Помоги проекту - поделись книгой:
К тому времени я несколько продвинулся по служебной лестнице. Майк был в одном из своих мефедриновых марафонов, и меня поставили на салаты: я раскладывал по тарелкам коктейли из креветок, открывал раковины устриц, заправлял консервированного омара майонезом, наполнял бокалы для шампанского клубникой со сливками.
Линия в «Дредноуте» длинная и узкая: холодные закуски у самой входной двери, «двухпалубный» агрегат, в который мы штабелями укладывали дюжины омаров по полтора-два фунта, а потом захлопывали тяжелые металлические дверцы и поворачивали «штурвал», пуская пар. Затем идет ряд фритюрниц, затем большой выдвижной рашпер фирмы «Гарленд», еще несколько печек и, наконец, кирпичный камин для жарки на гриле. А с другой стороны — все обычные на кухне предметы: деревянная доска, стойка с мармитом, а под ней — холодильные камеры для продуктов. За печью, у которой работал Бобби, шеф-повар, была голландская дверь с открытой верхней створкой — чтобы туристы могли взглянуть на омаров или поджаривающиеся куски мяса, если у них будет настроение.
Однажды в выходной приехала большая свадьба: невеста, жених, шаферы, семья, друзья и родственники. Счастливая молодая пара прибыла к нам праздновать сразу после бракосочетания и, возможно, небольшой вечеринки. Они уже были хороши, когда приехали. Даже издалека, от моих салатов, я увидел, как Бобби что-то втюхивает кому-то из гостей. В какой-то момент в кухне появилась невеста и спросила, «нет ли у кого травки». Потом вся свадьба переместилась в обеденный зал, и я забыл о них.
Некоторое время мы гремели тарелками, Лидия развлекала нас своей болтовней, Тони макал моллюсков и креветок в горячий жир — в общем, обычная кухонная суета. Потом в проеме голландской двери снова появилась невеста. Это была хорошенькая блондинка в непорочно белом свадебном платье. Некоторое время они с шеф-поваром о чем-то тихо переговаривались. Бобби вдруг улыбнулся от уха до уха, и сильнее обозначились морщинки — «вороньи лапки» в углах глаз. Она опять ушла, но Бобби уже весь дрожал. Он вдруг сказал мне: «Тони! Подмени-ка меня», и быстро улизнул через заднюю дверь.
Одного этого хватило бы, чтобы произвести на меня впечатление. Доверили жарить мясо на решетке! Что называется, постоять у штурвала несколько минут, — это же мечта! Но всех оставшихся в кухне распирало любопытство. Нам надо было это увидеть.
В окно за посудомоечной машиной была видна огороженная помойка — всякий хлам, консервные банки с остатками еды, — их отправляли на свиноферму. И скоро все мы — Томми, Лидия, новый мойщик посуды и я — прилипли к этому окну. На глазах у своей команды Бобби яростно трахал невесту. Она с готовностью нагнулась и оперлась на пятидесятипятигаллоновую канистру, Бобби задрал ей подол, а его фартук лежал у нее на спине. Он знай себе работал, а девушка, выпучив глаза, стонала: «Ддда… ддаа… давай… давай…»
Пока жених и вся семья лакомились в обеденном зале «Дредноута» жареным филе камбалы и эскалопами, невеста с пылающими щеками получала напутствие в семейную жизнь от совершенно постороннего человека.
Именно тогда, дорогой читатель, я впервые ясно понял: хочу быть шеф-поваром!
Еда — это больно
Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, что все происходившее со мной тогда было связано исключительно с развратом, выпивкой и наркотиками. Я мог бы описать для вас прелесть португальского рагу из кальмаров, веллфлитских устриц, похлебки из моллюсков, как ее готовят в Новой Англии, жирных, великолепных, огненно-красных колбасок чоризо, овощного супа. Я мог бы вспомнить, как полосатый окунь выпрыгнул из ведра прямо на обеденный стол.
В 1974 году я понятия не имел о том, что такое кулинарная культура. В Провинстауне не было, да и сейчас нет, выдающихся шеф-поваров — специально обученных, с инициалами на куртках, тех, чьи имена то и дело повторяют в своих разговорах гурманы, чьими фотографиями, как фотографиями знаменитых бейсболистов, обмениваются фанаты. Тогда были не в ходу подначки типа «Оп-па! Возьмите на заметку!», которыми теперь одурманивает легковерных телевидение. Американская кухня только начиналась. Кальмары, например, считались мусором, их продавали в порту за бесценок, а тунец — рыбой для кошек или консервов. По-другому думали разве что некоторые предприимчивые японцы, которые «только путали нас», платя за эти продукты высокие цены. Кальмара тогда еще называли «фальшивой рыбой», и его можно было встретить на обеденном столе в Манхэттене. Рыбу в Провинстауне подавали прожаренной до костей, без кожи, сбрызнутой рафинированным маслом и поперченной. Блюда украшали разве что веточкой петрушки и ломтиком лимона. Героев «Дредноута» ценили в основном за выносливость — за то, сколько обедов приготовлено за вечер, сколько часов проведено в жару и чаду, сколько официанток оприходовано в чулане, сколько коктейлей проглочено без видимого эффекта. У нас были свои звезды, и мы восхищались ими.
Например, Джимми Лестер, Король Гриля. О, мы знали ему цену! Он долгие годы работал в соседнем ресторане, специализировавшемся на мясных блюдах, и одновременно управлялся у нас с отбивными и стейками. У Джимми были фирменные пассы — он переворачивал и прокалывал мясо с завидной для человека весом в 220 фунтов грацией. Еще он исполнял так называемый «бумс»: руки заняты тарелками с жареным мясом, а гриль он задвигал бедром. Это впечатляло.
