Почта с восточного побережья

Защелкали за стеной винтовочные затворы, забубнили невнятные голоса, кони копытами ближе зацокали, и одновременно заслышался по небылицкой дороге отчаянный скач.

— Ну что же, Орся, слово — твое, дело — наше! — красуясь, сказал из темноты Савва, и над оградой смутно забелела чья-то рубаха, видно человек собрался перемахнуть ее прямо с седла. Арсений Егорыч от боли и страха потянул крючок, ружье извергнуло пламя и грохот, сбило Арсения Егорыча на спину, и когда рассеялся дым и вернулась память, он услыхал сквозь винтовочные выстрелы дробот копыт по мосту и рвущийся в уши детский крик:

— Савватий Лукич, с Небылиц чека идет! Савватий Лукич, чека! Чека идет, батька велел…

Выстрелы разом смолкли, словно их отрубили, копыта отхлынули вниз к мосту. Через недолгое время, пока Арсений Егорыч сталкивал с себя пищаль, одинокий конь стал подниматься по тому берегу вверх по Ольхуше, а Савка крикнул в сторону усадьбы сквозь сложенные ракушкой ладони:

— Погоди, Орся, еще встренемся на узенькой дорожке!

Кони зачавкали по влажной дороге в сторону Наволока, копыта их стихали за поворотом, и будто бы померещился там плачущий бабий возглас, но Арсений Егорыч перезарядил ружье, как в тумане, прослушал слабые хрипящие стоны, исходившие от белого пятна, появившегося под оградой, качаясь, пошел по дому.

Сквозняк разгуливал в полопанных стеклах. Филька захлебывался ревом в зыбке, двери в сени с обеих половин стояли нараспашку, и, подталкиваемый смутным подозрением, Арсений Егорыч спустился во двор. Перепуганный скот жался по углам, и лишь Гнедко фыркал и бил копытом в байдак. Дверь наружу была приотворена, и Арсений Егорыч сразу увидел раскрытый замок потайной калитки и Енькин яркий платок на новорожденной траве возле нее. Сбежала! К Савке, к хахалю, сбежала!

Тут-то и познал Арсений Егорыч, что такое коренная ярость. Догнать, догнать ее, вернуть, исполосовать, загнать, как лошадь, отучить навеки!

Он не помнил, как вывел Гнедка, как взобрался на него с одной-то рукой, как удержался без седла, когда скакал навстречу чекистам. Вылетали из тьмы к лицу ольховые ветки, но жажда праведной мести разламывала виски хлеще веток, и у небылицкой околицы он едва смог сказать остановившему его дозору:

— Там… кулаки… бандиты… с Выселков к Наволоку!..

Очнулся он в уездной больнице. Рядом сидели Осип Липкин с Егоркой, забинтованная рука покоилась на подставке, и сам он был привязан ремнями к больничной кровати.

— Рвался ты очень, Арсений Егорыч, — сказал Осип и шмыгнул носом, — видишь, как тебя пришлось…

Егорка тоже шмыгнул носом, сердце Арсения Егорыча так обмякло, что он испугался, как бы не заплакать самому перед работником-то и сыном, и, чтобы этого не случилось, Арсений Егорыч прошептал взыскующе:

— Чего же работать не явились?

— Война по всему уезду, Арсений Егорыч, — развел руками Осип, — Чека нас не пустила… Ты лучше посмотри-ка, чего о тебе пишут!

Осип оглянулся и вытащил из кармана отпечатанные на желтой оберточной бумаге (с махорочной фабрики — вяло отметил Арсений Егорыч) «Известия УИК».

— Ты почитай только, Арсений Егорыч, какой ты есть народный герой! — Осип оглянулся снова.

