Последний альбом

Почти незаметно голос становился громче, и стало понятно, что это пение. Слов по-прежнему не различить, но мелодию я через пару минут узнал: песня Томаса Кэмпиона.

Поющий будто проглатывал слова: как я ни старался, не мог вспомнить текст, хотя звук определенно приближался.

И теперь я услышал еще кое-что: шорох, будто по ступеням что-то волокут. Или кто-то ползет.

Бессловесная песня продолжалась. Темнота сгустилась, в воздухе повисла гнилостная вонь, и я с громким шлепком прижал ладонь ко рту.

Благодаря этому импульсивному движению я обнаружил, что снова могу шевелиться, – и не стал медлить. Едва не спотыкаясь, я помчался вверх по лестнице, хватая ртом воздух и давясь вонью. Впереди слабо затеплился бледный свет и темноту прорезала серебристая линия: очертания двери.

Скользящий шорох за спиной превратился в пронзительный дребезг, который заглушил бессловесную песню. Добежав до верхней ступеньки, я рванулся к двери, шаря по ней в поисках ручки. Нащупал пальцами металлическую защелку, дернул на себя, и дверь приоткрылась. Я наклонился, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель, и тут…

Вот клянусь: дверь стала закрываться, зажав меня. Я скреб ногтями по древесине, но дверь давила все сильнее и сильнее.

И вдруг, уж не знаю как, я мгновенно оказался на другой стороне. Помчался по коридору и бежал, пока не наткнулся на свою бандану, привязанную к двери спальни, сорвал ее и понесся дальше по коридорам и вниз по лестнице в репетиционную.

Эштона чуть удар не хватил, когда я ворвался в зал.

– Ты сдурел?! – заорал он, но я просто захлопнул дверь и припер ее креслом.

Даже говорить не мог, пока Эштон не сунул мне бутылку виски. Когда ко мне наконец вернулся дар речи, я понес чушь про телефон и службу спасения. Разумеется, выхлебав полбутылки, я малость успокоился и забыл про звонок спасателям. Но руки тряслись весь остаток дня, скрипку держать не мог.

О том, что со мной стряслось, ни Эштону, ни остальным я так и не рассказал. Сперва боялся, что на смех поднимут, потом – что разозлятся, с чего это я раньше молчал. Вообще никому не рассказывал до сих пор.

Глава 10

Нэнси

Зря Лесли молчала о том, что творилось с Джулианом. Рассказала только через полгода. Они все воротили нос от того, чем я занимаюсь, но только не Джулиан. Пожалуй, только я и могла с ним по-настоящему поговорить: мы были на одной волне, интересы у нас совпадали. Не столько магия, сколько эзотерика: древние манускрипты, средневековые гримуары, доктор Ди. Книги познания. Всякие такие штуки. Будь я в курсе, во что он ввязался, могла бы оказать реальную помощь, особенно после той ночи на полу, когда мы слышали голос.

В общем, на следующее утро мы с Джулианом спозаранку отправились в лес на прогулку. Остальные спали. Я проснулась из-за храпа Уилла – он по храпу крупный спец. Толкай его, тряси, хоть на пол спихни – не реагирует. Пришлось встать. Отправилась вниз заварить чаю.

В гостиной был только Джулиан. Вряд ли он вообще ложился – Лесли говорила, что иной раз он больше часа-двух не спал, а потом отправлялся в свои леса.

Но сейчас Джулиан выглядел бодрым, хотя немного рассеянным. Задумчивым. О случившемся накануне, когда мне явились видения, которые он вызывал, мы не упоминали. Не было нужды. Я знала, что он знает, и он знал, что я знаю. Такое случается. Нечасто, но случается.

Позавтракали, он курнул и предложил прогуляться. Оделась я не по-походному – длинная юбка, замшевые сапоги, – но сразу согласилась. Тогда форма одежды меня не особенно заботила.

Погода великолепная, в траве всякие ромашки-одуванчики, в небе жаворонки заливаются. Повсюду бабочки порхают, бархатницы и белянки. Джулиан, несмотря на надвигающуюся жару, надел свой старый вельветовый пиджак, который можно увидеть на всех его снимках. В траве роса, все цветет и пахнет, и вокруг сладкий аромат свежей зелени, как бывает, когда листья еще и не думают желтеть к осени. Пестрота, будто гуляешь внутри калейдоскопа: все вообразимые оттенки зеленого, яркие вспышки цветов и птичьих крылышек, синева неба…

Джулиан напевал себе под нос «Прах обгоревшего дуба». Я тогда впервые эту вещь услыхала, задолго до выхода альбома. Он положил слова на собственную мелодию, но в ней проскальзывали отголоски того призрачного мотива, что мы слышали накануне ночью.