Принято было восхищаться даже некоторой неуклюжестью, выдаваемой за стиль. В какой-то степени это и сейчас так. Мясники, например, до сих пор отрезают первые куски, прикладывая несколько больше сил, чем надо, чтобы грохотнуть при этом. Повара не могут удержаться от соблазна подкрутить против часовой стрелки готовое блюдо, так, чтобы тарелка остановилась на самом краю стола. Дверцы духовок в большинстве кухонь то и дело приходится менять или укреплять — их постоянно захлопывают пинком, а повара, как правило, обуты в тяжелые кроссовки. И, конечно, все мы ужасно любим играть с ножами.
Примером для подражания нам всегда служили ребята через улицу. Ресторан Марио был огромным успешным заведением, так сказать, столпом южно-итальянской кухни, а команду Марио уважали и побаивались — они обслуживали до нескольких сот человек за вечер, то есть кормили весь город. Для того времени меню у них было довольно изощренное. Они заготавливали целые телячьи ножки, запасались хорошими костями, соусы готовили из качественных ингредиентов. Это была самая крикливая, задиристая, наглая банда в городе. Они иногда заскакивали в «Дредноут» после работы, и тогда наша компашка раздолбаев-совместителей казалась мне довольно жалкой. Те были богаче, увереннее в себе, держались с большим апломбом, чем наши чудаки-любители. Они ходили стаей, говорили на своем собственном диалекте, визгливо, по-женски растягивая слова. И все это было приправлено устаревшими, XVIII века словами и флотским жаргоном — этакий сочный, даже страшноватый, сардонический какой-то язык, которому мы пытались подражать:
— Вы отвратительная свинья, сэр. Вы столь невежественны, что недостойны почистить мне обувь. Вы так смердите, что мой нежный нос этого не выдерживает. Послушайте, я требую, чтобы вы избавили меня от вашего зловонного дыханья и принесли мне выпивку, пока я не дал вам под зад, вы, сопливый педик!
Они почему-то называли друг друга женскими именами, и это очень раздражало, потому что все они были огромные, противные, с диким взглядом, с серьгами величиной с дверную ручку. На чужих смотрели свысока, друг друга понимали с полуслова, а иногда и без слов — переглядывались. Разгуливали по улицам и барам Провинстауна — шайка небожителей. У них было все: кокаин, травка, хорошенькие женщины. Надо ли говорить, что повара Марио никогда не упускали возможности утереть нам нос.
— Ну и сколько вы обслужили? — спрашивали они после напряженного субботнего вечера.
— Э-э… человек двести, — отвечал Бобби, чуть завышая цифру.
— А у нас… сколько? Сколько у нас было, Диди, детка? — небрежно интересовался шеф-повар из ресторана Марио. — Пятьсот?
— Шестьсот, кажется, — отвечал Димитрий, который у них готовил пасту. Позже он сыграет весьма значительную роль в моей карьере.
— Да, шестьсот. Небогато, должен признаться. Прискорбно, знаете ли: дворняжки сегодня наелись падали где-то в другом месте. Может, в забегаловке «Дэйри квин».
А еще помню Говарда Митчема. Говард был единственный в городе шеф-повар «с именем». За пятьдесят, хронический алкоголик и глухой, как пень, — результат несчастного случая с петардами, — после работы он околачивался в забегаловках для рыбаков или просто бродил по городу, что-то неразборчиво выкрикивая (еще он любил петь). Несмотря на пьянство и косноязычие, Говард считался кулинарным патриархом Кейп Кода. Он был всеми уважаемый шеф-повар процветающего ресторана и автор двух пользовавшихся большой популярностью поваренных книг, «Дары моря в Провинстауне» и «Креол, бамия и весь этот джаз» — фолиантов, на которые мы с коллегами ссылаемся до сих пор.
У него были встрепанные, непослушные седые волосы, красная от джина физиономия, пивной живот. Ходил он в робе на кнопках — такие надевают мойщики посуды. Он сам и его книги — просто кладезь кулинарных рецептов, воспоминаний, историй, баек, приправленных его любовью к простой местной еде.
Говард любил морепродукты. Все морепродукты. И в отличие от большинства из нас он знал, что с ними делать. Ему нравилась самая непопулярная в те времена рыба: тунец, макрель, луфарь, соленая треска. Его фирменным блюдом был амандин из пикши, и люди ехали несколько часов из Бостона, чтобы попробовать его. Говард первый из известных мне поваров по достоинству оценил местную португальскую кухню: острые, с семечками тмина рагу из кальмаров, капустные супы с копчеными колбасками, казалось бы, невозможное сочетание рыбы и свиных сосисок. И он был горячим защитником куахога, этого весьма непрезентабельного и жестковатого на вкус местного моллюска.
Один раз в сезон Говард и его друзья, в основном, художники, местные рыбаки, писатели, пьяницы, закатывали вечеринку, пикник в честь умершего друга Джона Дж. Гаспи. Для постоянных жителей Провинстауна это было главное событие года, да и для нас, сезонных, тоже. Говард с друзьями копали ямы в песке, опускали туда блестящие новенькие банки для мусора, наполняли их моллюсками, омарами, треской, овощами, картофелем, крупой и томили на углях, а сами напивались в стельку.
Для нас в «Дредноуте» Говард был неким фетишем, оракулом, вещавшим на непонятном языке. Мы могли не понимать самого Говарда, но понимали его книги. Впрочем, этого человека уважали за все сразу, по совокупности. Ему не просто нравился образ жизни повара — он по-настоящему любил еду. Говард научил нас готовить для себя, а не для орды туристов, — просто для того, чтобы получить удовольствие от еды.