Увидев крупный заголовок «Доблесть народного героя», Арсений Егорыч отложил газету в сторону и закрыл глаза, потому что палата поплыла перед ним, как вода, и потянулись навстречу темные щупальца веток…

Очнувшись окончательно, он потребовал, чтобы его рассупонили, и под перешептывание соседей медленно прочитал в уездной газете заметку Д. Ингульского о том, как он, Арсений Ергунев, простой мельник, никому дотоле не известный брат губернского продкомиссара товарища А. Ергунева, оказал геройское сопротивление банде озверелых кулаков, напавших на его дом, и поразил одного из них, активного участника боровского путча, И. Клейменова… В заключение заметки Д. Ингульский выражал ему соболезнование по поводу пропажи без вести во время сражения примерной жены его, Ксении Андреевны…

Арсению Егорычу понадобилось не так уж много времени, чтобы осмыслить значение этой заметки в его дальнейшей жизни. Кроме того, изучая про запас газету, он увидел на первой ее странице нечто, потрясшее его сильнее, чем могли бы поразить библейские огненные знаки, проступавшие на стене во время Валтасарова пира. Это было «Обращение губернского продовольственного комиссара», подписанное его братом Антоном, и Арсений Егорыч читал обращение до тех пор, пока не выучил наизусть:

«В Боровской волости из культурного имения, где хлеба 1200 пудов, было вывезено 100 пудов для бедноты соседних волостей, для обсеменения полей и для приютов и больниц. Против этого-то и восстали кулаки и повели за собой волость. Значит, они против того, чтобы другие волости засевали поля и чтобы дети приютов ели хлеб. Безусловно, кто поднимет руку против народных нужд, тот будет уничтожен, ибо беднота хочет засевать поля, а малютки-дети хотят есть. Губернский продкомиссар А. Ергунев».

Здорово Антошка говорить навырел, прямо как Ленин шпарит, каждое слово кусается!

Арсений Егорыч сопоставил заметку Д. Ингульского с обращением Антона, и сквозь них, как сквозь очки, прозрел свое будущее.

Монолитная стена несравненной силы подымалась поперек его жизни, сонмища голодных детей, распложенных по всей России, безотчетно требовали пищи, изголодавшиеся по земле едва ли не больше, чем по хлебу, бедняки готовы были голыми руками возделывать долгожданную пашню, выкликнутые Лениным Советы, не в пример суёмам, не рассуживали, а действовали, и Арсений Егорыч ясно осознал, что, если он не ухватит фортуну за горло, ему не уцелеть…

Много всякого передумал в лазарете Арсений Егорыч, благо руку ему лекарь отнимать не стал, черную кровь повыпустил, перебитые жилы срастил, как умел, поделал примочки с дегтем, боль руку отпустила, думать стало легче. На тощем больничном пайке и вообще размышлялось неплохо, да к тому же Арсения Егорыча, как народного борца, перевели в отдельную палату и уложили в сохранившуюся с дореволюционных пор кровать для почетных рожениц.

Однажды, когда он уже прикидывал, как поскорее выбраться из больницы домой, заявился в палату брат Антон.

Арсений Егорыч не сразу узнал его в ладном коренастом мужике с белым бинтом над строгими глазами.

— Ну, что не узнаешь, Арсений? — спросил мужик, спокойно откидывая с блестящей кожанки полы халата и доставая из бокового кармана тряпичный мешочек. — Вот тебе сахарку немного, для поправки…

— Антошка, что ли? — пересохшим горлом выдавил Арсений Егорыч и смежил веки, чтобы не выдать жаркого страха: вдруг дознался Антон о причитающейся ему доле отцовского наследства?

— Как же ты, именитый хозяин, до борьбы с кулаками дошел? — не успев присесть на табурет, подступился Антон. — Или не поделили что?

— Да так… Бандиты ведь… — не открывая глаз, ответил Арсений Егорыч, — большакам, кричат, продался… Большакам не большакам, а насчет Советов, Антон, я мнению имею… Вот и… Ружьишко, сам знаешь, плоховато у меня. Не то бы…

— Если бы ЧОНа они не боялись, тебе бы крышка, Арсений.. Рука у тебя, судя по всему, не работница… Как жить будешь?

— Да уж как-нибудь, с сыном…

— Чего же с сыном? С сыновьями! Младшего твоего пока учительница в Небылицах приняла.

— А?! — Арсений Егорыч невидяще уставился на брата. Он и забыл о Фильке, словно Енька сбежала от него вместе с мальчишкой.

— В Небылицах сын твой младший… Сочувствую… Что с женой-то?

— С женой-то?.. Откуль мне знать, когда я здесь с самой перестрелки… Цела усадьба хоть?

— Куда уж целее! Там полурота охрану несет. Руку-то тебе прикладом, что ли?

— Да… Пока в калитку вбегал, запор накидывал…

— Ты вспомни-ка, Арсений, не было ли среди банды местных — небылицких либо наволоцких? Припомни-ка. Судя по всему, должны были они там быть.

— Не припомню, Антон… Незнакомые вроде бы. Да и темнело. Да и больно руке-то… Много их было. Голоса всякие слышал, дак ведь боюсь по голосам-то… Невинного охаешь.

— Что же отвлекло их? В Боровском они так не церемонились. Васю Николаева, товарища моего, вилами забросали…

— А будто подскакал кто. Пальба вмиг стихла, я и ружья перезарядить не успел.

— Да? Спугнули, значит? Предупредили… Судя по всему, сообщники у контрреволюции и в Наволоке есть. А не спугнули бы, плохо бы тебе пришлось…

— Да уж куда лучше, — искренне согласился Арсений Егорыч.

…Действительно, и чего драться полез? С боли сдурел, что ли? Неужто Савка Шишибаров, свой же брат-хозяин, худо сделал бы? Можно ведь было и по-людски договориться, миром-ладом, так нет же.

— Илью Клейменова ты здорово подцепил. Дышал еще, когда его взяли, а насчет показаний — баста: не жилец. А жаль. Судя по всему, за боровскими следом кулачье весь уезд поднять хотело. Тут эсеровская лапа далеко просматривается… Как думаешь, Арсений?

— Как мне думать? Живу на отшибе, за сельчан радею, по батюшкину завету молюсь. Не знаю… Настоящему хозяину покой нужен, какое иначе хозяйствование?.. И чего ты все интересуешься, Антон? Неровен час, из хлебных комиссаров да Чекой стал?

— А это уж как партия прикажет… Везде трудно. Интервенты, классовые враги, революционные повороты. Чека, пожалуй, сейчас важнее… А ты что об этом знаешь?

— А чего знать-то? Чека она и есть чека, чтобы колеса, значит, от телеги не отваливались…

— Кое-что соображаешь… — засмеялся Антон, — со своего, правда, краю! Ну ладно. Все, что припомнишь о бандитах, изложи товарищу Сергиенко. Он к тебе завтра зайдет. Не робей. Помощь какая нужна будет — иди в уисполком, помогут. Но и о себе поразмысли: судя по всему, в классовом отношении ты еще недалек от Клейменова. Он даже тебя победнее. Революция — не шутка! Ты еще разок обдумай, как дальше жить. Понял? Поправляйся, — и Антон ушел, не подав руки на прощанье.

…Неведомый Д. Ингульский много мог бы тогда приобрести, подвернись он под руку Арсению Егорычу. Впрочем, после разговора с Антоном Арсений Егорыч в душе своей готов был целовать и Савку Шишибарова, ибо спровоцированная Савкой потасовка неожиданно принесла Арсению Егорычу очевидный и ничем иным в данной ситуации не заменимый революционный капитал. Вот только Еньки ему простить Арсений Егорыч не мог. Где это слыхано, чтобы чужую жену, купленное тело, вот так, ни за понюх табаку, уводили? Что можешь взять, бери, но кровное не хапай, за это руки рубят!

16

Начало замужества своего Енька вспоминает с удовольствием и болью, но даже боль та радостна. Первой песельницей считалась она в Наволоке, на ледянках каталась, лен трепала, ярило жгла, хороводы затевала после вербного воскресенья, лицо толченой травой-молодянкой отбеливала, при лучине досюльным швом вышивала, от Савки Шишибарова в темных углах отбивалась, хотя и ждала его костистых цепких рук: Савка грудь ловит, а кажется — прямо сердце берет… И вдруг замужество! Ни с того ни с сего, по весне. Будто дверь на росный луг растворила — а тут дом сверху обрушился. Не то чтобы жених немил показался… Не было в нем Савкиного втайне любого разухабства, Савкиной щедрости тоже не было. От Савки, бывало, на гулянке каждой девке по горсти семечек, а кому и леденцов, перепадает, а этот хоть бы перед венцом, на смотринах, на сговоре, чем угостил. Сидел в сатиновой рубахе, ладный, с бородкой, в черные глаза не проглянуть, одна щека улыбается, другая серьезна, слушает, как тятечка перед ним лебезит. Идти за него страшно и обидно: не потому, что вдовый да с сыном, а больно уж богат, без приданого Ксеню за себя берет, будто задарма покупает, и не по обычаю — осени не дожидаясь. Еще и сваты не маячили, а уж ясно дело, чем кончится.

Едва сошел Арсений Егорыч в топкий проулок, в который домишко их фасадом сполз, захотелось Еньке убежать немедля в Савкины грабастки, да глянула в мутное оконце, как садится Орся в лаковые дрожки, круто коня осаживает, чтобы из проулка вывернуться, под кафтаном рубаха на нем лазорева, — и замерла, локтями на подоконнике, готовая согласиться…

На свадьбе было негромко, но сытно, и Савка, потный и окаменелый, по знаку отца играл на гармони, заводил пляску. Потом, напившись, полез он на спор с Авдеем Ергуневым кататься со Спириной горки на тавричанке — выпряженной из-под коней длинной телеге. Авдей трижды съехал с горы вдоль озера до самых кладбищенских ворот, Савка же потерял ногами ось на первом пригорке. Телега унеслась в озеро, а он под хохот и визг народа с трудом соскользнул с нее в прибрежных кустах, вернулся к свадьбе грязный, мокрый и с расцарапанной мордой. Глядя на него такого, Еньке плакать хотелось, но когда почувствовала она на себе твердые и горячие хозяйские Орсины губы, рукой на Савку махнула, нетронутую рюмку пролила. И вправду в избе «горько» кричали!

Ох и круто, как того коня в проулке, осадил ее Орся! Не нашлась Енька, чем ответить на мужнину ярость, растерялась, и присоветовать некому: маменька родимая давно в сырой земле. Так и этак покрутилась Енька, не получается ключик к мужу подобрать: свой, да чужой. А когда остались они одни на Выселках, она так в заботах погрязла, что жалеть и жаловать мужа вовсе некогда стало… Бывало, в Наволоке про нее бабы сказывали: «Засмеется, так вся жемчугом обовьется», теперь же вздыхали горестно: «Была Ксенька, да стала Енька…»

А после того как германская война в разгар вошла, совсем плохо стало Еньке: мужиков в деревнях повымели, даже зерно молоть на мельницу привозили бабы, и распоясался Арсений Егорыч на солдатках. Бывало, каждый четверик, каждую пурку зерна считал, денежки, запершись в спальне, в дубовом комоде перекладывал, проверял, а тут недоплату прощать обык, видать, нужда да женская податливость для него доходом стали. Енька прекрасно представляла, как это происходит: и натешится бедная баба, и набеспокоится, что время идет, и снова утешится, и опять набеспокоится, наволнуется, напереживается, выберется из подклети томная, ровно маков цвет. А иная до того обесстыжеет, что смеется Еньке прямо в лицо: «Охти мне, умолотилася…»

Конечно, не каждая Орсе доставалась, слава богу, гордые на Руси не перевелись, но ведь Еньке от того не проще: стиснув зубы мечется целый день по хозяйству, в стенах, как в тенетах, бьется, а тут еще Филюшка в ней коленочками беспокоится, света белого просит. Арсений Егорыч, бывает, спохватится, приласкает за то, что забеременела, — и снова за свое. Два человека в доме для Еньки люди: летом Осип Липкин за нее старается, зимой пасынок Егорка. Мягкость у них обоюдная друг от друга, и хоть звука малейшего против хозяина не издадут, все-таки стоят за нее незримой стеной.

Осип однажды посоветовал:

— Ты, Ксения Андреевна, хозяйство к рукам прибери, тогда тверже при муже станешь.

Енька согласилась, но ничего этого не успела: сначала случилась революция, а потом родился сын.

После революции Арсений Егорыч некоторое время еще держал возле божницы снимок с царского семейства, где деточки как херувимы, однако, вернувшись однажды из деловой поездки, снимок снял, а на его место повесил привезенный из уезда большой шелковый красный бант. После этого он с Осипом несколько дней переделывал пол в горнице, а Еньке на ее любопытство отсек: «Не твоего ума дело!» С той поры Арсений Егорыч сделался для нее абсолютно непроницаем, как любимый его же мельничный замок в форме то ли валдайского колокольца, то ли кистеня: много раз этот замок Енька в руках держала, а как открыть его — так и не дозналась.

И на Филюшку надежда не удалась.

Когда подступили заветные сроки, Арсений Егорыч лишь отмахнулся от Енькиных просьб привезти из Наволока повитуху: успеется, мол, да сам управлюсь, — а когда нагрянули родовые схватки, отправил Егорку на дрожках, но не за повитухой, а в Ситенку, за знахарем тамошним Лягковым. Енька бритоголового Лягкова так испугалась, что совсем рожать перестала. Лягков на ее испуг никакого внимания не обратил, велел Арсению Егорычу накипятить воды, уложил Еньку, к ее ужасу, на лавку на то самое место, где Марья померла, и стал раскладывать в головах на чистом полотенце свои мудреные принадлежности. Енька поползла было вниз, чтобы хоть дитё не на смертном одре явилось, но колдун остановил ее строго:

— Лежи тут, женщина. Разве не знаешь, что жизнь со смертью друг дружку меняют?

Потом колдун заставил ее выпить зеленой настойки, пахнущей пустырем, и Енька успокоилась, и лишь глаза прикрыла, когда он твердыми руками обследовал ее да обертывал понизу мокрым горячим платком. Потом он втолкнул Еньке сквозь зубы несколько твердых горьковатых горошин:

— Невмочь будет, так раскуси которую и жуй. Поняла? А теперь рожай давай, матка, сын у тебя идет. Ну-ко, ну-ко!

Блестящая голова колдуна светилась над черной овчинной жилеткой, узкий взгляд его был добр, как у маменьки, и Еньке стало не стыдно рожать при нем, и она родила.

Однако рождение сына мало что добавило к ее положению на Выселках: о наследниках Арсений Егорыч не думал, сам пожить спешил. Так и осталась Енька кормилицей собственному сыну да батрачкой.

Филька рос головастый, могучий, но ходить припаздывал, и после года все еще сам себя раскачивал в зыбке посреди избы. Такое дело Арсения Егорыча тоже мало трогало, крутился и вертелся он волчком между бабами и делами, тропку искал, как дальше жить-хозяйствовать, революция ему пришлась хуже неурожая.

Енька взялась было хозяйство под себя подгребать, и снова случайность ее из правильной колеи выбила.

Как-то на благовещенье сходила она в Наволок, отцу полмешка жита отнесла. Отец ее, Андрей Рассадин Малой, совсем захудал, еле-еле бобылье хозяйство тянул. Он потому и Малым прозван был, что был еще в Наволоке Андрей Рассадин Большой, двоюродный брат, после Ергуневых и Шишибаровых третий богатей. Много ли, кажется, одному мужику надо, а вот не заводится ни казны, ни харчей у бобыля, и просевины на ниве про близкую смерть каждый год намекают. Андрей Малой уж и рукой на себя махнул, хотя и не стар мужик был, всего на десять годков старше зятя. Зять-то зять, да что с зятя взять? При женитьбе выдал Арсений Егорыч тестю ссуду, так и она впрок не пошла: сменил Андрей Малой лошадь, обновил инвентарь, а пахать некому: противу всяких правил, забрали у него на войну единственного сына, Ксениного брата Павлушку, и на той войне оставил Павлушка белые косточки за веру, царя и отечество. Арсений Егорыч тестю зерно молоть бесплатно разрешил, велика нашлась милость, коли молоть нечего. Продал все, что продать смог, Андрей Малой, протянул год на двоих с рюмкой и пошел к зятю подрабатывать вроде как по-родственному, а на самом деле — за еду и штаны. Да вот еще Енька то тайком, то с согласия мужа его подкармливала.

Так и тут было.

Рассталась Енька с отцом, домой засобиралась, идет вдоль обветшалой изгороди, что ухожу общинную от полей отгораживает, и видит — бежит ей наперерез от шишибаровского гумна чужак, солдат, в полах шинели путается.

Енька обратно к деревне попятилась, да поздно — возник перед ней Савка Шишибаров собственной персоной, заступил дорогу.

— Здравствуй, Ксеня, — говорит. — И не боишься одна-то в поле?

— Здравствуйте, Савватий Лукич, — отвечает Енька. — Чего бояться-то — люди кругом, чать, русские.

— Ха! — отвечает Савка. — Деревня — как есть деревня!

Шинель на Савке тонкого сукна, сапоги хромовы, штаны с желтым лампасом, усики господские, лицо чистое — не сказать, чтоб с войны вернулся, только костлявость прежняя в нем проглядывает, и самогонкой от него по-прежнему тянет.

— Ну так что, так и стоять будем? — насупилась Енька. — Я ведь, поди, мужня жена.

— Ха! — отвечает Савка. — Будто муж рядом? Пойдем вон качели на гумне ладить, девки за войну по гулянью стосковались. Али забыла, какой ноне день?

— Гли-ко, как спохватились, Савватий Лукич, чать, дите рожоное у меня есть! А год, бог даст, и без моих песен хороший да урожайный будет.

— Ну? Тогда на ликбез вечерком приходи. Вот уж куда замужним бабам вход не заказан! Малинину Катюху муж чуть до смерти не забил, а она все равно азбуке учиться по вечерам сигает. Не сробеешь, Ксенька? Приходи! А к мужу я тя сам провожу!

И Савка облапил ее, как бывало, прижал к изгороди, на грани сил Енька от него вырвалась, по другой дороге побежала.

— Смотри, Ксенюшка, Орсе ни гугу! — кричит вслед Савка. — Да приходи, я тебя ждать буду.

День стерпела, другой стерпела Енька, а потом снова в Наволок, да нарочно по верхней слободе мимо шишибаровских окон, будто бы Авдея Ергунева наследную избу проверить. Снова с Савкой увиделась. А там еще. И задумалась Енька. Молодые забавы вспомнила, девичьи надежды, Савкину щедрость. Куда деваться? Орся узнает — прибьет, а не прибьет, так свои же из Наволока выкинут. Так и промаялась всю весну, не зная, что предпринять. И Филюшку жалко, и на Орсю постылого не все надежды потеряны, и Савка зазывает, повадки у него роковые, глазищи аховые, будто он свою жизнь наперед постиг.

Так что, когда появился Савка майским вечером с ватагой под стенами Выселков, Енька чуть умом не тронулась. Увидев Орсины воинские приготовления, бросилась она к потайной калитке, растворила ее впопыхах, а тут пальба, пули из ольхушинского обрыва стрижей с песком выбивают. Енька, где ползком, где на четвереньках, выбралась на дорогу, а верховые мимо галопом мчатся. Еле успела в темноте-то Савку окликнуть. Он коня осадил, но, разглядев ее, отмахнулся, потом воротился все же, стремя освободил, подцепил к себе наверх:

— Смотри, Ксенька, было у тебя время подумать!

Енька одной рукой седельную луку ухватила, другой ремень Савкиной винтовки, так и поскакали. Несло, как всегда, от Савки сивухой пополам с махрой да еще стрельбовой гарью, но ветер встречный все запахи отбивал, и только тут спохватилась Енька, что сидит в седле простоволоса и без сына.

— Поедем потише, Савва, — попросила, — а хочешь, так я тебя в Наволок своею тропкой проведу.

Савка конницу свою остановил, Еньке зипун отдал, мужикам через Наволок предложил пробираться. Боровские не согласились. Тогда уговорились, где ночевать встретятся, разделились и разошлись. Енька Савку со свитой, коней в поводу держа, до Наволока довела, и там Савка привязал ее к своему коню на то время, пока с родимым домом прощаться бегал, и двинулись они затем глухими дорогами на северо-запад, на выход из уезда.

Памятным получился первый ночлег. Не все дружинники собрались в лесу, на хуторе дальнего шишибаровского родственника Федора Фалева. У разъезда наткнулась отделившаяся часть шайки на заградительный пикет ЧОНа, и недосчитались они четырех борцов да трех коней. На хуторе, опомнившись от страха, Савку в подлости кляли, за тех четверых, да за Илью Клейменова сквитаться хотели, с кулаками и обрезами на него бросались. Савка револьвером по зубам их усмирил, напомнил, что сами себе они дорогу выбрали, и для восстановления взаимопонимания попросил у Федора Фалева на сон грядущий самогону. Фалев, мужик кряжистый, суровый, под стать окрестному лесу, проживавший тут с параличной сестрой, двумя внуками да невесткой, четвертную бутыль самогона выкатил. Принялись они хлестать водку, а измученную Еньку фалевская невестка, тихая пригожая баба, отвела на покой в горницу, уложила на постель в углу против неподвижной тетки. Засыпала Енька и просыпалась, сквозь сон слышала застолье да еще слышала, как с медленной угрозой одергивал кого-то Фалев:

— Эва, только спробуй. Топор-то, вот он… Сноха у меня береженая…

И пришлось Еньке принять среди ночи Савку, а под утро принять еще нескольких, потому что держали ее добровольцы за руки, за ноги, а кричать не давала чья-то суконная шапка. Пьяные, слюнявые, мерзкие тешились, за поражение свое бабе мстили. Когда оставили ее, наконец, в покое, — шатаясь, выбралась она в сени, прошла мимо храпящего на топчане пьяного Савки, выпала на двор, глянула на чистое солнышко, на лес шумящий, на траву непорочную и, подкашиваясь, побежала к колодцу. Пока отводила журавль с бадьей в сторону с-по-над проема, фалевская сноха за ноги ее сзади обняла, схватила, к ногам припала, рыдает:

— Ой, не губи себя, молодуха! Ой, не губи! Не губи, молю, не губи, баба все вытерпит!..

Так и провалялась в ногах, пока не подошел свекор. Послушал ее старый Фалев, жахнул склянку оземь, протрезвел, всех воителей по очереди из дому выволок, Савку последнего вытолкнул, напротив с двустволкой стал.

— Прощай, Савва! Ночлег я тебе, как кровь родная велела, дал. Но опосля этого тут не появляйся! Видишь, в каждом стволе по медведю. Отцу твоему передам, что от меня ты жив-здоров ушел, а там как бог даст. А тебе — на, коли с ним идешь, — и он протянул Еньке Савкин револьвер, — оружие простое: курок сюда оттягивай, барабан пальцем этак крути. Вон, жених, поди, обучит, — усмехнулся Фалев.

Савка стоял, лицо в пятнах, расхристанный, как чуня, ногой приклад винтовки пинал.