Нет, даже не отголоски: скорее, беззвучное влияние. Как будто он собрал воедино все оттенки молчания, тишины, пауз. Получилось прекрасно, хотя жутковато. Альбомная версия помягче, попроще. Будь у них возможность записать несколько дублей партии Джулиана, глядишь, и добились бы правильного звучания, которое изначально задумывалось. У меня даже мурашки побежали.

Тут я и вспомнила слова старика фермера: «Пусть сидит дома и не лезет в лес. И остальные тоже…»

Однако ярким солнечным утром, да еще вдвоем бояться вроде нечего – если один из нас подвернет ногу или свалится в яму, другой поможет выбраться. Но пение Джулиана все же меня беспокоило. Когда он умолк, я вздохнула с облегчением.

Мы вышли к едва заметной тропе, ведущей сквозь заросли. Вероятно, там ходили олени; тогда в Гемпшире еще водился благородный олень. Джулиан уверенно повел меня по этой тропе. Я спросила, ходил ли он тут раньше, и он кивнул.

– Там впереди есть развалины. – Вид возбужденный, лицо порозовело. Он улыбнулся: – Погоди, сейчас увидишь, это просто шик.

– А ребята тут бывали?

– Пока нет. Я хотел… ну, в общем, хотел сохранить его в тайне. – Джулиан будто смутился. – Детский сад, конечно, но там такая красота, а эти сразу придут, натопчут. Устроят пьянку, навалят везде бутылок и окурков.

Мне его мотив показался вполне разумным.

– Почти дошли, – сказал он через несколько минут.

Теперь мы двигались медленнее. Джулиан уже выглядел не таким радостным, шел не то чтобы неохотно, но неуверенно. Мне подумалось, не раскаялся ли он, что решился поделиться своим секретом.

Лес впереди посветлел, перешел в ольшаник. Странно: я знала, что ольха растет возле воды, а здесь с самого начала пути не попалось ни прудика, ни ручейка. Ольха, орешник, рябина – когда мы подошли поближе, я заметила, что они расположены вдоль широкого овала, центр которого занимал небольшой холм – типичный «длинный курган»[14]. Точно гигантское яйцо, наполовину погруженное в землю, футов двадцать в длину и около восьми в высоту, заросшее папоротником и дикими цветами. Джулиан остановился в нескольких шагах, не отводя взгляда от древней насыпи.

– Вот, – произнес он еле слышно.

А потом повернулся ко мне и протянул руку. Я поразилась. Единственное, что я о нем знала, помимо того, что он блестящий музыкант, – это насчет его отвращения к телесному контакту. Мелькнула приятная мысль, что я ему приглянулась. «Ой-ой, – подумалось, – теперь не миновать разборок как с Уиллом, так и с Лесли».

Я сжала его ладонь и полезла за ним вверх по склону. И почти сразу же пожалела: курган был круче и выше, чем выглядел со стороны. С земли казалось, что он едва достает до верхушек деревьев, а самые крупные дубы и буки даже выше.

Почти сразу я начала сползать. Длинная юбка путалась в ногах. Только через две-три попытки я набрала нужную инерцию, а если бы Джулиан не тянул меня вперед, то вообще ничего не вышло бы. Дерн доставал до щиколотки, мягкий, но скользкий как стекло; в нем мелькали колокольчики и нарциссы, хотя их сезон вроде давно прошел. Приминаемая нашими ногами трава источала сладкий аромат, и повсюду носились корольки, вылетевшие из гнезд в зарослях. Целые стайки. Корольки высоко не летают, и птички с щебетом вились вокруг нас, а потом отвесно ныряли под ноги. В жизни не видела столько птиц, их там было не меньше сотни.

До гребня мы добирались добрых пять минут, я совершенно выдохлась. Наверху Джулиан сразу выпустил мою руку.

– Только погляди! – С воодушевлением он широким жестом обвел рукой горизонт. – Видно на мили вокруг!

У меня даже дыхание перехватило.

Куда ни повернись, во все стороны простирались поля, леса и зеленые холмы, тающие в облаках, кое-где шпили деревенских церквушек, а сверху – ослепительно-яркое небо цвета колокольчиков. Древняя система разделения полей просматривалась яснее, чем на картинке в школьном учебнике. На западе виднелся еще один курган, на котором стояли люди. Приглядевшись, я поняла, что это не люди, а кромлех[15] или невысокие деревца.

А еще ближе к нам миражом золотились на солнце башни Уайлдинг-холла, поднимаясь над маревом зелени.

И все же я не понимала, каким образом с той точки, где мы стояли, открывается такой вид. Курган слишком приземист. Вокруг чащоба, деревни тоже скрыты лесами. Я оглянулась в поисках деревьев вокруг холма, вытянутого кольца из ольхи, рябины и орешника.

Да вот же вот они, но теперь уже под нами. Сверху виден только полог из листьев.

Я повернулась к Джулиану:

– С ума сойти.

– Еще бы. – И он рассмеялся.

– Ты что мне в чай подсыпал?

– Абсолютно ничего. – Он направился к острому концу «яйца», присел на корточки и уставился вдаль, через леса и поля, на верхушку кургана с кромлехом. – Разве что там уже что-то было.

– Но как же так получается? – не отставала я. – Обман зрения? Иллюзия? Мираж?

Джулиан пожал плечами:

– Не знаю. Да и какая разница? Мы здесь, мы это видим – вот что главное.

Следовало насторожиться, но тогда об осторожности не думалось. Слишком красиво, чтобы испугаться. Нежно-салатного цвета бабочки размером с ноготок собирали нектар в колокольчиках, порхали вокруг бледными снежинками. Я боялась наступить на них, но они, похоже, шестым чувством ощущали приближение подошвы сапога и успевали улететь прочь, прежде чем нога касалась земли. Над нами покру-жид жаворонок и исчез в бездонной синеве. А корольки продолжали шелестеть в густой траве.

Мы оставались на холме около часа. Кажется, все время молчали. Джулиан сидел на прежнем месте, глядя вдаль. Я обошла вершину вокруг, потом по диаметру вдоль и поперек. Как бы перекрестила. Или четвертовала. Потом села в траву, пошарила вокруг в поисках ограненного камешка, куска кремня или монеты, которые народ, говорят, находит в таких старых курганах. Ничего.

Вспомнила о старом фермере, который меня подвозил, – интересно, не раскопал ли он тут древние монеты или еще что. Наверняка что-то тут было. Теперь-то я пошла бы к нему и прямо спросила, но в двадцать лет, разумеется, постеснялась. А зря: учитывая, что сейчас находят на раскопках, информация не помешала бы.

Джулиан наконец поднялся. Постоял пару минут, напевая под нос: те же два куплета, хотя слов я не разобрала. Будто просто мычал нараспев. Я тогда еще только осваивала свое ремесло, а иначе встревожилась бы не на шутку. Во всяком случае, сразу поняла бы, что у него что-то на уме и мыслями он витает очень далеко.

– Пора уходить, – сказал он и повернулся ко мне. Выглядел он… как-то по-друтому. Спокойный, но будто в предвкушении. – Надо одну песню доработать. Хочу пробежаться с Эштоном по материалу, прежде чем начнем репетировать всерьез.

И всё. Он скатился вниз по холму – руку мне уже не предложил. Пришлось крикнуть ему, чтобы подождал. Дорога вниз оказалась полегче, чем наверх. Джулиан дожидался у края зарослей; весь в нетерпении.

Я бросила последний взгляд на курган. Не выше, чем показался вначале. Старый дуб, росший рядом, почти полностью покрывал его своей кроной.

– Идем, идем, – торопил Джулиан и, не дожидаясь меня, широким шагом двинулся по тропе в чащу.

Уже вечером, собираясь принять ванну, я обнаружила крошечную салатовую бабочку, запутавшуюся в складках моей длинной юбки.

– Куда же ты залезла, – пробормотала я, отпуская ее на свободу и следя, как она, трепеща крылышками, летит внутрь дома.

Глава 11

Эштон

Том – потрясающий продюсер, настоящий новатор. Соображает что надо. Не просто контролирует группу, но и альбом оформит – пальчики оближешь. Один из первых собрал мобильную студию. С ней уже совершенно без надобности переться в Лондон и искать стационарную точку. Студия сама к тебе прикатит на колесах. Том выпотрошил старый фургон службы доставки и начинил его аппаратурой: усилители, звукозаписывающие деки, ленточные магнитофоны, проигрыватели. По последнему слову тогдашней техники. У Ричарда Брэнсона была такая же. Он как раз купил Шиптон-Мэнор и начал устраивать там то, что потом превратилось в студию Virgin Records. Но идея-то наша, у Тома подглядел.

Сегодня, ясное дело, мобильная студия у каждого при себе: планшет, айфон или еще какой гаджет. Но тогда музыкант, как каторжник к ядру, был привязан к студии – если не повезет работать с таким гением, как Том, который доставит в Гемпшир всю кухню. И слава богу, что нам повезло, потому как иначе не было бы альбома «Уайлдинг-холл», вообще ничего не осталось бы из сыгранного тем летом.

Понимаете, изначально планировалось записать сырой рабочий материал. Том просто прикололся: он только-только нафаршировал свой фургон и хотел его испробовать. Ну и похвастаться тоже, не без этого. Устроить нам всем тест-драйв на колесах. То есть записывались-то мы не совсем на колесах. В дороге не размахнешься, фургон жрет галлон за десять миль.

Не помню, чья была идея устроить запись на улице. Джонно? Там еще как раз оказался Билли Томас со своей камерой, так что, может, он и предложил. Но вышло потрясающе. Мы вытащили все инструменты в сад, если его можно так называть. Там все напрочь заросло: повсюду буйное цветение, розы карабкаются по стенам, деревьев не видно за глицинией, желтая примула ковром. Лесли все дивилась, что цветы не по сезону, хотя вид был чудесный. В воздухе аромат роз и гашиша – Джулиан распотрошил свою волшебную шкатулку. Трава по щиколотку, над ней пляшут бабочки и кузнечики. Птички туда-сюда порхают, а в небесах кружит дежурный ястреб. Рай, да и только.

Там мы и расположились, в самом сердце английской сельской глубинки. Том зарулил на грузовике прямо в сад, протянул по траве кабели, подключился к электросети в особняке и обеспечил нас розетками и микрофонами.

Не помню, откуда взялся Билли, но он нам здорово помог с оборудованием. Мы еще смеялись, что пора его назначить штатным механиком. Я не сразу сообразил, что у него есть камера.

Качество, конечно, не всегда дотягивало до уровня стационарной студии. Но, повторюсь, мы рассчитывали к концу лета сделать профессиональный мастеринг. А пока просто кайфовали, устроили передвижке Тома пробный забег. На записи слышно, что мы на воздухе: ветер шуршит в высокой траве, пчелки жужжат, чирикают корольки… Разок даже самолет над нами пролетел, тоже отметился.

Могло бы ничего не получиться, но вышло совсем наоборот. Всё живьем, в основном с первого подхода. «Распростертое утро» Джулиан все же продублировал. Уж такой он перфекционист.

По-любому отличный выдался денек. Погода, настроение. Новый материал не успел приесться, и мы не могли наиграться.

Том был в ударе, он тем летом прогремел с «Девчонкой про запас» от Bullfrogs. Всего один классный хит, и они сразу взлетели. Брякнул нам с утра и велел дома сидеть, ждать сюрприза. И не обманул: сюрприз еще тот вышел.

Лесли

Волшебный был день. Я курнула с Джулианом, и тут Джонно заявился с новостью:

– Том звонил. Сказал, через пару часов приедет с сюрпризом. Джулиан, тебя особо касается, не смойся. Проследи за ним, Лес.

Джонно побежал сообщать остальным, а я повернулась к Джулиану:

– Какой сюрприз, как думаешь?

Он пожал плечами:

– Наркота?

Я только засмеялась. От Тома наркоты ни в жизнь не дождешься. Хоть миллион лет жди. Он и сам мог курнуть, и я точно знаю, что однажды он закинулся кислотой, потому что дело при мне было. Но чего покрепче Том не допускал, слишком боялся возможного скандала. В фолк-тусовке особенных проблем с наркотиками нет, разве что в Шотландии. Глазго – место суровое, там карьеры рушились только так. Пара затяжек – и загремишь на год за решетку. В те дни Том только начинал как продюсер и просто не мог себе позволить потерять музыканта, особенно после трагедии с Арианной. Нам всем этого надолго хватило, чтобы не рыпаться.

Так что Джулиан скорее выдавал желаемое за действительное. У него был свой запас гашиша в эмалированной серебряной шкатулочке размером с ладонь. Прелестная вещица, будто прямиком из средневекового замка, – понятия не имею, где он ее раздобыл. Внутри Джулиан прятал камушек гаша и отколупывал от него кусочки перочинным ножиком. Крышку шкатулки украшал потрясающий узор: деревце с тщательно выписанной листвой – множество крохотных дубовых листочков, зеленых, желтых и золотых, на золотистых веточках толщиной с травинку, а сквозь них проглядывает пронзительно-голубое небо.

Но что самое замечательное, среди ветвей примостилась малюсенькая, с ноготок мизинца, птичка. Каждое перышко отблескивает изумрудными, рубиновыми и золотыми крапинками; крошечный золотой клювик и сапфировые глазки.

То есть только один глазик: голова повернута набок. Но зрачок сделан из настоящего сапфира, тут я уверена. Когда глаз ловил луч света, птичка как будто подмигивала.

Стоила эта коробочка, должно быть, больше, чем мы всем скопом зарабатывали за год. Сколько я ни спрашивала у Джулиана, откуда у него такое сокровище, он уклонялся от ответа. Только однажды обмолвился:

– Кто-то подарил. – А когда я стала допытываться, кто именно, заявил: – Не помню.

Будто можно забыть, от кого получил такой подарок. Потом он как-то ляпнул, что шкатулка досталась ему по наследству. По случаю я поинтересовалась у его матери, но та только вылупилась на меня:

– Ювелирная шкатулка? Я бы наверняка знала. Да и откуда бы такое наследство?

Эштон

Помню ту коробочку. Он в ней дурь держал. Таблетки, травку, что там у него водилось. Я даже в Интернете однажды глянул по приколу. Такие эмали датируют четырнадцатым веком. Думаю, он ее откопал в Уайлдинг-холле и прикарманил.

Мы там, бывало, шутили про зарытые клады, Грааль и Экскалибур. Но всерьез искать не пытались. Пару раз мы с Джонно сунулись в старое крыло. Там был потайной ход на следующий этаж – видимо, убежище католических священников времен гонений. Мы его обнаружили случайно, когда пытались вытащить наружу шкаф в одной из спален. В этот крысиный лаз, пожалуй, дет двести никто не совался. Пришлось минут десять топать в полной темноте: фонарик-то у нас был, но батарейки быстро сели. Джонно застремался, и мы повернули назад. Я хотел идти дальше, но он дико боялся заблудиться во мраке.

Потом я пару раз пытался отыскать тот коридор, но ничего не вышло. Не мог вспомнить, из какой спальни он ведет. Каждую проверил, но ни одна не подходила.

Джонно

Сперва я сообщил Лес и Джулиану, потом всем остальным. Никто не знал, что у Тома на уме, но когда Джулиан вытащил свою табакерку, гадать перестали. Уилл сварганил завтрак, и мы все вместе уселись за большой кухонный стол. Редкий случай: обычно мы ели порознь. Но в тот день было весело. Шутили, смеялись. Открыли окно, и солнце согрело каменный пол. Я всегда босиком бегал, так что хорошо помню.

Помню и как передвижная студия приехала. «Форд-транзит», вроде фургона молочника. Оттуда выпрыгнул Том, а за ним этот юноша. Крепкий такой, коренастый, румяный, в рабочем прикиде: спецовка и парусиновые штаны.

«Ах ты, сладкий», – подумал я. Помоложе меня, лет шестнадцать. Оказалось, внук Сайласа Томаса. Том позвал его таскать багаж и аппаратуру. Повезло, что паренек подвернулся ему под руку. И мне повезло, хотя по совсем другой причине.

Билли Томас, фотограф

Сайлас Томас мне дедушка. У родителей ферма по соседству. Вообще-то теперь, когда дед умер, оба хозяйства объединились. Я там больше не живу, но у нас с партнером домик неподалеку, ездим иногда к мамуле в гости. Отец десять уж лет как помер. А когда Сайлас – не помню точно. Я об те поры сбежал из дому. Может, лет пять-шесть спустя? Или еще раньше. Мне бы запомнить, я тогда очень горевал. Но забыл.

Дед мне и сказал о хиппи в Уайлдинг-холле, которым подрядился возить продукты. Насколько помню, он против них ничего не имел, даже симпатизировал. Считал их безобидными. Единственное, чего опасался, что паренек из тамошних жильцов повадился в одиночку шастать по лесу до самого холма. Курган – вот как дед его называл. Так в Ирландии говорят. Дедова мамаша ирландка была, а потом вышла замуж за моего прадеда и переехала сюда в восемнадцатом веке, и словечко с собой привезла.

Во всяком случае, так дедушка рассказывал. Суеверным был, как и все местные. Детей в лес не пускали, особенно в сторону кургана. Если кто из ребят и отваживался, то только тайком от всех. А Джулиан Блейк на сам курган поднимался.