Говард показал нам, во-первых, что как повара мы не безнадежны, и во-вторых, что приготовление еды может быть призванием. Получалось, что нам есть чем гордиться, есть ради чего жить. Это открытие поразило нескольких из нас в самом начале нашего пути. Я до сих пор получаю от него опосредованные «приветы». Недавно читал колонку Молли О’Нейл в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Там она описывает прелести кухни Кейп-Кода, на которую сильно повлияла португальская кухня с ее пристрастием к белым бобам, капусте, копченой колбасе; и я сразу понял, что Молли пробовала стряпню старика и, возможно, читала его книги. Имя Говарда не было упомянуто, но эхо его голоса долетело до меня, и я этому очень рад.
Был еще один судьбоносный момент: волнующееся море, лунная ночь, менеджер «Дредноута» выглядывает в окно и видит множество крошечных всплесков. Он, как и всякий в этом городе, имеющий лодку, острогу и голову, знает, что это значит: полосатые идут!
Тысячи высококачественных, дорогостоящих полосатых морских окуней — знай бери! Надо лишь покрошить хлеб в воду, оглушить разлакомившуюся рыбину и вытащить ее. Таким способом добыт не один фунт рыбы. Все рестораны были набиты окунем, на кухнях чистили, потрошили и разделывали. Кухня «Дредноута», как и кухни всех городских ресторанов, сразу наполнилась поварами и подсобными работниками в забрызганных кровью фартуках. При мигающем свете газовых ламп и голых электрических лампочек чистили и разделывали рыбу, а потом отправляли драгоценное белое мясо в холодильник. Мы часами орудовали ножами, волосы наши были, как инеем, припорошены рыбьей чешуей. Проработав всю ночь, я принес домой тридцатипятикилограммовое чудище, все еще сведенное последней судорогой. Мои друзья курили травку в нашей небольшой квартирке и, как это часто бывает в таких случаях, проголодались. Итак, у нас была только рыба, немного масла и лимон, но мы приготовили этого монстра, выложили на алюминиевую фольгу и, отрывая куски руками, съели. Ярко светила луна, волны бились о стену нашего дома, стекла дрожали, мы ели и вдыхали соленый морской воздух. Это была самая свежая рыба, какую мне когда-либо доводилось есть. Возможно, тут сыграла свою роль и необычная погода, — но эта еда почему-то сильно повлияла на меня, примирила с миром, сделала меня лучше и, я бы даже сказал, умнее… Протеины устремились к коре головного мозга — чистые, со всеми нужными ингредиентами, отправленные в рот руками. Бывает ли что-нибудь лучше!
Сезон подходил к концу, команда начала разбредаться — подавались на лыжные курорты в Колорадо, нанимались на чартерные суда в Карибском море, в рестораны и закусочные Ки-Уэста. На несколько недель — после Дня труда и перед тем, как «Дредноут» закрылся, — я получил повышение. Мне доверили жарить. Я окунал обваленных в сухарях креветок и моллюсков в горячее масло, загружал увесистых омаров в агрегат, похожий на двухпалубный пароход. Не могу описать вам удовольствие, которое испытываешь от сознания власти над этой чудовищной, огнедышащей печью из железа и стали, когда бедром, как это делали Бобби и Джимми, задвигаешь решетку. Даже в кабине самолета «Ф-16» я не чувствовал себя счастливее и сильнее. Я правил миром и твердо решил, что эта работа в следующем году будет моя.
К сожалению, все получилось не так, как я планировал. Следующим летом Марио купил наш ресторан. Он был так добр, что разрешил тем, кто работал в прошлый сезон, пройти пробу — отработать несколько смен на кухне его ресторана. Охваченный трепетом, я отправился в Провинстаун. Я был полон надежд. Вернее, даже уверен в том, что буду работать на первоклассном оборудовании, получать большие деньги, войду в пиратскую элиту, стану своим в этой банде головорезов, поплевывающих на «салатников» и поваров из менее успешных ресторанов.
Как сейчас помню, я приехал в город в новеньком с иголочки синем костюме от Пьера Кардена. И туфли на мне были синие. Да, таким я прибыл в город, который, в сущности, был задрипанной португальской деревней. Там селились рыбаки и свободные художники и носили непритязательную рабочую одежду — хлопок, старые армейские куртки и штаны цвета хаки. Среди этого затрапеза, прямо из спесивого диско семидесятых я появился в костюме с жесткими плечами а-ля Роберт Палмер. Мне не терпелось показать этим деревенщинам, «как это делают у нас в Нью-Йорк Сити».
Когда я пришел, на кухне разделывали мясо. На всех горизонтальных поверхностях тяжелыми стальными ножами кромсали телятину на эскалопы. Уровень тестостерона на кухне был очень высок. Эти ребята были первоклассные работники и знали это. Да все это знали. Персонал, управляющие, да что там, даже сам Марио ходил при них на цыпочках, — как мимо клетки с тиграми, — а вдруг какой-нибудь выскочит. И только я был настолько глуп, что не понимал, какой я младенец по сравнению с этими безупречными кулинарными машинами. Я приготовил несколько сотен блюд в тихом, не очень людном ресторанчике, притом не в разгар сезона. Эти парни готовили по четыреста, пятьсот, шестьсот первоклассных блюд за вечер, и в бешеном темпе!
Была пятница, до самого большого наплыва оставалось около часа. Меня приставили к Тайрону, который работал у жарочного шкафа. Тайрон напоминал обсидиановую глыбу высотой не меньше восьми футов, с наголо обритой головой, серебряными зубами и, конечно же, обязательной золотой серьгой в ухе. Может быть, его истинные размеры были значительно скромнее, но, пожалуй, общее впечатление я передал верно: он был большой, черный, огромный, мускулистый. Его поварская куртка была натянута на спине, как кожа на барабане. Он был настоящий Гаргантюа, Черный викинг, Конан-варвар, Джон Уэйн и Голем в одном лице. А я с бесстрашием невежды принялся болтать глупости, рассказывать новым приятелям о своих сногсшибательных достижениях в старом «Дредноуте», о том, какие мы там все «плохие парни». Я трендел о Нью-Йорке, стараясь представить себя бывалым и прожженным — чуть ли не наемным убийцей от ресторанного бизнеса.
Мои рассказы их, мягко выражаясь, не потрясли. Но это меня ничуть не смутило. Я продолжал распинаться и не замечал никаких предупреждающих знаков: натянутых улыбок, мученического закатывания глаз. Я разливался соловьем, не замечая, что творилось вокруг, а между тем огромные количества еды выкладывались на столы и низенькие холодильники. Я не обращал внимания на то, как решительно точили ножи, как на специальные стеллажи складывали кухонные полотенца, гремели кастрюлями, таскали котлы с горячей водой, проверяли наличие того или другого. Они готовились к чему-то так же серьезно, как если бы собирались штурмовать военно-морскую базу Кхе Сан, а я, дурак, ничего не заметил.
А следовало бы заметить. Следовало понять наконец, какой здесь, в Мариоленде, уровень, оценить опыт этих людей, отдать должное слаженности, выработанной годами, которая позволяла поварам исполнять свой безмолвный танец, кружить в густонаселенном пространстве кухни, не теряя ни секунды и не сталкиваясь друг с другом. Они курсировали от разделочной доски к духовке, максимально экономя движения, безошибочно задвигали 300-фунтовую кастрюлю в нужный ряд, управлялись с телячьими ногами с такой же легкостью, как с куриными ножками, варили сотни фунтов макарон, да еще великодушно выслушивали мой безответственный и самодовольный треп. Я должен был обратить внимание на их жаргон — наполовину дамский, наполовину криминальный, на эти им одним понятные словечки, — результат многих лет напряженной совместной работы. Должен был. Но не понял.
Час спустя на доске появилось столько заказов, сколько я в жизни не видел.
Заказ поступал за заказом, без передышки, официанты стонали — столик на десять, на шесть углов, на четыре угла, — они поступали и поступали, это был нескончаемый поток, настоящая бесконечная, изматывающая гонка заказов. И все — по-итальянски! Я даже не понимал этих слов, не понимал, что кричат мне официанты. Все усложнялось тем, что у бывалых поваров Марио свои конспиративные названия для всех блюд. То и дело слышались крики: «Заказ!» и «Готово!» или «Поднимай!», и квакал селектор: бармен с верхнего этажа требовал еще и еще еды. Из кастрюль вырывались языки пламени длиной не меньше трех футов, около печи стояла целая очередь из бифштексов, телячьих отбивных, рыбных филе, омаров. Варили макароны, откидывали их на огромные дуршлаги, все это дымилось, разлеталось по кухне, ты вдруг обнаруживал, что стоишь по щиколотку в спагетти алла китарра, лингуине, фузилли, гарганелли, тальерини. Жара была жуткая. Пот заливал мне глаза.
Я изо всех сил старался не отстать от них. Тайрон задвигал в шкаф для жарки металлические листы, а я помогал ему их выдвигать: сначала — не упуская случая покрасоваться, а потом — только успевая дух переводить. Иногда мне все же удавалось бросить взгляд на доску с заказами. Записи напоминали клинопись или иврит — совершенно не поддавались расшифровке.
Я не справлялся. Тайрон в конце концов вынужден был помогать своему помощнику.
Потом, схватив сковородку, я обжегся, взвыл от боли, вывалил на пол заказ — оссо букко по-милански, а когда у меня на ладони начал вздуваться волдырь, я — о боже, какой идиотизм! — спросил у Тайрона, который был в совершенной запарке, не найдется ли у него крема от ожогов или бинта.
И Тайрон не выдержал. На кухне у Марио вдруг стало очень тихо, все взгляды устремились на гиганта у печи и на его нерадивого ассистента. По какому-то ужасному, или наоборот, прекрасному, волшебству, на мгновение перестали поступать заказы. Тайрон медленно повернулся ко мне, посмотрел на меня налитыми кровью глазами. С его носа упала крупная капля пота.
— Чего, говоришь, тебе надо, мальчик? Крем от ожогов? Бинт?
И тут он показал мне свои огромные ладони. Он поднес их к моему лицу так близко, что я смог разглядеть целые созвездия наполненных жидкостью волдырей, ужасающие рубцы от гриля, старые шрамы. Кое-где кожа просто сошла — до мяса. Его руки напоминали бугристые клешни каких-то чудовищных фантастических ракообразных. Не спуская с меня пронзительного взгляда, Тайрон медленно протянул руку, без всякой прихватки взял раскаленный металлический лист и положил его передо мной.
При этом он даже не поморщился.
Другие повара зааплодировали. Я был унижен и осмеян. Заказы снова начали поступать, все вернулись к делу, разве что, вспомнив о моем ляпе, кто-нибудь изредка хихикал. И я понял, что не работать мне у большой печи в «Дредноуте» в этом сезоне, — это точно. (В конце концов меня перевели обратно в ученики — в кухонной иерархии это на одну ступень выше посудомойки.) Все теперь держали меня за болтливого никчемного дурака, каковым я и являлся на самом деле. Как я узнал позже, по-итальянски таких называют «mal carne», то есть «тухлое мясо». Через несколько недель прозвище сократилось до трех букв — Мэл. Меня считали противным притворщиком и симулянтом.
Когда в тот вечер я притащился домой в своем синем костюме от Кардена, он выглядел так, будто был сшит из мешковины. Ночевал я в задней комнате одной пиццерии, потому что еще не успел снять жилье на лето. Я был совершенно уничтожен.
Несколько дней я дулся и жалел себя, а потом неторопливо, но решительно начал составлять план — как отомстить моим обидчикам. Я отправлюсь в Кулинарный институт Америки — он лучший в стране, и, разумеется, никто из этой провинстаунской шантрапы там не учился. Я буду стажироваться во Франции. Я выдержу все: злобных пьяниц-шефов, сумасшедших хозяев, низкую оплату, ужасные условия работы. Я буду терпеть, когда тупоголовые французы будут обращаться со мной как с шерпом… Но я вернусь! Я сделаю все, чтобы стать таким же или даже лучше, чем эти, из команды Марио. У меня будут руки, как у Тайрона, и когда-нибудь я тоже как следует приложу какого-нибудь выскочку, как Тайрон приложил меня.
Я им покажу!
В Кулинарном институте Америки
Охваченный жаждой мщения, я приложил все усилия, чтобы поступить в Кулинарный институт Америки в Гайд-парке, Нью-Йорк. Мои друзья из колледжа Вассара — те из них, которые еще продолжали разговаривать со мной после того, как я два года вел себя совершенно отвратительно, — решили, что я тронулся умом. Но, в конце концов, они и до этого так думали. Я уверен, что над зелеными лужайками кампуса в Вассаре раздался вздох облегчения — больше я не буду цыганить выпивку, воровать наркотики, отпускать злобные замечания, понижая тем самым интеллектуальный уровень беседы. Моими идолами в то время были Хантер Томпсон, Уильям Берроуз, Игги Поп и Брюс Ли — все вполне предсказуемо. Восприятие самого себя было весьма размытым и романтическим — как некого Байрона, отчаянного и страстного. В последний свой семестр в Вассаре я стал носить нунчаки в специальном чехле на поясе и самурайский меч, — полагаю, комментарии излишни. Самый романтический поступок, который я совершил за два года пребывания в университете, — ободрал однажды ночью примерно акр сирени, чтобы забросать цветами комнату своей девушки.
Кулинарный институт Америки — это был своего рода уход от мира. Хотел бы я сказать вам, что поступить было трудно. Нет, очередь действительно выстроилась длинная. Но я действовал через приятеля моего приятеля, который когда-то отстегнул институту кругленькую сумму баксов и вообще был владельцем известного ресторана в Нью-Йорк Сити, так что через две недели после подачи заявления меня приняли. Теперь я числился студентом учебного заведения, где все носили одинаковую белую униформу, смешные колпаки и где было принято посещать занятия. Да, я уже сказал, что в каком-то смысле это означало уход от мира. Я был к этому готов.
Кулинарный институт Америки находится на месте бывшего монастыря иезуитов, в его стенах, на берегу реки Гудзон, неподалеку от Пукипси. Я приходил на занятия в своей поварской куртке, застегнутой на все пуговицы, клетчатых брюках, шейном платке и с ножом в футляре из искусственной кожи, — полный решимости учиться, но не уронить своего достоинства.
Благодаря ножам я стал сразу выделяться из общей массы. У меня был хорошо всем известный теперь «сабатье», завернутый в какое-то старое, со школьных времен сохранившееся тряпье; «форшнер» из нержавеющей стали — его очень трудно наточить; желобковый нож для очистки овощей; кривой окорочный нож и нож для сыра. Я был старше большинства соучеников. Многие из них только-только вырвались из дома, из-под крылышка родителей. В отличие от них, я жил не в кампусе, а в Пукипси, со своими приятелями по Вассару. Я уже успел поработать, и у меня бывал секс с женщинами. Мои однокашники вовсе не принадлежали к сливкам общества. Шел 1975 год, и в кулинарный институт стекались ребята с ферм, троечники, деревенщины, отчисленные из ближайших колледжей, а еще те, кто предпочел кулинарный институт тюрьме или колонии. Совершенно безнадежные в профессиональном смысле, счастливые, что в свободное время имеют возможность делать еще что-то, кроме постройки пирамид из пивных банок, — для такого прожженного негодяя, как я, они были легкой добычей. Два года в Гайд-парке я практически жил на то, что обыгрывал их в семикарточный стад, техасский холдем, ноу-пик, эйси-дьюси. Я брал у них выигрыш и не чувствовал за собой никакой вины. Я мухлевал в карты, сбывал просроченные наркотики. Этим дурачкам вот-вот предстояло влиться в ресторанный бизнес, и я успокаивал себя тем, что рано или поздно они поумнеют. Вообще-то, если бы один из этих придурков попал, например, к Марио, у его команды не хватило бы матерных слов.
Все шло легко. Первые несколько месяцев в институте я слышал примерно следующее: «Вот это нож повара: это ручка, а это лезвие». Были еще занятия по гигиене. Наш преподаватель, вечно обиженный бывший санитарный инспектор (судя по шрамам на лице, последний честный человек его профессии), потчевал нас рассказами о крысах, превосходно переваривающих пестициды, сексуальной жизни бактерий и вечной опасности невидимой заразы.
Мы изучали правила хранения продуктов, блюда, которые можно приготовить из яиц, салаты, бульоны, супы, основные приемы пользования кухонным ножом. Но поскольку я провел много часов в чреве Мариоленда, — чистя картошку, заправляя салаты, нарезая овощи, все это уже прочно во мне сидело.
Разумеется, приготовленные мною на занятиях бульоны всегда были вкуснее бульонов моих однокурсников. Никто не мог догадаться, как это мне удается выжать такой вкус из нескольких куриных косточек и такой чудесный рыбный аромат из креветочных очисток, притом в строго ограниченное, отведенное на это время. Если бы перед занятием преподаватели меня обыскали, они обнаружили бы под моей поварской курткой два бумажных конверта: с куриной и рыбной эссенциями, — для полноты вкуса. Но никто так и не догадался это сделать.
Кулинарный институт Америки в 1975 году очень сильно отличался от сегодняшнего учебного заведения с программой, рассчитанной на четыре года. Тогда его конечным продуктом были либо будущие служащие отеля «Хилтон», либо повара системы общественных столовых. Массу времени мы тратили на приготовление блюд, которые можно будет подогревать в мармите. Соусы были густые и жирные. Идеалом тогдашней кухни считались тяжелые, в сухарях, с большим количеством лука, обильно приправленные соусом блюда-динозавры. В еде должно было содержаться необходимое количество крахмала, белка, овощей. О нувель кузин и не слыхивали. Сократить что-то? Ни в коем случае! Добавить? Это — да! Мы говорим о цветной капусте в соусе морни, седле барашка а-ля Орлов, омаре термидор, традиционных фаворитах вроде цыпленка по-гавайски, жаренных на гриле стейков с колечком ананаса, о классике, наконец: например, о говядине веллингтон. Наши преподаватели были в основном бывшие повара, выжатые этой профессией, как лимоны: швейцарцы с мутным взглядом, австрийцы и французы, измученные алкоголем и злобой. Имелись среди наших наставников и ветераны гостиничных сетей — для них качество еды вообще сводилось к количеству долларов за упаковку.
Было забавно. Приготовление карамели, пастилы, заливного. С этим нечасто встречаешься, но я застал еще в кулинарном институте действительно талантливых и очень опытных стариков, которые передавали обожавшим их студентам секреты своего мастерства. Много пользы принесли мне занятия по холодным закускам, а старый стиль преподавания чрезвычайно уместен для обучения приготовлению галантинов, баллотинов, суфле, паштетов, колбас и заливного. Было интересно разбираться в мясе, постигать основы мясницкого дела. Именно тогда я впервые понял, что близость к мясу рождает в людях склонность к черному юмору. Наш преподаватель бывало делал из телячьей грудки куклу, надевал ее на руку и устраивал потрясающий кукольный театр. С тех пор все, что касается разделки мяса, кажется мне очень занятным и забавным. Рыба — это совсем другое дело.
Мы практиковались на говяжьей ноге. Мои однокурсники и я, будучи неумелыми мясниками, испортили не один фунт мяса. Мы были этакой семейкой Мэнсон от кулинарии. К счастью, изувеченные нами части тела несчастных животных просто несли в другой класс, где их жарили, тушили, перемалывали на фарш или варили из них суп. После чего все это оказывалось у нас на столе. Они великолепно решили это уравнение: студенты кормят других студентов, а те — их. Прекрасный замкнутый цикл — мы поглощали ошибки и удачи других, а они — наши.
Институт имел только два ресторана. И надо было пройти несколько испытаний, прежде чем нам было позволено навязывать плоды своего творчества широким массам.
Больше всего боялись «овощного» класса. Здесь заправлял шеф-повар по прозвищу Банья. Он сделал из приготовления овощей нечто вроде курса молодого бойца. Это был итальянский швейцарец, но для пущей важности любил говорить с немецким акцентом. Бывало подкрадется к тебе сзади, когда ты готовишь, да как рявкнет:
— Отвечайте быстро!
Потом он очень искусно сбивал тебя с толку, давая неверные подсказки:
— Допафить лук, та?
И, дождавшись, когда бедная жертва угодит в его капкан, вопил:
—
Он был грубиян, немного садист и обращался с нами, как хозяин зверинца со своими подопечными. Но все, что касается овощей, знал досконально и муштровать умел. Можно было не сомневаться: кто не внял наставлениям Баньи, тот не преуспеет в большом мире и даже не преодолеет предпоследнего курса в институте, практике в «Клубе Э» под руководством шеф-повара Бернара.
Был еще один забавный курс — восточной кухни. Кажется, так он тогда назывался. Преподавателю-китайцу предстояло научить нас основам как японской, так и китайской кухни. Китайская часть программы была великолепна. Но когда пришло время прививать нам вкус к японской кухне, наш преподаватель предпочел прочесть нам пространную лекцию о японской резне в Нанкине. Его ненависть ко всему японскому была всепоглощающей. В промежутках между описаниями зверств японцев, накалывавших во время Второй мировой войны на штыки женщин и младенцев, он с отвращением указывал на постер на стене, на котором были изображены суши и сашими, и говорил на ужасном английском с жутким акцентом: «Здесь сырой рыба. Кто будет такой есть? Ха! Только дерьмовые японцы!» И снова заводил о принудительном труде, массовых казнях и обращении в рабство. Напоследок он мрачно намекал, что когда-нибудь, рано или поздно, Япония расплатится за все зло, которое причинила его стране.
По институту ходила шутка, что на занятиях по выпечке все набирают по меньшей мере по пять фунтов. Она, надо сказать, имела под собой почву. Занятия проводились по утрам, все приходили голодные, и после четырех часов тяжелой работы — перетаскивания мешков с мукой, замешивания теста, загрузки огромных духовок булочками с корицей, круассанами, буханками хлеба, булками для подшефных столовых — по кухне распространялся запах. Когда готовые изделия вынимали из духовки, студенты набрасывались на горячий хлеб и булочки, густо намазывали их маслом и съедали. Шоколадные брауни, пирожные с орехами, печенье, профитроли — 10 % всего этого отправлялись к нам в рот или в наши чехлы для ножей до того, как их успевали загрузить на стеллажи, чтобы потом доставить по месту назначения. Зрелище, наверно, было не из приятных — бледные, прыщавые, сексуально озабоченные юнцы, в пароксизме голода раздирающие руками буханки хлеба. Это напоминало фильм «Ночь живых мертвецов», который как раз тогда все пережевывали.
Но настоящий ужас, Ужас с большой буквы вызывал у нас шеф-повар Бернар, деспотичный француз с железными кулаками, который правил у себя на кухне, как диктатор Иди Амин в Уганде. На последнем курсе студенты проходили практику в страшном и вожделенном «Клубе Э», трехзвездном ресторане, доход от которого шел на развитие института. Говорили, что столики там заказаны на несколько лет вперед. Это был ресторан «а-ля-карт», заказ сервировали на
Ходили слухи, что наш главный, могучий семидесятилетний Бернар, работал с самим Эскоффье. Имя Бернара упоминалось только шепотом; студенты чувствовали его незримое присутствие за месяцы до того, как входили на его кухню.
— Вот погодите, будет вам «Клуб Э»! — то и дело повторяли нам. — Бернар вас с кашей съест.
Надо ли говорить, что в ожидании «Клуба Э» в атмосфере сгущались дурные предчувствия и страх.
Это была открытая кухня. В большое окно посетители могли наблюдать, как наводящий ужас шеф расставляет подчиненных по местам или делает «разбор полетов» — припоминает им все страшные грехи прошлого вечера. Самый ужасный участок — суфле. Здесь вы просто обречены почувствовать гнев шефа в полной мере. И вероятность совершить грубый промах тут наивысшая. По крайней мере, одно из приготовленных вами
Если вы прокололись, вас ждут так называемые «десять минут». При всем честном народе, то есть при клиентах, с любопытством глазеющих на представление, и при трясущихся от ужаса сокурсниках, автор неудачного суфле будет стоять навытяжку перед разъяренным французом, обрушивающим на него лавину своего презрения.
— Ты дерьмо, а не повар! — вопил Бернар. — Таких поваров, как ты, я спускаю в унитаз по две штуки каждое утро! Ты отвр-р-ратителен! Сапожник! Да ты мне жизнь сломал! Никогда тебе не быть поваром! Позор! Посмотрите только, что за
С этими словами Бернар обычно залезал пальцами в презренное блюдо, а потом разбрасывал его куски по полу.
— И он имеет нахальство называть это едой?! — не унимался Бернар. — Это… это смехотворно! Отвратительно! Тебе следовало бы наложить на себя руки со стыда!
Но, надо отдать старому ублюдку справедливость: все было по-честному. То есть каждому доставалось не более и не менее десяти минут. В том числе и девушкам, которые, вынужден с грустью констатировать, разражались слезами уже через тридцать секунд после начала тирады. Их всхлипы, впрочем, ничуть не смущали Бернара. Они стояли, дрожали, судорожно и глубоко вздыхали, а он бушевал, призывая проклятья небес на них, их родственников и даже на их потомство. В конце концов от каждой из них оставался трепещущий крохотный комочек нервов в белой униформе из полиэстера и с неестественно красным лицом.
Поистине трагической жертвой террора шефа Бернара стал мой приятель. Он тоже, как и я, был старше остальных студентов. Воевал во Вьетнаме, участвовал в боевых действиях. Поступил в Кулинарный институт по квоте демобилизованным, прослушал полный курс. Четыре дня оставалось ему до «дембеля», и вот он рассчитал, что ему выпадает суфле, и… сломался. Ушел в самоволку, исчез из Гайд-парка навсегда. Даже учебка и Вьетконг показались ему слаще, чем «десять минут» шефа Бернара. И я его понимаю.
Когда пришел мой час принять позор на глазах однокурсников и всего света, когда настали мои «десять минут», я был готов к этому. Едва начав свою тираду и заглянув мне в глаза, шеф Бернар сразу все понял. Я поступил так, как обычно поступают заключенные: чем громче орет начальник, тем более вялым и расслабленным становлюсь я. Да, я стоял по стойке смирно, в соответствующие моменты говорил «
После «десяти минут» он вел себя со мной очень мило. Каждый вечер он позволял мне стоять и смотреть, как он колдует у сервировочного столика
Моим последним достижением в кулинарном институте стал срыв одной дурацкой затеи, запланированной на церемонию окончания. Событие должно было произойти в Большом зале, в бывшей часовне. Идея принадлежала кому-то из моих соучеников, особо старательных будущих кондитеров, и состояла в том, чтобы устроить выставку: марципановая и шоколадная скульптура и свадебные торты. Им очень хотелось угодить нашим любимым преподавателям. Видал я работу одного престарелого патиссье, их руководителя, — это был ужас. Когда повар начинает думать, что он творец, а не ремесленник, в ход идут огромные количества сдобного теста и других продуктов. Я как-то видел праздничный торт с шоколадным президентом Никсоном в карамельном медальоне. Президент беседовал по телефону с астронавтами «Аполлона». Астронавты тоже были шоколадные и тоже на карамельном фоне. Мне вовсе не хотелось, чтобы мои друзья и родственники, придя на церемонию выпуска, любовались на что-нибудь подобное.
В то же время я не хотел портить людям праздник, ломать им кайф от такого торжественного и радостного события. В бытность свою в колледже Вассара я мог бы так поступить, но однажды решил для себя, что это в прошлом. Я действовал хитрее и изощреннее: внес собственное предложение. Я вызвался испечь
Итак, церемонии больше не грозило заливное «Волны Красного моря расступаются перед Моисеем». И тающие свадебные торты ей тоже не грозили. Через несколько дней мне вручили диплом лучшего в стране кулинарного учебного заведения, — что совсем не лишнее на рынке рабочей силы. К тому же, у меня уже был некоторый опыт, я владел профессиональным языком и обладал криминальным складом ума.
Я был опасен — для себя и для других.
Возвращение Тухлого Мэла
Своим триумфальным возвращением в Провинстаун следующим летом я отчасти обязан кулинарному институту. Итак, вооруженный терминологией, с книжками «Профессиональный повар» и энциклопедией «Ларусс гастрономик» под мышкой, с набитой непропеченными идеями головой, зная несколько приемчиков, которые видел, а может, и сам пробовал пару раз, я вернулся к своим товарищам в «Дредноут». Им было любопытно, во что же я превратился. Возможно, раньше их просто раздражала моя полуграмотность… Так вот кое-каким полезным вещам я успел научиться. Вообще-то, еще в школе я подрабатывал по выходным и не растерялся бы, если бы мне поручили какой-нибудь участок работы на кухне. А теперь, пройдя настоящую школу, я был полон решимости показать своим бывшим мучителям из команды Марио, как надо работать.
Димитрий, специалист по пасте, был на несколько лет старше меня. Чуть за тридцать, склонный к полноте, в очках с толстой оправой, с ухоженными усами, по форме напоминающими дверную ручку, он значительно отличался от своих коллег, работавших у Марио. Димитрий родился в США, отец его был русский, мать — немка. Единственный из поваров Провинстауна он где-то учился — в Школе отельного бизнеса в Швейцарии. Хотя он и утверждал, что был исключен оттуда за то, что сплясал твист в обеденном зале, но я всегда сомневался в правдивости этой истории. Димитрий — второй человек, который сильно повлиял на мою карьеру.
Маменькин сынок, одиночка, интеллектуал, книгочей и гурман, Димитрий был склонен к занятиям эзотерического свойства: играть в карты, философствовать, разводить цветы, удить рыбу. По-русски и по-немецки он разговаривал так же бегло, как по-английски. Любил выражаться витиевато и старомодно, имел склонность к сарказму, часто употреблял военный жаргон и местный диалект. Безнадежно подсел на кроссворды в «Нью-Йорк таймс».
Думаю, то, что я называю «язык Марио», в значительной степени сформировалось благодаря изобретательному уму Димитрия. Человек явно параноидального склада, склонный к внезапным перепадам настроения, он одновременно забавлял и ужасал коллег своими вечными неудачами, аффектированной манерностью и способностью попадать в трагикомические положения. Склонный все преувеличивать и драматизировать, Димитрий после трудного и мучительного разрыва с девушкой обрился наголо. Это и само по себе было бы смелой демонстрацией презрения к себе и тоски, но Димитрию этого показалось мало. Дело в том, что он впервые явил миру свой белоснежный череп не где-нибудь, а на пляже. Он сидел там и пил, подставив солнцу скальп, до сей поры не знавший июльских ультрафиолетовых лучей. Когда на следующий день несчастный пришел на работу, он был не только лыс, как колено, — кожа на его голове была клубнично-красная и в пузырях, настоящий «шлем страдальца». К нему даже не подходил никто, пока ожоги не зажили и волосы не отросли.
Думаю, Димитрий понимал себя этаким хемингуэевским полупьяным рассказчиком и человеком эпохи Возрождения. При этом он был под каблуком у властной матери, блестящего врача-гинеколога, чьи ежедневные приходы на кухню часто пародировали другие повара:
— Хэлло-о-о? А Ди-ми-три сдесь?
Конечно, мы были знакомы и в прошлом году. Тогда он знал меня как Мэла. Но теперь-то я был специалист, выпускник Кулинарного института, местная достопримечательность. Теперь он мог себе позволить заговорить со мной. Нашу с ним встречу смело уподоблю встрече Ханта и Лидди:[2] возможно, мир был бы лучше, если бы они не встретились, но не случилось бы многих забавных вещей.
Димитрий боялся большого внешнего мира. Он круглый год жил на нашем мысе, ему нравилось считать себя местным. Чертовски похоже он имитировал акцент рыбаков-португальцев. И все-таки Димитрий был, как сказали бы бритты, «нечто совсем другое». Случалось, мы выпивали, закончив работу в наших заведениях, и старались перещеголять друг друга в знаниях терминологии и технологии приготовления блюд. Димитрий, как и я, был сноб, так что когда перед нашим шефом Марио встал вопрос, кому поручить подготовку нашей ежегодной вечеринки на природе, он безошибочно выбрал двоих, возомнивших себя новыми Эскоффье, — Димитрия и Тони.
Наши первые опыты, говоря откровенно, были довольно убогими, даже смехотворными. Но, с другой стороны, никто в городе, кроме нас, не устраивал презентации с пирогами
Димитрия, как рыбака, сжигал азарт. А как он был внимателен к мелочам! Готовясь к очередной вечеринке, мы бывало проводили вместе целые дни в леднике, подстегиваемые вышеупомянутыми катализаторами, или прилаживали микроскопические кусочки и ломтики овощей к жареному мясу, рыбе или дичи. Вооруженные пинцетами, шампурами и палочками, мы, должно быть, напоминали сумасшедших нейрохирургов, оперирующих по ночам. Измазанные заливным, после сорока восьми бессонных часов в холодном помещении, мы утрачивали всякое представление о реальности. Димитрий часами трудился над изготовлением крошечного грибочка, призванного украсить крупного лосося. Он сосредоточенно бормотал что-то о белых крапинках на шляпке мухомора, посыпая гриб «для аутентичности» мельчайшими частицами вареного яичного белка. Он знал без счета разных овощных фишек, его эдемский сад состоял из длинных узких пластинок лука-порея, анчоусов, шалота, тончайших ломтиков моркови и перца. Окорок он окружал настоящими джунглями и называл это «опытами в духе Руссо и Гогена». Когда я в шутку предложил изобразить Моисея, перед которым расступаются волны Красного моря, на боку полосатого окуня, Димитрий задумчиво поглядел вдаль и… тут же предложил такую диспозицию:
— На переднем плане израильтяне: маслины, а глаза сделаем из яичного белка. На заднем плане — египтяне. У них вместо глаз будут просто дырочки — проткнем соломинкой. И они будут мельче, понимаешь? Законы перспективы!
Поделиться книгой: