Помоги проекту - поделись книгой:
Энтони Майкл Бурден
О еде: Строго конфиденциально
Записки из кулинарного подполья
Посвящается Нэнси
Благодарности
Отдельные части этой книги уже публиковались в других местах: фрагменты из «От нашей кухни — вашему столу» и куски из других глав — в журнале «Нью-Йоркер» под заголовком «Не ешьте, пока не прочитаете этого». Раздел «Миссия в Токио» впервые был опубликован в «Фуд Артс», а те, кто знаком с моим рассказом «Выходной день шеф-повара» из сборника «Мэл возвращается», узнают меня самого в герое, попавшем в унизительную ситуацию с ожогом и пластырем.
Еще мне хотелось бы поблагодарить Джоэля Роуза, которому я обязан всем; Карен Ринальди и Панио Джанопулуса из Блумсберри, США; Джейми Бинга, Дэвида Ремника, злобных братьев Стоун (Роба и Веба), Трейси Уэстморленд, Жозе де Мейрейеса и Филиппа Лажонье, Стивена Темпела, Майкла Бэттерберри, Ким Уизерспун, Сильви Рабино, Дэвида Фьоре, Скотта Брайана и мою отпадную команду из «Ле Аль»: Фрэнка, Эдди, Исидоро, Карлоса, Омара, Анхеля, Баутисту и Жанин.
Повара рулят!
Предисловие
Теперь все по-другому.
Когда я писал «О еде: строго конфиденциально. Записки из кулинарного подполья», я все еще работал поваром. Я вставал в пять или шесть утра, закуривал и садился за компьютер. Просидев пару часов, нехотя брился, брал такси и ехал на работу. Готовил соте к ланчу, отдавал распоряжения, до девяти-десяти вечера контролировал выполнение. Глава «День жизни» — довольно точное описание моей обычной пятницы.
Так что даже если бы я решил прибегнуть к художественному вымыслу, все равно не хватило бы времени. У меня не было намерения создать нечто разоблачительное, распахнуть дверь на задворки ресторанного бизнеса, — мол, смотрите! Честно говоря, меня вообще мало интересовали предупреждения вроде «не заказывайте рыбу в понедельник» или «этот хлеб уже однажды подавали к столу». Я никогда не был и сейчас не являюсь сторонником перемен в ресторанном бизнесе. Он мне нравится таким, какой есть. Я просто хотел написать книгу, которая моим коллегам-поварам и просто людям, знакомым с ресторанной жизнью, показалась бы занимательной и правдивой. Я бы хотел, чтобы это выглядело так, как будто я просто беседую с кем-то, скажем, в десять часов вечера в субботу, после аврала с ужинами. Допустим, я и еще несколько поваров околачиваемся на кухне, выпили пивка и болтаем о всякой ерунде. Вы сами убедитесь в том, что книга написана с вызовом, человеком, склонным к поспешным выводам, и что в каждом абзаце — избыток тестостерона. Поварам это свойственно. Я не надеюсь, что книгу будет читать кто-нибудь, кроме нескольких вышедших в тираж кухонных рабочих лошадок, любознательных шеф-поваров, да истомившихся в одиночестве холостяков.
И уж я постараюсь написать так, чтобы те, кто прочтет, не сказали: «Все это туфта!» Мне не хотелось, чтобы мои коллеги спрашивали друг друга: «Это где он нашел поваров, которые так разговаривают? Чушь собачья! Что это за парень и откуда он взялся?» Я старался писать эту книгу на кухонном, на тайном языке поваров, моментально узнаваемом теми, кому случалось на лето устраиваться в какую-нибудь закусочную жарить картошку, кто испытал на себе тиранию деспотичного шеф-повара или тупого хозяина. Я бы хотел, чтобы мои скромные мемуары-размышления отражали своеобразный, довольно замкнутый взгляд на мир, присущий профессиональному повару, — эту слегка параноидальную, яростную, местечковую смесь гордости и самоотречения, которая заставляет многих из нас вставать каждое утро и делать то, что мы делаем. Я понимал, что обычных читателей эта книга может расстроить. У нас, у поваров, есть неприятная привычка — противопоставлять себя тем, кто сидит за столиками в ресторане. Многие предпочли бы не знать, как повара интригуют, как идут к своей цели по головам, как взбираются на этот смазанный жиром шест. Мне все равно. Мне, пожалуй, даже нравится дразнить публику. А вообще-то, книгу для широкой публики я еще не написал. Эта книга — для поваров. Для профессиональных поваров.
Культ шеф-поваров-знаменитостей — весьма примечательный и вызывающий всеобщее раздражение феномен. Для дела это, пожалуй, неплохо, и все же многие из нас не могут удержаться от насмешек и подколов. Повара меньше, чем представители каких-либо других профессий, выигрывают от публичности. Мы привыкли делать то, что мы делаем, за закрытыми дверями. Мы говорим на языке, который многим показался бы… по меньшей мере, неприятным. Возможно, мы потому больше всего на свете увлечены своей работой, что общение с нормальными людьми в нормальных условиях для нас неприемлемо или непривлекательно. Многие из нас не умеют себя вести на людях — и вовсе не стремятся научиться. Фанаты наших многочисленных кулинарных телешоу и множество людей, которых можно назвать гурманами, кажется, думают, что повара — это такие милые, уютные создания в белоснежной униформе, которые только и мечтают предоставить им то, чего они в данный момент жаждут. Профессионалам хорошо известно, что на самом деле все обстоит иначе. Помешанные на изысканных блюдах, знаменитых поварах и ресторанах люди забывают, что приготовление пищи — трудная работа, и чтобы изо дня в день наполнять новые и новые тарелки, требуются особые таланты, не имеющие ничего общего с телегеничностью, способностью изрекать расхожие фразы и сплетничать в кадре.
«А как отнеслись к вашей книге корифеи?» — этот вопрос я особенно часто слышал в суматохе презентаций. «Да это Бенедикт Арнольд! Элджер Хисс!» — надрывались некоторые. Мне передавали, что завсегдатаи модных ресторанов и гурманы — в ярости. Но сказать вам правду? Меня никогда столько не угощали, как после выхода этой книги. Повара, которым я несколько месяцев назад недостоин был и ботинки почистить, тепло принимали меня и тащили к себе на кухню показать свою команду. В турне по Соединенным Штатам и Соединенному Королевству — в Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Майами, Филадельфии, Округе Колумбия, Бостоне, Лондоне, Глазго, провинциальном Бристоле, Манчестере, да где угодно — известные повара подходили получить автограф и поболтать, рассказать какой-нибудь случай из своей практики, угостить меня выпивкой. После бесконечных перекусов в самолетах и мини-барах отелей (обычная диета в рекламном турне по случаю выхода книги) я бывало заходил в ресторан в незнакомом городе, заказывал пиво и закуску, — и тут начинало происходить нечто странное и удивительное: появлялись амюз-буш от шеф-повара, потом блюда, одно за другим, вино в соответствующих бокалах, сыры, десерт. Взглянешь в сторону кухни — какой-то совершенно незнакомый ушлый тип показывает тебе поднятый большой палец. В самых задрипанных забегаловках и в изысканных ресторанах, дома и за границей, я наблюдал на лицах поваров одно и то же выражение — настороженное и циничное. В общем, не обольщайся — и не будешь разочарован. Но все они ведут себя вполне дружелюбно.
Бывали совершенно чудесные моменты: однажды на моей кухне в «Ле Аль» раздался телефонный звонок. Какой-то француз приглашал меня к себе в ресторан — встретиться, поболтать, пообедать. «Кто это говорит?» — поинтересовался я. «Это Эрик Риперт», — ответили мне. У меня колени подогнулись. Это… это как если бы мне позвонил Джо ди Маджо и предложил: «Слушай, старина, пойдем-ка покидаем мяч на заднем дворе». Боже мой, мне звонят герои моих книг! Забавно, что именно после моего утверждения, что Андре Солтнер скорее всего не пригласит меня покататься на лыжах в уикенд, он меня таки пригласил покататься на лыжах. (Бейб Рут на первой линии!) Боб Кинкейд, невзирая на то, что я самым вопиющим образом исказил его фамилию в издании с твердой обложкой, был очень мил со мной, когда я забрел в его ресторан, и потчевал меня самыми изысканными яствами. Норман Ван Акен зашел ко мне, поздравил с успехом книги и рассказал несколько историй из своей ранней кулинарной молодости. (Еще он вежливо попросил меня не наезжать в книгах на его друга Эмерила — по его словам, очень милого, вежливого человека, и повара неплохого.) Гэри Данко накормил меня бесплатно. Не думаю, что он читал книгу, но его поварам, этой пиратской банде хулиганов в пирсинге и наколках, она, кажется, понравилась, так что он принял меня с почестями. Люди, с которыми, как мне думалось, у меня не может быть ничего общего, своей реакцией на мою книгу доказали, что нас всех объединяет общий склад ума, общая, замешенная на адреналине культура.
Я оказался образцовым представителем кухонных хулиганов.
Меня часто спрашивают, что именно мне больше всего нравится в профессии повара. Вот что — быть частью субкультуры. Частью некого континуума, тайного общества со своим языком и традициями. Возможность немедленно насладиться плодами того, что ты сделал собственными руками, — и чтобы в этом участвовали все органы чувств. Возможно, иногда это самый честный и бескорыстный способ доставить кому-то удовольствие (хотя, возможно, первенство все же принадлежит оральному сексу).
Теперь все по-другому. Я изменился. Мне пришлось измениться. Я с божьей помощью научился вести себя, изъясняюсь вполне разборчиво, когда в этом есть необходимость; приблизительно представляю себе, что значит «комиссионные» и что такое «конец сезона». Впервые в жизни у меня есть медицинская страховка. Я вовремя вношу арендную плату за жилье. И, как это ни печально, гораздо меньше работаю на моей любимой кухне в «Ле Аль». Если я кого и предал в жизни, то это мои повара, которых я покинул, отправившись по свету торговать своими книгами и сниматься на телевидении. Некоторое время мне казалось, что мою крошечную кухню неподалеку от Дили Плаза журналисты посещают чаще, чем какое-либо другое место в Америке. Анхель, мой заместитель, быстро сообразил, как с ними себя вести, а Мануэль, который отвечает у меня за жарку, теперь хорошо разбирается в постановке света («Подсвети здесь розовым, шеф!»). И любой повар у меня на кухне наизнанку вывернется перед камерой, если надо. Когда я сам был рядовым поваром, я ненавидел таких шеф-поваров, как я, — тех, которые либо только что вернулись откуда-то, либо прямо сейчас куда-нибудь уезжают. Мои руки, которыми я так хвалюсь на последних страницах этой книги, теперь мягкие и нежные, как у младенца.
Сачкую.
Утешаю себя тем, что все равно больше не смог бы быть действующим поваром. Я слишком стар, колени у меня болят от бесконечных приседаний к духовке, с возрастом и благодаря разрушительному воздействию алкоголя я потерял былую расторопность. Меня бы все равно очень скоро сдали в утиль или куда там отправляют старых поваров.
К счастью, на важных для меня людей моя теперешняя
«Послушай, детка! Меня сегодня будут показывать по Си-эн-эн! Я, черт побери, самый покупаемый автор!» — говорю я жене. И она неизменно отвечает: «Да, да… Я это все уже слышала. Посмотри-ка, что там сегодня по кабельному».
А то еще позвонит из Флориды мой друг Стивен — после очередного сюжета, где я, кривляясь перед камерой, предупреждаю почтеннейшую публику о вреде позднего завтрака — и скажет: «Халтуришь, чувак!» А потом включит мне на полную громкость какую-нибудь песенку Билли Джоэла или Элтона Джона, — зная, как я ненавижу всю эту дрянь.
Самое счастливое из последствий неожиданно пришедшей ко мне известности — это возможность пообщаться с поварами, с которыми я никогда бы иначе не встретился. Это, и еще осознание, что «наши» есть повсюду, что дух беззакония царит даже на кухнях корифеев; что где-то в темных глубинах своей души каждый повар знает, как сильно он отличается от прочих людей, и наслаждается этой своей отдельностью.
Книга принесла мне кругленькую сумму денег — после того, как я долго жил, едва сводя концы с концами, метался из ресторана в ресторан, снимал тесное и неудобное жилье и давно оставил надежду на штурм вершин кулинарного Олимпа. «Приятно, когда игрок из дворовой команды выбивается в звезды», — сказал мне один повар из Бостона. Кто меня возненавидел за эту книгу, так это люди, зарабатывающие на жизнь статейками про майонез и картофель фри, и, разумеется, вегетарианцы. Но они не получают достаточно белка, чтобы по-настоящему разозлиться. С шеф-поварами, просто поварами и даже официантами все было прекрасно. Вы себе не представляете, сколько людей работает в ресторанном бизнесе и, что не менее важно, сколько в нем работало в разные времена. И сидят ли они сейчас за письменным столом или ведут свой собственный самолет, многие из них явно скучают по живому делу. По тем временам, когда они могли точно сказать, как должно быть оборудовано их рабочее место; когда они вели себя, как дикари; домой возвращались полумертвыми от усталости, но гордыми собой; трахали кого-нибудь в кладовой для столового белья и считали, что это в порядке вещей; могли позволить себе загулять и утром проснуться на полу. Тогда они чувствовали свое родство с людьми любой национальности, вероисповедания, происхождения. Ресторанный бизнес — это, возможно, последняя в мире система, где единственное, что имеет значение, — это то, как ты выполняешь свою работу. Я еще даже не совсем отошел от такой жизни, а уже скучаю по ней. Думаю заскочить в «Ле Аль» и поработать там диспетчером. Там я у себя дома.
Эта книга — для поваров.
ЗАКУСКА
Примечание шеф-повара
Не поймите меня неправильно: я люблю ресторанный бизнес. Черт возьми, да я все еще в ресторанном бизнесе, я всю жизнь в ресторанном бизнесе, я шеф-повар с классическим образованием и через час-другой, возможно, буду жарить курицу для деми-гляса или разделывать говяжью вырезку на кухне на Парк-Авеню.
Я не обрушиваю вам на головы все, что узнал, поработав мойщиком посуды, помощником повара в подсобке, фритюрье, грильярдье, соусье, сделавшись су-шефом и наконец шеф-поваром, — вовсе не потому, что я зол на эту профессию, и не потому, что боюсь напугать потенциальных клиентов. Я бы и сейчас хотел быть шеф-поваром, если бы это получалось, потому что это единственный образ жизни, который мне действительно знаком. Если мне что-нибудь понадобится в четыре часа утра, — денег взаймы, плечо, на котором я мог бы всплакнуть, таблетка снотворного, поручительство, кто-нибудь, кто подвез бы меня в дождь из плохого района, я не обращусь к знакомому писателю. Я позвоню своему су-шефу, или бывшему су-шефу, или моему соусье — в общем, кому-нибудь из тех, с кем я работаю или работал последние двадцать с небольшим лет на кухне.
Я хотел бы рассказать вам о ресторанных тайнах, о субкультуре, чья выработанная столетиями, почти военная иерархия, а также этика «рома, кнута и дурдома» формируют эту адскую смесь безукоризненного порядка и сводящего с ума хаоса. Я нахожу эту среду очень уютной и комфортной и чувствую себя в ней, как в теплой ванне. Я хорошо там ориентируюсь, я владею этим языком. Я знаю всех в маленьком кровосмесительном мирке шеф-поваров и поваров Нью-Йорк Сити, я знаю людей и хорошо управляюсь у себя на кухне (в отличие от реальной жизни, где у меня вечно земля уходит из-под ног). Я хочу, чтобы профессионалы читали мою книгу и радовались честному взгляду на жизнь и атмосферу, в которой мы проводим дни и ночи, когда не живем так называемой «нормальной» жизнью. У нас не бывает никаких суббот, мы не знаем, что такое отдохнуть в пятницу вечером, мы всегда работаем в праздники, мы более всего заняты именно тогда, когда другие свободны. Это формирует у нас особенный, иногда странный взгляд на мир, который мои коллеги, надеюсь, узнают, прочитав эту книгу. Профессионалам она может понравиться или не понравиться. Но они точно поймут, что я не лгу.
Я хочу, чтобы читатель получил представление о том, какая эта радость — профессионально готовить еду. Чтобы он понял, что это значит — осуществить детскую мечту стать главарем пиратской банды, как чувствуешь себя среди лязга и шипения ресторанной кухни в большом городе. А еще я хотел бы донести до него, если получится, вкус этого языка, смак этого жаргона, этого черного юмора, который в ходу на переднем крае ресторанного фронта. Чтобы у обычных людей, прочитавших эту книгу, появилось ощущение, что такая жизнь, несмотря ни на что, может быть занятной.
О себе мне всегда нравилось думать, как о Чаке Вепнере от кулинарии. Чак был надежным «наемным убийцей», заслужившим во времена Мохаммеда Али прозвище Байоннский Кровопускатель. На него всегда можно было рассчитывать — до последних раундов, он не подводил. Я восхищался его способностью восстанавливаться, его стойкостью, умением собраться и принять бой, как подобает настоящему мужчине.
Нет, я не какой-нибудь там супер-шеф-повар. Разумеется, я закончил Кулинарный институт Америки (КИА), прокатился по Европе, поработал в нескольких знаменитых и очень неплохих двухзвездных ресторанах города. И я не какой-нибудь изнывающий от зависти официант, чтобы поливать грязью своих более удачливых коллег (хотя и случается, когда представляется возможность). Я тот человек, которого обычно зовут, когда выясняется, что первый шеф на линии сбрендил или непроходимо пьян. Эта книга — про обычную еду и про тех, кто ее готовит. Ее герои — повара линии раздачи. Именно такой готовкой я довольно долго зарабатывал себе на жизнь — в основном, в самом центре Манхэттена. Так что кое-что я знаю. Кое-какие навыки у меня сохранились.
Конечно, очень вероятно, что эта книга загубит мою репутацию повара. Начнут рассказывать разные ужастики о моем беспробудном пьянстве, наркомании, траханьи в кладовой, отпускать шуточки насчет плохого хранения продуктов и поточного метода. Из-за моих разговоров о том, почему не стоит заказывать рыбу по понедельникам, почему те, кто любит поподжаристее, получают поскребыши с дна сковородки и почему не рекомендуется заказывать омлет с дарами моря, я не стану привлекательнее для будущих работодателей. Мое откровенное презрение к вегетарианцам, страдающим «непереносимостью лактозы», и к представлениям а-ля Эмерил Лагасс не поможет мне открыть собственное шоу на спутниковом телевидении. Не думаю, что в ближайшее время мне доведется кататься на лыжах с Андре Солтнером или обниматься с шикарным Бобби Флаем. Эрик Риперт вряд ли обратится ко мне за советом, как завтра приготовить рыбу. Но я все равно не стану никому врать о той жизни, которую вел и веду.
Здесь собрано все: хорошее, плохое и отвратительное. Заинтересованный читатель может как научиться профессионально готовить вкусные блюда при помощи нескольких подручных инструментов, так и принять решение никогда больше не заказывать маринованные мидии. Что ж,
Для меня жизнь на кухне всегда была чем-то вроде долгой истории любви, в которой случались моменты как божественные, так и постыдные. Но все же, когда вспоминаешь историю любви, то в первую очередь приходят на память счастливые моменты, то, что вас привлекло к вашему предмету, что заставляло снова и снова возвращаться к нему. Надеюсь, я смогу дать читателю почувствовать вкус этой любви. Я никогда не жалел о том, что меня занесло в ресторанный бизнес. И всегда считал, что ради хорошей еды стоит рискнуть. Идет ли речь о сыре «стилтон» из непастеризованного молока, устрицах, которых едят сырыми, или продуктах-убийцах из супермаркета, для меня еда всегда была приключением.
ПЕРВОЕ БЛЮДО
Еда навсегда
Впервые я почувствовал, что еда — это не просто субстанция, которую запихиваешь в отверстие на лице, когда ты голоден (будто заливаешь бензин на заправочной станции), — после четвертого класса средней школы. Мы всей семьей отправились в Европу на океанском корабле «Куин Мери». Все случилось в ресторане. Есть старая фотография: мама в солнечных очках как Джеки О, мы с младшим братом в крутом прикиде, купленном специально для круиза, — на борту лайнера компании «Кьюнард». Все мы несколько взволнованы — это наше первое путешествие через Атлантику. И первая поездка на родину отца, во Францию.
И был суп.
Суп был холодный.
Что стало настоящим открытием для любопытного четвероклассника, чьи познания о супах сводились к кемпбелловскому протертому томатному супу-пюре и куриному бульону с лапшой. Конечно, мне и раньше случалось есть в ресторанах, но это было первое блюдо, которое я действительно заметил, первая еда, которая доставила мне удовольствие, про которую я запомнил, что она доставила мне удовольствие. Я спросил терпеливого британского официанта, что это за чудесно прохладная, вкуснейшая жидкость.
— Вишисуаз, — ответил он, и это слово — несмотря на то, что суп этот давно стал старой рабочей лошадкой любого меню, и сам я готовил его тысячу раз — до сих пор звучит для меня волшебно. Я помню все: как официант черпал его из серебряной супницы и разливал по тарелкам, как сыпал туда мелко нарезанный чеснок; помню его сливочный вкус, вкус лука-порея и картофеля; и, главное, этот шок, это приятное удивление от того, что он… холодный!
Больше я почти ничего не помню про то путешествие через Атлантику. Ну, смотрел в корабельном кинотеатре «Боинг-Боинг» с Джерри Льюисом и Тони Кертисом и еще какой-то фильм с Бардо. Лайнер содрогался, стонал, вибрировал. Официальная версия: ракообразные, «морские желуди», прицепившиеся к корпусу. Казалось, мы проехали от Нью-Йорка до Шербура на гигантской газонокосилке. Нам с братом быстро стало скучно. Мы проводили много времени в «холле для подростков», снова и снова заставляя музыкальный автомат исполнять «Дом восходящего солнца» или наблюдая, как соленая вода бьется о борта бассейна под палубой.
Но холодный суп я запомнил. Он застрял в моем сознании, он пробудил мой вкус, он подготовил меня к будущим событиям.
Второй момент прозрения на тернистом пути к вершине под названием «шеф-повар» — тоже относится к той первой поездке во Францию. Мама со мной и с братом поселилась у родственников в маленьком прибрежном городке недалеко от Кабура, холодного, мрачноватого курорта в Нормандии, на берегу Па-де-Кале. Небо там почти всегда затянуто облаками, а вода — недружелюбно холодна. Все окрестные дети думали, что я лично знаком со Стивом Маккуином и Джоном Уэйном, — я же американец, а мы там все приятели, регулярно собираемся, объезжаем лошадей, палим в разных злодеев… Так что я сразу стал знаменитостью. Купаться в холодном море не очень хотелось, зато пляжи были изрыты окопами и усеяны блиндажами с отметинами от пуль. А под дюнами имелись подземные ходы — что еще надо мальчишкам-подросткам! Я с удивлением обнаружил, что моим маленьким приятелям-французам разрешают выкурить сигарету в воскресенье и выпить за обедом разбавленного столового вина. И что круче всего — у них были мопеды «Солекс». Так воспитывали мальчиков во Франции, и помню, я очень горевал, что моя мама не захотела перенять этот метод.
Итак, первые несколько недель во Франции я исследовал подземные ходы в поисках трупов нацистов, играл в минигольф, прочитал кучу комиксов про Тентена и Астерикса, всласть покатался на мопедах друзей и получил несколько уроков жизни, наблюдая, например, как друг нашей семьи месье Дюпон ходит в одни гости с любовницей, а в другие — с женой, а выводок детей абсолютно спокойно воспринимает подмену.
Еда не произвела на меня впечатления. Масло казалось моему неискушенному нёбу каким-то творожистым. Молоко — основной, вернее, ритуальный продукт в жизни ребенка 1960-х — во Франции не пили. На ланч неизменно подавали сэндвич с ветчиной или горячий бутерброд с сыром
Прожив так несколько недель, мы ночным поездом уехали в Париж, где нас встретил отец в превосходном новеньком автомобиле «Ровер Седан Марк III». В Париже мы сначала остановились в отеле «Лютеция», а потом в большом, слегка обшарпанном старом здании на бульваре Османа. Наш с братом рацион несколько расширился: в него вошли бифштекс с жареным картофелем и
Мои родители очень старались. Они водили нас из ресторана в ресторан, их, безусловно, коробило, когда мы требовали гамбургер (с кетчупом, и не иначе!) и кока-колу. Они молчаливо терпели мое ворчание насчет плохого масла и мои бесконечные издевательства над рекламой популярного безалкогольного напитка под названием «Пшитт» («хочу дерьма, хочу дерьма!»). Они притворялись, что не замечают, как я вращаю глазами и ерзаю, когда они говорят по-французски. Они изо всех сил старались, чтобы я нашел хоть что-нибудь для себя приятное в нашей жизни.
И наконец наступило время, когда они перестали брать детей в ресторан.
Я прекрасно помню этот момент — это была настоящая пощечина. Это был сигнал, что еда — это важно. Это был вызов. Когда меня отвергли, что-то во мне раскрылось.
Городок назывался Вьен. Мы ехали мили и мили, прежде чем попасть туда. Мы с братом еще не остыли от Тентена и были до ужаса капризные и вредные. Французская провинция, дороги в три ряда, зеленые изгороди, возделанные поля, деревни, похожие на картинки из сказок. К тому времени родители уже несколько недель выдерживали неослабевающие жалобы на противную еду. Они послушно заказывали нам гамбургеры, сырые овощи, сэндвичи с ветчиной и тому подобное. Они свыклись с нашим нытьем, что кровати слишком жесткие, подушки слишком мягкие, а туалеты и ванные комнаты — какие-то странные. Они даже стали позволять нам немного разбавленного водой вина, как это принято у французов, — лишь бы мы наконец заткнулись. Бедняги повсюду таскали за собой двух самых противных на свете маленьких американцев — брата и меня.
Во Вьене все было по-другому.
Родители припарковали сияющий новенький «ровер» на стоянке возле ресторана под многообещающим названием «Пирамида», сунули нам припасенную заранее пачку Тентенов и… оставили нас в машине!
Это был болезненный укол. Мы с младшим братом просидели в машине больше трех часов. Они показались двум несчастным детям целой вечностью. У меня было время на размышления: что же там такого хорошего, в этих стенах? Они там ели — это я знал точно. И для них это почему-то было важно. Даже в неразумном возрасте девяти лет я смог почувствовать, с какими радостью, волнением, чуть ли не благоговением наши измученные родители ждали этого события. А вишисуаз был еще свеж в моей памяти. Оказалось, что еда — это важно! Это может стать событием. Здесь есть свои тайны.
Теперь-то я, конечно, знаю, что «Пирамида» даже в 1966 году была центром кулинарной вселенной. Бокюз, Труагро — да все поработали здесь под началом легендарного, великого и ужасного хозяина, Фернана Пуана. Пуан был великим кулинаром своего времени, а «Пирамида» считалась Меккой всех гурманов. Так что для моих родителей-франкофилов это было настоящее паломничество. Я понял это своими примитивными девятилетними мозгами еще тогда, сидя в припаркованной машине.
Итак, все изменилось. И я тоже изменился.
Во-первых, я разозлился. Злость, великая движущая сила моей жизни, заставила меня занять более активную позицию в отношении еды. Там же и тогда же я принял решение превзойти своих родителей-гурманов. Кроме того, так я мог утереть нос еще не прошедшему инициацию младшему брату. Я им покажу, кто тут настоящий гурман!
Телячьи мозги? Липкие, сопливые сыры, от которых пахнет, как от ног покойника? Конина? Зобная железа? Несите! Теперь я выбирал самую шокирующую пищу. Остаток этого лета и в следующие летние каникулы я ел все. Я трудился над вязким сыром грюйер, полюбил отвратительное жирное нормандское масло — особенно, если намазать им багет, а потом окунуть его в горький горячий шоколад. Как только представлялась возможность, я отхлебывал красного вина, попробовал фритюр — маленькие, жаренные целиком рыбки с соусом персиллада. Мне нравилось их есть с головой, глазами и костями — целиком. Я ел миноги в масле, колбасу с чесноком, телячьи почки, кровяные колбаски буден нойр, которые брызгали кровью мне на подбородок.
И я попробовал свою первую устрицу.
Это было по-настоящему значительное событие. Примерно как потеря девственности. Я вспоминаю это даже с большим удовольствием.
Август того первого лета мы провели в Тест-де-Буш, крошечной устричной деревеньке в заливе Аркашон, в департаменте Жиронда на юго-западе Франции. Мы жили там у тети Жанны и дяди Гюстава, в белом домике с красной черепичной крышей. Здесь проводил лето мой отец, когда был мальчиком. Тетя Жанна была старомодной пожилой дамой в очках. От нее уже слегка попахивало. Дядя Гюстав, чудак в комбинезоне и берете, курил сигареты-самокрутки, которые, как мне казалось, исчезали у него во рту. Мало что изменилось в Тест-де-Буш с тех пор, как здесь отдыхал мой отец. Соседи по-прежнему промышляли ловлей устриц, а их жены выращивали кроликов и помидоры на заднем дворе. В домах было по две кухни: внутри дома и открытая — так называемая «рыбная кухня». Имелась ручная помпа, чтобы качать воду из колодца. На задворках стояла деревянная уборная. Повсюду шныряли ящерицы и грелись на солнце улитки. Главные местные достопримечательности — дюна Пила (самая большая дюна в Европе!) и небольшой курортный городок Аркашон, куда слетаются французы на Большие каникулы. Большим событием стало появление телевизоров. В семь часов, когда две национальные станции выходили в эфир, дядя Гюстав ключом, обычно висевшим на цепочке у него на поясе, торжественно отпирал шкафчик, за створками которого находился экран.
Здесь нам с братом нравилось больше. Здесь у нас было больше занятий. Климат больше походил на привычный нам, и к тому же, очень привлекали немецкие блиндажи. Еще мы охотились на ящериц, вооружившись вполне доступными петардами. Их можно было приобрести вполне легально (!), что называется, без переплаты. Неподалеку был лес, и там жил отшельник. Мы с братом проводили часы, подглядывая за ним из кустов. К этому времени я уже мог читать комиксы по-французски. И, конечно же, я ел — еще как ел! Густой коричневый рыбный суп, салат из помидоров, маринованные мидии, цыпленок по-баскски (мы жили всего в нескольких милях от Страны Басков). Совершали однодневные вылазки в мыс Ферре, на дикий, захватывающей красоты атлантический пляж с огромными накатывающими волнами. Везли с собой длинные багеты, колбасу, головку сыра, вино и «Эвиан» (воду в бутылках, о которой дома мы и не слыхивали). В нескольких милях к западу было пресноводное озеро Казо. Мы с братом брали напрокат водный велосипед и уплывали на глубину. Мы ели вафли, чудесные горячие вафли со взбитыми сливками и сахарной пудрой. В то лето все музыкальные автоматы играли «Белый оттенок бледного» в исполнении «Прокол Харум» и «Эти ботинки сделаны для прогулки» — Нэнси Синатра. Французы слушали эти песни снова и снова. Иногда их заглушал рев французских реактивных самолетов, проносившихся над озером, — они летели на ближайший аэродром. С рок-н-роллом, хорошей едой и подручными взрывчатыми веществами я был вполне счастлив.
Итак, когда наш сосед месье Сен-Жур, занимавшийся устричным промыслом, пригласил нас выйти в море на его пинассе, я пришел в восторг.
В шесть утра, соответствующим образом обутые, мы погрузились в маленькую деревянную лодочку месье Сен-Жура, прихватив корзины с едой. Хозяин был грубоватый старикан, одетый, как и мой дядя, в древний хлопчатобумажный комбинезон, холщевые туфли и берет. Похоже, у всех, кто пьет много местного бордо, такие загорелые, обветренные лица, впалые щеки и красноватая сетка жилок на носу и щеках. Месье Сен-Жур заранее не посвятил своих гостей в детали. Мы добрались до буйка, отмечавшего границу его устричного парка, то есть огороженной секции дна бухты. После чего мы сидели… и сидели… и сидели на безжалостном августовском солнце, ожидая, пока наступит отлив. Идея состояла в том, чтобы проплыть над изгородью, а потом сидеть и ждать. Лодка медленно опускается с отливом, пока не окажется на дне бухты. И тогда мсье Сен-Жур и, вероятно, его гости тоже, должны сгребать устриц, тут же, на месте избавляя их от паразитов, которые могли бы повредить улову, а лучшие — сразу отбирать на продажу.
Я помню, как мы бродили по «устричному парку», когда между дном лодки и дном бухты оставалось еще около двух футов. Мы уже съели бри и багеты, запив их водой «Эвиан», но я был все еще голоден и недвусмысленно дал это понять.
Услышав это, месье Сен-Жур, словно бросая вызов своим американским гостям, на неразборчивом местном диалекте спросил, не решится ли кто-нибудь из них попробовать устрицу.
Мои родители колебались. Вряд ли они думали, что это вообще возможно, — съесть в сыром виде одно из этих скользких существ, плавающих в воде под нами. Мой младший брат с отвращением отказался.
Но я, и этим моментом своего детства я всегда гордился, храбро встал и с улыбкой принял вызов.
Этот незабываемо сладостный момент моей личной истории до сих пор гораздо более памятен мне, чем другие первые опыты: первый половой акт, первое посещение дома терпимости, первый день в школе, выход первой книги. Месье Сен-Жур поманил меня к планширу, наклонился — голова его скрылась под водой — и вынырнул с зажатой в заскорузлом кулаке раковиной — огромной, неправильной формы, покрытой илом. Заржавленным устричным ножом он открыл ее. Мой младший брат отшатнулся, увидев эту блестящую, вызывающую сексуальные ассоциации субстанцию, еще влажную и практически живую.
Я опрокинул содержимое раковины себе в рот, как велел сияющий месье Сен-Жур, и с хлюпаньем всосал его. Это был вкус морской воды, рассола, сырого мяса… и в каком-то смысле будущего.
С этого момента все изменилось. Все.
Я не только выжил — мне понравилось!
Это было волшебство, о котором до тех пор я лишь смутно и весьма неприязненно догадывался. Я попался на крючок. Родители содрогнулись, младший брат смотрел на то, что я делаю, с нескрываемым изумлением и отвращением, и это тоже заставило меня укрепиться во мнении, что наконец-то я стал настоящим мужчиной. Я совершил поступок, вкусил от запретного плода, и началась продолжающаяся всю мою жизнь саморазрушительная гонка за следующим опытом — будь то наркотики, секс или какие-нибудь другие ощущения. Да, все началось с устрицы.
В этот момент я узнал нечто важное. Почувствовал нутром. Это оказалось физическим, духовным, даже, если хотите, сексуальным открытием. И назад ходу не было. Джинна выпустили из бутылки. Я родился как повар.
Еда приобрела надо мной некую власть.
Она могла вдохновлять, удивлять, шокировать, волновать, производить впечатление. В ее власти было доставить удовольствие мне… и другим. Это важная информация.
В то лето и в следующие летние каникулы я часто один уходил к порту, где с прилавка можно было купить коричневый пакет немытых черных устриц. Их продавали дюжинами. После нескольких уроков, полученных от моего закадычного друга и брата по крови месье Сен-Жура, который теперь с удовольствием распивал со мной после обеда столовое вино с сахаром, я легко открывал раковины устриц — просовывал устричный нож и отмыкал раковину, как Аладдин пещеру, полную сокровищ.
Бывало, сижу на огороде среди помидоров и ящериц, ем устриц, пью «Кронненбург» (Франция — превосходная страна для несовершеннолетних выпивох) и листаю чудесные комиксы «Модести Блэйз», «Орущие детки», а картинки плывут у меня перед глазами, потому что я курю ворованную сигарету «Житан». Вкус устриц все еще ассоциируется у меня с этим легким головокружением, запретными выпивками, запахом французских сигарет, вкусом пива, незабываемым чувством, что делаешь что-то недозволенное.
Тогда у меня еще не было намерения стать профессиональным поваром. Но, оглядываясь на свою жизнь, пытаясь найти роковую развилку на дороге, вычислить, с какого же момента все пошло наперекосяк и я сделался жадным до удовольствий и чувственных наслаждений типом, гоняющимся за сильными, пусть даже пугающими впечатлениями, вечно стремящимся заполнить пустоту чем-то новым, я склонен во всем винить месье Сен-Жура с его устрицей. Хотя, разумеется, сам во всем виноват.
Еда — это секс
В 1973 году у меня была несчастная любовь. Я закончил школу на год раньше положенного, чтобы следовать за предметом страсти в колледж Вассар. Чем меньше будет сказано об этом периоде моей жизни, тем лучше. Давайте ограничимся тем, что к восемнадцати годам я был совершенно неуправляемым молодым человеком и беспечно проваливал экзамены (мне было скучно посещать занятия). Я злился на себя и на всех остальных. Я использовал мир как пепельницу. Если я не спал, то пил, курил травку, хулиганил и норовил тут же поиметь любую девчонку, которая по глупости хоть немного интересовалась мною. Откровенно говоря, я был испорченным, жалким, нарциссичным, склонным к саморазрушению, безмозглым оболтусом, и что мне требовалось, так это хороший пинок под зад. Никчемный и несчастный, я отправился летом в Провинстаун на Кейп-Коде. Туда поехали мои друзья, и этого мне было достаточно.
Провинстаун был (и является) небольшой португальской рыбацкой деревушкой, там, где мыс изгибается крючком. В летние месяцы, однако, деревня превращалась во что-то среднее между Таймс-сквер и Кристофер-стрит. Помните, это были семидесятые, и когда-то вполне респектабельный порт Новой Англии наполнился туристами, экскурсантами, хиппи, рыбаками, браконьерами, шлюхами, наркоманами, кубинскими беженцами, попавшими сюда через Ки-Уэст, а также весьма энергичными и подвижными геями. Для неприкаянного молодого человека с развитой чувственностью — среда идеальная.
К несчастью, я нуждался в деньгах. Моя подруга, она то бросала меня, то возвращалась, — подрабатывала в пиццерии. У сокурсников, которым раньше случалось проводить лето в Провинстауне, была работа. Они готовили, мыли посуду, работали официантами — обычно ночью, так что утром мы все отправлялись на пляж, курили травку, нюхали кокаин, баловались «кислотой», купались голыми — словом, предавались обычным развлечением тинейджеров.
Устав от того, что я залезаю в общие деньги, раздраженный и практичный сосед по комнате устроил меня мыть посуду в ресторане, где подрабатывал официантом. Мойщики посуды (прозвище — «ловцы жемчуга») — самые нестабильные из работников ресторанного бизнеса. Поэтому стоило какому-нибудь обормоту не выйти на работу два дня — и меня брали на его место, чему я, по правде говоря, не слишком радовался.
Скрести котлы и сковородки, драить тарелки, чистить горы картошки, отрывать «бороды» у мидий, раскрывать створки раковин, чистить креветки — все это вовсе не казалось мне заманчивым. Но именно с такой грязной работы я начал свой путь в шеф-повара. Именно она вывела меня на дорогу, по которой я до сих пор иду.
Ресторан «Дредноут» — ну, вам, наверно, случалось есть в таких местах — это большая старая развалюха из плавника. Стоит в воде на старых-старых деревянных сваях. В плохую погоду брызги волн, бьющихся о волнолом, долетают до окон обеденного зала. Деревянная кровля, эркеры, а внутри — классическая старая Новая Англия. В общем, утлая посудина, типичное йо-хо-хо: рыболовные сети, фонари «молния», буйки, антикварная корабельная утварь, стойка, сделанная из половины шлюпки. Стиль — обломки кораблекрушений.
Мы кормили толпы туристов, наводнявших город с 4 июля до Дня труда, жареными моллюсками, жареными креветками, жареной камбалой, жареными гребешками, картофелем фри, омарами на пару, несколькими разновидностями бифштексов, приготовленных на открытом огне или на гриле, отбивными, рыбным филе.
Мне на удивление нравилась моя работа. Владельцы «Дредноута», престарелые и вечно полупьяные, на кухню заглядывали довольно редко. Официантки были привлекательные и жизнерадостные. Никогда не отказывались выпить и легко дарили свою благосклонность.
А что же повара?
Повара, как теперь говорят, рулили!
Там был Бобби, шеф-повар, бывший хиппи, мужик под сорок. Как многие в Провинстауне, он когда-то приехал сюда на каникулы и остался. Жил здесь круглый год: летом готовил, зимой крыл крыши, плотничал и сторожил дома. Еще была Лидия, полусумасшедшая, но степенная на вид разведенка из Португалии с дочкой-подростком. Лидия готовила похлебку из моллюсков, которая считалась нашим фирменным блюдом. А еще она отвечала за гарнир. Была сильно пьющая. Томми у нас занимался обжаркой. Сдвинутый на серфинге тип с глазами цвета электрик. Все время двигался, раскачиваясь взад-вперед, как слон, — чтобы «сохранить инерцию». Майк, бывший зэк, по совместительству наркодилер, приторговывал мефедрином. В ресторане он занимался салатами.
На кухне они были просто боги. Одевались по-пиратски: поварские куртки с отрезанными рукавами, джинсы, обтрепанные и выцветшие банданы, фартуки с пятнами запекшейся крови, кольца в ушах, фенечки на запястьях, бирюзовые бусы под горло, на пальцах кольца из ракушек или слоновой кости, татуировки — в общем, останки декора давно прошедшего Лета любви.
Эти люди держались с апломбом. Казалось, они ничего не боятся. Они пили все, что попадалось им на глаза, крали все, что не приколочено гвоздями, и вели себя с другими работниками, завсегдатаями бара и случайными посетителями, как с людьми второго сорта. Ходили с большими ножами, которые натачивали до остроты бритвенного лезвия. Небрежно швыряли грязные кастрюли и сковородки через всю кухню мне в мойку и никогда не промазывали. Разговаривали на своем собственном особом диалекте — смеси молодежного жаргона с диалектом местных португальцев, — неизменно с ироническими интонациями. Называли друг друга «наппарник» вместо «напарник», или «д’рогой» вместо «дорогой». Они тащили с работы все, что можно было стащить, делая запасы на трудную зиму. Дважды в неделю вечером шеф-повар подгонял свой «фольксваген» к двери кухни и загружал в багажник филейные обрезки, коробки замороженных креветок, банки пива, бекон. На полке, там, где обычно держат бутылки с уксусом, маслом и тому подобное, у каждого из поваров неизменно стояли как минимум два высоких стакана, — как правило, «Кейп Кодер», «Си Бриз» или «Грейхаунд». Внизу, в холодном чулане, случалось выкурить косячок, а кокаин, хотя и очень дорогой в те времена, так называемый наркотик для богатых, можно было раздобыть где угодно. В день зарплаты деньги передавались на кухне по кругу, туда-сюда — оплата долгов за наркотики и проигранных споров.
В этот свой первый год в Провинстауне я часто наблюдал «плохое поведение», если можно так выразиться, что произвело на меня сильное впечатление. Эти ребята были настоящие мастера, преступники, сексуальные гиганты — не то, что мои дружки по колледжу. Грабители с большой дороги, браконьеры, головорезы — они представлялись мне, жалкому мойщику посуды, заколдованными принцами. Жизнь повара была полна приключений, воровства, мародерства. Они дефилировали по жизни, не обращая никакого внимания на разные условности. Мне понравилось быть по ту сторону черты.
Но был один момент в то лето, когда я совершенно точно осознал, чего же именно хочу.
Поделиться книгой: