой-то голове. Растоптал бы, да собака взбесилась, с пеной на клыках на хозяина через Фильку бросилась, хорошо — цепь ее остановила.
Арсений Егорыч в дом кинулся, где его Авдей с кумом Ивашкиным у стола дожидались, за ружье Авдеево схватился, чтобы пса пристрелить, так Авдей ему тут показал и пса и кузькину мать, наутро Арсений Егорыч свой приезд лишь до Авдеевой руки и помнил.
— Ты чего с сыном, паразит, наделал? — спросил Авдей грозно.
— Да… С крыши он, того, видать, упал, — еле ворочая языком, прослезясь от похмелья и страха, ответил Арсений Егорыч. — А собака меня к нему не пустила… Выпимши, пьяный то ись, был сильно. Где Филюшка-то?..
— В Ситенку я его отвез, — ответил, вздохнув по-медвежьи, Авдей. — Ты утри слезу-то, эк, мущина… Опохмелься возьми… Может, жену ищо лучше найдешь. Филюшку вот жалко, — Авдей снова вздохнул, — ну да бог не выдаст, кабан не съест, знахари в Ситенке знатные. Егорушка у тебя еще есть…
Арсений Егорыч тоже так думал, не ведая того, что только жизнь свое берет, что только жизнь — настоящий хозяин.
Служил Егорка исправно, обстоятельные письма слал, да разок — немудрящую красноармейскую посылку. Чего уж он там выкроить-то смог, поездка на почту за ней дороже обошлась, да и горше гораздо от посылки той стало, так как после сватовства положил себе Арсений Егорыч правилом в Небылицах не появляться. Мотала служба Егора по всей стране. А там наступил и финал.
Держа в руках воздушный листок рисовой бумаги, Арсений Егорыч щурился от бивших по глазам крупных угловатых букв, написанных рукой сына:
«Был я, тятя, немного ранен в славных боях за КВЖД с белокитайскими бандитами. Сообщаю радостную тебе и дяде Авдею и еще дяде Антону новость, что правительство наградило меня орденом Красное Знамя. Также славный наш командарм товарищ Блюхер лично предложил мне обучаться в школе красных командиров ОКДВА, на что я и согласился. Дело такое, что Красна Армия берет не ружьем, не шинелью, а тем, что не для себя тут живешь. Так что, тятя, ты меня прости, с одной рукой-то, только я домой не вернусь… Если стану командиром, то, конечно, буду помогать тебе аттестатом. Твой сын Егор».
Арсений Егорыч отуманенными глазами еще раз перечитал письмо, погладил по голове радостно замычавшего Филю, в чулане отыскал запыленную рамочку со Львом Давыдовичем Троцким, Льва Давыдыча в печке сжег, а на его место разместил сыновнее письмо, рамочку на стену на прежний гвоздь приладил. Коллективизация уже началась, и хозяев вовсю трясли.
21
В Наволоке начало коллективизации положили престарелый учитель Степан Андрианыч, три бедняка с нижнего краю, шесть середняков с Васьковой слободы да Авдей Ергунев.
Остались они в школе после собрания, когда все остальные уже на морозце легкие свои от махорочного дыма и нутряного духа с наслаждением очищали.
А в школе еще раз в молчании покурили, прежде чем с прежней жизнью расстаться, а затем уж по слову ведущего собрание однорукого краснознаменца Васьки Шубина, первого наволоцкого комсомольца, большевика и представителя района, проголосовали за то, чтобы создать артель «Наволоцкий пахарь» с уставом колхозцентра от 21 декабря 1929 года, и еще за то, чтобы председателем в ней был не кто иной, как Андрей Рассадин Малой.
Выбор председателя поразил имущий Наволок едва ли не больше, чем само образование колхоза, и поэтому гулянье на масленой неделе было перенесено в Нижнюю слободу, где Федька Шишибаров, младший Луки Иваныча сын, издивлялся с гармонией против домишки Андрея Малого и бело-коричневые Федькины бурки вколачивали кадриля вровень с оконцами:
Девки визжали, вертели шалями, как хвостами, последнее веселье прожигала Верхняя слобода.
Уже жесткой рукой выполнялись землеуказания, и по весне частушки пелись с горчинкой:
Лука Иваныч Шишибаров, скрипя последними зубами, распатронивал заветную кубышку для уплаты налога, коим обложили его хозяйство в индивидуальном порядке в двадцать восьмом году, — распатронивал, ибо знал: иначе опишут его имущество, а самого его, как несостоятельного должника, — в каталажку.
Поначалу спасало наволоцких то, что погост, то есть волостное управление, размещался по испоконвечной традиции в Небылицах, но, когда произвели районирование и устроили в Наволоке сельский Совет да председателем его определили Ваську Шубина, жить зажиточным стало крайне туго.
Васька Шубин происхождением был потомственный наволоцкий батрак, с гражданской войны вернулся без руки, организовал первую комячейку в Наволоке, но, когда его в уезд на повышение отозвали, ячейка эта распалась: старые мужики большинство комсомольцев разными предлогами из организации вытянули. К примеру, Вениамин Метелкин так и написал:
«Прошу РКСМ выключить по случаю большого расстройства моих родителей, и не мог я перенести, и пришлось выйти. В том и подписуюсь».
Из ячейки один Илюшка Шубин, младший Васькин брат, остался, пока на Днепрогэс не утек, когда у него отец с матерью угорели в избенке враз.
Вернувшись в Наволок, Васька Шубин взялся советские законы блюсти строго, артели помогал всею силою сельсовета и богатеев ненавидел так, как и положено ненавидеть классового врага. Слыша пламенные его речи, мужики много раз его в председатели колхоза тянули, но Васька отказывался на том здравом основании, что вести колхоз должен мужик справный, с крестьянским делом на «ты» знакомый, одним словом — хозяин. Это убеждало, хотя и находился в наволоцких председателях, как известно, мужичонка лядащий — Андрей Рассадин Малой. Про него поначалу даже слух распустили, что старается, мол, для того, чтобы личное свое хозяйство задарма поднять, но слух этот скоро опал — больно уж на виду было бескорыстие Андрея Малого. Помолодел председатель, в подслеповатой своей избенке ночевал только, крутился по хозяйству волчком. Одно в нем Ваську Шубина не устраивало: робел Андрей Малой перед именитыми наволоцкими гражданами, никак из себя прежнего раболепствия вышибить не мог.
Притулялись к колхозу помалу разные люди, к весне половина Наволока в нем записана была, и пахотный клин хороший образовался, особенно за счет бывших шишибаровских земель. Тут-то и показались кулацкие зубки: всадил кто-то ранней весной Ваське Шубину заряд соли пониже поясницы, будто он не красный боец был, а мелкий воришка. Не от боли — от обиды и ненависти плакал Васька, вымывая из себя подлые крупицы. Однако назавтра вышел он в сельсовет, как ни в чем не бывало, и даже проехался верхом, улыбаясь, через Верхнюю слободу.
И Шишибаровым конец пришел. Как ни топорщился Лука Иваныч, покрывая налоги из старых запасов, первым он перед комиссией по раскулачиванию предстал. Когда увозили его под конвоем в телеге, он, бородатый, опростившийся, в рубище стоя, народу сумасшедшие слова перекошенным ртом орал:
— Погодите, на всех на вас печати каиновы, канцелярские наставят! Детей ваших в колхозных яслях перемешают!
Молоденький милиционер замолчать его не мог заставить, так Федька, сын, кое-как Луку Иваныча усмирил. Надо сказать, шишибаровские проклятия некоторых поколебали, особенно бабы насчет деток смутились.
Пока Васька Шубин эти кулацкие домыслы развенчивал, Ергуневы слово свое сказали: Авдей, поскольку с сельским хозяйством была у него одна морока, определился сторожем в государственное лесничество, ушел жить в сторожку на Сташиной ниве, а дом свой с инвентарем правлению колхоза по дарственной передал. Так что на Первое мая два алых стяга на Верхней слободе на ветру меж собой соревновались: над сельсоветом в шишибаровском доме и над правлением в ергуневской усадьбе, — и председатель губисполкома товарищ Антон Ергунев колхозу приветствие прислал.
Арсений Егорыч тоже в стороне от магистральных событий не остался и, хотя в колхоз по инвалидности своей вступить не смог, мельницу по устному договору с бывшим тестем в колхозное распоряжение предоставил. Васька Шубин против такого альянса протестовал, но линия Андрея Малого взяла верх, так как мельниц поблизости больше не было.
Пахать и сеять весной впервые выезжали с песней и без молебна, поскольку отец Прохор после расставания с Лукой Иванычем пить перестал и на этой почве умер от разрыва сердца и церковь решением сельсовета была закрыта. Побаивались мужики божьего гнева, но урожай неплох выдался, так что Андрей Малой вовсе ожил, и Васька Шубин по территории сельсовета на своих двоих летал, будто на белом коне.
Тут-то и получил он заповеданную свою пулю, поздней осенью на озимом поле в ложбинке, на следующий год лишь, когда рожь убирать стали, его и нашли. В спину ему близко стреляли, пуля орден с груди сорвала, так и лежал Васька, вытянувшись к своему Красному Знамени, и васильки сквозь Ваську проросли неописуемо чистого цвета.
Большая тревога в Наволоке поднялась, ГПУ нагрянуло, Авдей Ергунев все окрестные леса по чернотропу исколесил, но отыскать Ваську не успели, потому что началась завируха и белый свет белым снегом завалило. Одно выяснили — поздним вечером выбрался Васька из Ситенки, где агитационное собрание проводил, ночевать отказался, потому что сердит был на ситенских: они в третий раз в колхоз после его выступления вступать отказались. ГПУ ситенского верховода, колдуна Лягкова, в район увезло, ну через два месяца отпустило: во-первых, по ситенским законам убийство настолько презирали, что убийца сам себя должен был утопить, во-вторых, Ситенка сразу всей деревней в колхоз вступила и, в-третьих, пойман был на задах сельсовета полузамерзший Федька Шишибаров с пустым обрезом, когда он снопы под угол скотного двора укладывал, пожар затевал.
А после того как летом Ваську нашли, наволоцкий колхоз имя его на себя принял.
Арсений Егорыч за всеми наволоцкими метаморфозами внимательно следил, каждый случай на счетах откладывал, дебет-кредит сводил аккуратно. Но то, что ситенские в колхоз вступили, и для него неожиданностью было: этакие чертоломы, лесовики, еловые бороды, чемеричное семя, стригольники — колхозную бригаду организовали, все колхозные лесозаготовки на себя взяли, и Лягков бритый у них бригадир! Рассказать бы, какие они обряды вокруг пня под красным лозунгом справляют, — ан нет, туда же, новую жизнь строить взялись!..
В сомнениях своих Арсений Егорыч никому не исповедался, к тому времени он окончательно уразумел, что самое надежное — в себя вбирать все, а из себя — ни капельки наружу.
Недели две спустя после исчезновения Васьки Шубина заявился на Выселки почерневший, заросший Федька Шишибаров. Арсений Егорыч, глянув на него в щель приоткрытой парадной калитки, не сразу его и признал, пока Федька не ощерился костляво, знакомо, как Лука Иваныч.
— Ты откедова же этакий? — спросил Арсений Егорыч, чуть сдвинув на скос щеколду.
— Чего спрашивать? Пусти лучше погреться, дядя Арсений, — прокаркал Федька.
— Ты один ли?
— Нет, мощи тятины еще захватил!
— Откедова ж ты?
— А слыхал, Петр-царь бояр к едрени матери посылал? Теперь тама город есть, Кем — так и называется.
— А батюшка как?
— Говорю же, мощи его с собой ношу! Умом тятенька тронулся, бросился под паровоз. Ну дак открывай, что ли, погреться, дядя Арсений!
— Не, Федюша, не открою. Не знаю я, что ты за гость…
— Кабы гость был! Видишь, ношу что…
— Да, поразлезлись сапожки-то… бегаешь много али что? Ваську Шубина шибко ищут. И тут были.
— Сказывал мне тятька, чтоб я к тебе не ходил, да не поверил я.
— И здря, Федюшка, не поверил…
Федька полез под ободранный зипун, блеснуло оттуда вороное железо, и Арсений Егорыч мигом защелкнул калитку, за угол стал.
— Ты уж, Федюшка, того, не балуй, лишний грех на душу не бери! А то ведь и у меня и ружьецо, и собачка имеются.
— Ладно, дай хоть справную обувку, дядя Арсений. Сам уйду.
— У меня не сапожный цех, Федюшка. Ну ин ладно, погоди!..
Арсений Егорыч долго искал старые Егоровы валенки, потом подобрал к ним портянки порванее, поколебавшись, сунул в один валенок ломоть сала, в другой горбушку позавчерашнего хлеба, отцедил в кружку самогона, подошел к калитке, прислушался.
Федька Шишибаров молча стоял с той стороны под влажным ноябрьским снегом, только слышно было его хриплое дыхание.
— Аиньки, Федор! Ты уж прости, я калитку-то приотворю, забрось пугач-то. Опосля разговаривать будем.
Обрез винтовки нерусского фасона плюхнулся в снег, и тогда Арсений Егорыч передал Федьке оба валенка.
— Погоди, не спеши, Федюшка. Вот на-ка еще, согрейся. В валенок руку сунь, тама закуска. Кружечку-то вороти, не забудь.
Федька переобувался, сидя на снегу, клацая зубами.
— Д-дал бы еще согреться, дядя Арсений!
— Не могу, Федюшка, не могу, ты ведь глупостев натворишь спьяну. Вот пробежишься счас, водочку по жилам разгонишь, и тепло станет. Не тесны валенки-то?
Федька расплакался там, сидя, уткнув лицо в колени.
— Вот это ты здря, совсем здря, Федюшка. Возьми свою игрушку, ступай с богом. Ваську-то Шубина шибко ищут. Ты уж сопли-то не распускай, раз за такое дело взялся. Иди, иди с богом!
— Возьмите оружье, себе заберите, — всхлипывал Федька. — Винторез французский был, пятизарядный. Четыре патрона еще осталось. Мне-то на что он? Мне он больше не нужен!
— И-и, Федюшка! Экий ты издивленный! А мне он на что, погибать?
Арсений Егорыч двумя пальцами, осторожно, как сонную змею, взял обрез и выкинул его Федьке.
— Прощай, Федюшка! Подбери сопли-то, ступай, ступай с богом, не то ведь собачку мне спустить придется. Или заявится кто, а?
Федька, все так же всхлипывая, запрятал обрез на живот, под поясной ремень, расстегнул ворот.
— Сволочь ты порядочная, дядя Арсений. Неужели нас пережить хочешь?
— Я и переживу, Федюшка, и переживу!..
— Сделай тогда последнюю милость. Батюшка шибко об этом старался. Вот, ладанка его. Землицы тут и волосьев кусочек. Освятить просил да схоронить рядом с маткой в наволоцком приделе. Токо чтобы под звон колокольный, токо чтобы не тайно!..
Федька снял с себя серебряный медальончик, качнул его на цепке к калитке.
— Ин ладно, — ответил Арсений Егорыч, — с батюшкой с твоим по уговору мы жизнь прожили. Исполню я его волю. Давай. Анделы небесные, вылитый батюшка твой Иисус Христос! Страданиями объединены. Прости, господи, дерзость мою!
Костляволицый, как Лука Иваныч, Христос печально смотрел на Арсения Егорыча с серебряного зеркальца на вязаном тонком медальоне. Плакал за калиткой Федька, но Арсений Егорыч выдержал марку до конца:
— Прощай, Федюшка, прощай. Апостолов не гневи. Волю батюшки твово я в точности выполню, сумнением не мучься.
Федька убрался восвояси, и до того, как схватили его в Наволоке, слух прошел, что убили небылицкую девушку-избача, надругавшись над нею зверски, двумя выстрелами в затылок да еще стреляли по Андрею Малому тоже два раза, когда он из района возвращался. Андрей от первой пули в дровнях распластался, пуля лошади круп обожгла, так лошадь рванула, что вторая пуля поверх дровней просвистела, и остался Андрей Малой невредим.
Арсения же Егорыча свои заботы одолевали: на второй год отказался колхоз имени Шубина от его мельницы, поскольку в складчину, на государственную ссуду, восстановили окрестные колхозы рогачевское мукомольное производство в Небылицах.
Арсений Егорыч попробовал было единоличный сектор обслуживать, однако Д. Ингульский своевременно ему намекнул, что при этом недолго вслед за Шишибаровыми засвистеть. Тогда Арсений Егорыч Осипу Липкину поручил мельницу законсервировать, дорогу к ней переборонил, стал житом засевать да думу думать, как дальше жить.
Присмотрелся к Авдею, брату своему, к ситенским отшельникам: вроде как на отшибе мужики живут, снедь лесную копят, лыко дерут, лес валят, на крушинной коре деньги зарабатывают. А ему-то с одной рукой что делать? Сын Егор в командиры вышел, деньги регулярно шлет, но ведь и с запасом жить не мешает.
Тут-то и порекомендовал ему Авдей заняться кротоловством, и даже с Заготсырьем свел. Долго привыкал к новому промыслу Арсений Егорыч, уже и не чаял удачи, однако дело наладилось, по многу сотен шкурок стал он за сезон добывать, так что снова о секретном лазе в подпол, что в спальне устроен был, вспомнил, о батюшкиной бронзовой раке. Только вот с золотом худо стало, ходит в монетном облике одно серебро, да и то не раскусишь, какой пробы…
Поделиться книгой: