Помоги проекту - поделись книгой:
Уайлдинг-холл напоминает ностальгический сон или машину времени.
В прихожей куртки и резиновые сапоги, грязные кроссовки, пара пестрых свитеров с узором фэр-айл[12] и причудливых бархатных накидок. А вон на полу валяется крикетная бита. Далее коридор с выбеленными стенами, увешанными старинными фотографиями призовых хряков и давно почивших родичей; каменный пол застлан соломой, как и сотни лет назад. Попадаем в кухню, где двадцатый век наконец вступает в свои права – водопровод, газовая плита, холодильник, – но еще робко и не везде.
– Сердце Уайлдинг-холла бьется там, – показывает дорогу Уилл Фогерти, скрипач и признанный музыковед.
Несколько каменных ступеней, истертых подошвами за сотни лет, ведут вниз.
– Осторожно! – несколько запоздало предупреждает Уилл, поскольку я уже успела стукнуться макушкой о деревянную притолоку.
Теперь понятно, что контакт с пульсирующим сердцем Уайлдинг-холла ни для кого не проходит бесследно, даже – или в особенности – для членов группы Wind-hollow Faire. Но нынешним идиллическим летним утром трудно вообразить более прекрасное место, нежели особняк XIV века с позднейшими викторианскими пристройками и современным оборудованием в репетиционном заде, где Windhollow разместили свои музыкальные инструменты и акустическую аппаратуру. Обои с индийским узором, турецкие ковры и медный кальян соседствуют здесь со стереосистемой и еще не вышедшим в широкую продажу свежим диском «Что-нибудь / Хоть что-нибудь?» Тодда Рандгрена.
– Мы без конца его слушаем, – говорит Уилл, ероша копну каштановых волос. – Блестящая работа.
Высокие окна пронизывают косые лучи солнечного света. Сладковатый запах восковой мастики смешивается с ароматом каннабиса и дымком черных сигарет «Собрание», которые курит кто-то из участников группы.
Уилл перешагивает через кучу индейских одеял, из-под которых высовывается голова Джулиана Блейка. Он ожесточенно трет глаза и щурится на нас, скорее напоминая Соню из «Алисы в Стране чудес», чем восемнадцатилетнего гитарного гения, написавшего большинство песен готовящегося к выходу альбома.
– О, приветик, – здоровается Джулиан и зевает. – Уже утро? Или сегодня еще вчера?
Обстановка кругом такая, будто коммуна хиппи оккупировала лабиринты Хэмптон-Корта…
Патриция Кеньон
Джулиан сразу показался мне странноватым. Я его видела разок, когда Windhol-low играли в крубе Marquee, и он произвел на меня изрядное впечатление. Очень высокий, очень красивый, с тонкими чертами лица. Его мог бы сыграть молодой Джереми Айронс. Струны он перебирал пальцами, а не медиатором, что для гитариста несколько необычно, во всяком случае в роке.
Да еще настройка такая чудная. Он самоучка, и когда его слышишь, остается впечатление, что играет он скорее по слуху.
В то утро в Уайлдинг-холле он будто мысленно витал в облаках. Эти ужасные псевдорусские сигареты курил именно он, причем одну за другой; весь дом ими провонял. Пальцы желтые, то есть по-настоящему желтушно-желтые, и такие длинные, что казались огромными паучьими лапками, вцепившимися в индейское одеяло.
Он не выглядел только что проснувшимся. Он выглядел… ненормальным. Глаза неестественно расширены. Увидев меня, рассмеялся и встряхнул головой, а потом уставился мне в глаза, будто ждал, что я оценю его шутку.
Но он ведь ни слова не сказал! Мне стало не по себе. Вспомнила Сида Барретта и подумала: «Ну блин, еще один гребаный торчок». Я поздоровалась, а он снова засмеялся и свалил, завернувшись в одно из индейских одеял, точно король Аир на пустоши. Уилл направился следом – готовить чай.
Оставшись одна, я осмотрелась. На полу рядом с разворошенным гнездом Джулиана из одеял валялась «Алиса в Стране чудес», открытая на «Безумном чаепитии»:
«Алиса с любопытством выглядывала из-за его плеча.
– Какие смешные часы! – заметила она. – Они показывают число, а не час!
– А что тут такого? – пробормотал Болванщик. – Разве твои часы показывают год?
– Конечно, нет, – отвечала с готовностью Алиса. – Ведь год тянется очень долго!
– Ну и у
Алиса растерялась. В словах Болванщика как будто не было смысла, хоть каждое слово в отдельности и было понятно.
– Я не совсем вас понимаю, – сказала она учтиво.
– Соня опять спит, – заметил Болванщик и плеснул ей на нос горячего чаю»[13].
Из груды одеял беспорядочно торчали еще несколько книг размером не больше блокнота «Молескин», за которые я их сперва и приняла. Я огляделась – никого. Опустилась на колени и сунулась в книжки.
Это были никакие не блокноты, а весьма древние фолианты в кожаных переплетах. Одна, из веленевой бумаги, написана на староанглийском. Другая на латыни.
Мне стало интересно, но и немножко боязно. В универе я изучала классическую литературу и знала, что это за книжки: про магию. Староанглийская оказалась гримуаром, сборником заклинаний. Из нее выпал клочок бумаги, исписанный шариковой ручкой. Почерк Джулиана, сообразила без подсказок. Паучьи лапки – паучий почерк.
Сначала я решила, что он скопировал заклинание. Позже, когда прослушала альбом, поняла, что это старая баллада Томаса Кэмпиона – песня в виде заклинания, написанная в пятнадцатом веке.
Тут послышались голоса, я бросила книгу и вскочила. В дверях, однако, никто не появился, и когда я прислушалась, стало ясно, что все музыканты вместе с Томом болтают на кухне. Он вроде собирался обсудить с ребятами студийное время.
Прикинув свои шансы, я решила воспользоваться моментом и ознакомиться с обстановкой без свидетелей, чтобы никто мне не указывал, куда можно смотреть, а куда нельзя. Вот почему, приглашая в гости журналиста, хозяевам следует быть осторожнее.
Зал, в котором они репетировали, находился в одном из относительно новых крыльев усадьбы восемнадцатого века, пристроенных уже в Викторианскую эпоху. Том рассказывал, что изначально особняк был тюдоровский, а некоторые стены и того старше, чуть ли не четырнадцатого века.
Короче, я пустилась в разведку. Спальни находились в новом крыле и были вне досягаемости. Но одна из дверей репетиционного зала вела в коридор, куда я и юркнула.
Размеры здания меня поразили. Снаружи никогда не догадаешься, насколько оно огромное. Изначально здесь, видимо, стоял рыцарский замок, и сразу было видно, где начинаются старые стены, потому что дерево и штукатурка уступали место каменной кладке «лесенкой» с массивными дубовыми перекрытиями.
Я шагала по сужающемуся коридору. Окна с витражами в ромбик из чудесного цветного стекла, которое расщепляло свет и бликовало на стены радугой. Большинство покоробившихся от времени тяжелых дверей с дубовыми панелями в железной окантовке не поддавалось моему хилому нажиму. Хотя я, понятное дело, пыталась их открыть – ну а кто устоял бы? За теми, которые все-таки распахнулись, скрывались затхлые кладовые со старым хламом. Копаться в нем я не решилась.
Наконец я уперлась в каменную лестницу, ведущую на следующий этаж. Там было так темно, что пришлось продвигаться полуощупью, держась за стену. На расстоянии вытянутой руки я уже ничего не видела, а проход так сузился, что я задевала плечами каменную кладку. Будто в гробу переворачивалась.
Я забыла взять часы и совсем потеряла ощущение времени. И все-таки добралась до конца лестницы, очутившись на площадке. Одна из дверей была открыта, и оттуда струились солнечные лучи. Глаза отвыкли от света, я непроизвольно зажмурилась.
За дверью оказалась библиотека, старая-престарая. Книги полагается беречь от света, но это помещение строилось по меньшей мере пять сотен лет назад, когда для чтения требовался естественный свет. Если, конечно, человек был грамотный и вообще умел читать.
Такой красотищи я никогда не видела. Стены темного дуба с узорчатыми филенками, резные книжные полки ручной работы. Витражные стекла в свинцовых переплетах, к которым снаружи приникла зелень листвы, так что отраженный свет, казалось, шел из лесной чащи. Одно из окон, видимо, разбилось – пол покрывали ивовые и березовые листья.
Еще там был камин – такой огромный, что в него можно было войти не пригибаясь, – с горкой серого пепла примерно по колено. Тянуло дымком, а когда я протянула ладонь над пеплом, почувствовала тепло. Здесь недавно что-то жгли.
Стены оказались «с секретом». С первого взгляда я различила лишь узор с имитацией складок ткани – такой часто попадается в роскошных старинных поместьях. Но, приглядевшись, заметила россыпь переплетающихся птичьих перьев, буквально тысячи. Только не крупных павлиньих, а крошечных, с ноготок. Потрясающе тонкая резьба: можно было различить каждый волосок перышка, а дерево такое гладкое, точно шелк.
Полки тоже украшала резьба: повторяющийся орнамент из веток и листьев, меж которыми то и дело высовывалась мелкая пташка наподобие воробья. Приходилось как следует приглядеться, чтобы заметить птичку, уж очень она была маленькая и уж очень прихотливо спрятана посреди элементов орнамента. Полки оказались полупустыми, но несколько сотен книг набралось бы. Стояли они вроде бы в беспорядке, но какая-то система все же угадывалась. Казалось, книгами пользуется один-единственный человек, тот, кто всегда может с легкостью отыскать нужный экземпляр.
Книги громоздились и на столе у окна, причем язык я не сумела опознать. Может, арабский? Не помню, давно дело было. И еще один гримуар, по формату не больше ладони. В отличном состоянии; переплет мягкой кожи. Страницы на ощупь плотные, новые, краска совсем не выцвела: буквы четкие и черные, а не бурые, как во всех древних фолиантах.
И все-таки книга была очень старая. Я не эксперт, но с уверенностью скажу, что написали ее примерно в то время, когда строилось это крыло. Открыв ее, я почувствовала запах свежей печати. Поискала на титульном листе дату издания или имя автора, но не нашла.
Между страниц лежала закладка: свежий листик березы, сорванный не больше суток назад, еще зеленый. А под листком – обрывок манускрипта, такого древнего, что он чуть не раскрошился, когда я его взяла в руки. При мне всегда блокнот наготове, я ведь журналист, так что я резво скопировала текст букву за буквой. Думаю, записала довольно точно.
Только это я и успела записать, когда услышала позади шум. Я резко крутанулась, но в дверях никого не было. А когда повернулась обратно, в другом конце библиотеки стояла старуха – как я поначалу решила – и смотрела на меня. Седая, ростом едва ли с меня, совсем хрупкая. Пригляделась – никакая не старуха, все дело в игре солнечного луча, струящегося из окна прямо над ней и высветлившего волосы.
Потом я поняла, что волосы у нее и правда очень светлые, точно серебро, довольно растрепанные, реют облаком над плечами. Ает ей было всего четырнадцать-пятнадцать. Прямое белое одеяние чуть за колено, нечто вроде рясы или хипповых хламид, за которыми девчонки охотятся на Портобелло-роуд. А еще – странные желто-чайные глаза. Она шагнула ко мне и замерла удивленно, будто ожидала увидеть кого-то другого.
– Ты что здесь делаешь?
Я подпрыгнула: голос явно мужской. И раздался он не от окна, а от двери, в которой стоял, сверля меня взглядом, Джулиан. Я не разобрала, злился он или просто смутился.
– Ничего, – ответила я и снова повернулась к хипповой девице.
Но она исчезла.
Том
Неплохую статью она сочинила тогда для NME. Даже отличную. К сожалению, у нас в те дни забот накатило выше головы. Альбом надо было выпустить в срок, и маршрут тура расписали по дням – выступления в Лондоне и Брайтоне. Я уже почти договорился о концертах в Штатах под праздники. Последние месяцы ходили всякие слухи, а статья их изрядно утихомирила, разложив все по полочкам. А ведь при желании Патриция могла нам и насолить.
Но не в ее правилах ставить кому-нибудь палки в колеса. Она отличный журналист, одна из лучших. И заслуживает тех похвал, которыми ее осыпают. Оглядываясь назад, я вовсе не жалею, что пустил ее в дом, хотя сначала идея мне совсем не понравилась. Можно сказать, впоследствии она стала для нас ценным свидетелем защиты.
Патриция Кеньон
Потом я подумала, что это его подружка, которую он подцепил в пабе. Я с ней больше не встречалась и фотографий не видела – кроме той, что на обложке альбома. Но, судя по описанию, больше некому. Что скажете?
Глава 9
Лесли
Джулиан очень интересовался черной магией. То есть, конечно, он таких слов никогда не говорил. Но всерьез заигрывал со всякими темными силами. «Магика» с «к» на конце, как в идиотских трактатах Алистера Кроули. Сплошные понты и выпендреж. В основном так называемая «магика» Кроули служила только одной цели: трахнуть как можно больше баб. Тот еще был проходимец. Если вы способны на полном серьезе читать такую лабуду, примите мое восхищение.
Джулиан не из того теста. Его интересовал феномен времени. Больше гитары он любил только одну вещь: свои наручные часы с кучей циферблатов и стрелок. Постоянно с ними возился, заводил, перемещал стрелочки вперед-назад и смотрел, как они двигаются. Прямо как маленький. Думаю, он и вправду воображал, будто может управлять временем.
Или нет, скорее, считал, что существуют разные ипостаси времени, что можно перешагнуть из нашего обычного времени в другое измерение. Как Рип Ван Винкль. Джулиан обожал такие сказки. В поисках подобных сюжетов он, наверное, перерыл все книги на полках в Уайлдинг-холле. Еще раньше он попросил Уилла поискать в архивах баллады про такие штуки. Уилл не особенно преуспел, и Джулиан сочинил собственную. Отсюда и его версия песни Кэмпиона.
Заклинание – вот что он на самом деле пытался создать. Сам он не признавался, но мне и без того ясно. Однажды я постучалась, он не отвечал. Я вошла без приглашения. Джулиан меня даже не заметил. Стоял в середине комнаты с закрытыми глазами, бормотал. Я с ним заговорила, даже дотронулась до него – никакой реакции. И так несколько минут.
Когда он наконец очнулся и открыл глаза, зрачки были расширены – но не так, как бывает у нормальных людей, а скорее по-совиному. Мгновение черные круги занимали чуть ли не всю радужку, а потом резко сузились до двух крошечных точек.
Увидев такое в первый раз, я едва не свихнулась со страху. Завопила, схватила его, начала трясти – ощущение было такое, будто тянешь покрывало с рояля. Его руки словно просачивались между пальцев.
А дальше он просто сполз вниз и распластался на полу, как пустая оболочка без костей. Я даже решила, что ему конец. Но тут он замигал и вроде как сфокусировал взгляд. Увидел меня. И начал орать, что я все испортила: у него почти получилось, а из-за меня все пошло псу под хвост – уж не знаю, какое-такое «все» я ему испортила.
И такое случалось, погодите-ка… Раза три или четыре. Во всяком случае, про эти разы я точно знаю, потому что сама видела Джулиана таким в комнате или когда случайно набредала на него в лесу.
Вряд ли дело в наркотиках. Разумеется, такое объяснение напрашивается само собой. Но я навидалась ребят, упоротых героином или еще чем, а тут было совсем другое. Глаза у Джулиана – я в жизни таких глаз ни у кого не видела.
Ну да, дело в ней. Никаких сомнений.
Уилл
Колядок про королька существует, наверное, сотни. Разные слова, разные мелодии. Одному богу известно, где Джулиан взял свою. В Сесил-Шарп-Хаус он не бывал, насколько мне известно.
И никогда не спрашивал, что я там нашел, и никак меня не поддерживал в моих изысканиях. От остальных я и не ждал благодарности за мою работу, тем более в архивах. А вот у Джулиана как раз можно было бы предположить интерес к таким вещам. Но он об этом даже не заикался. А когда я спрашивал его, откуда он выкопал ту или иную песню и почему выбрал ту или иную аранжировку, он только пожимал плечами или отмахивался: забыл, мол.
Его версия корольковой колядки звучала так:
Несколько кровожадно, поварварски. Не поверите, насколько это типично для древнего народного творчества. Конечно, мне было очень любопытно, где он взял такой вариант. Я знал, что в особняке есть библиотека и что Джулиан там промышляет. В тюдоровском крыле, он мне сам говорил:
– Запросто найдешь. Идешь в старую часть дома: сначала по длинному коридору с окнами, потом один продет вверх по каменной лестнице. По-моему, ступени постарше остальной постройки, чуть ди не времен норманнов. Поднимешься – и сразу справа библиотека. Не промахнешься.
Знаменательное напутствие. Я не просто промахнулся, а заблудился напрочь, причем так, что уже не чаял найти обратную дорогу. Коридор с окнами – тут никаких проблем. Живописная старина, ромбовидные стекла, снаружи мелькает сад.
Но потом я, видимо, свернул не в ту сторону. Иду-иду, но никаких признаков каменной лестницы не видно. Только старые кладовые и запертые двери, взломать которые мне не удалось. Да еще темнотища: окна если и попадались, то крохотные, под самым потолком, глубоко утопленные в стены; можно было разглядеть разве что заплатки голубого неба. Стекла, видимо, разбились, или их отродясь там не водилось. Пожалуй, изначальная кладка была даже старше, чем предполагал Джулиан.
Вдобавок там оказалось куда холоднее, чем в остальном Уайлдинг-холле. Центрального отопления там, разумеется, нигде нет – попробуй обогрей такую махину, – но в той части, где мы жили, солнца хватало. Ведь был самый разгар лета.
А здесь скорее стояла осень, если не ранняя зима. Я увидел пар от своего дыхания и всерьез испугался.
И дерево тут так странно пахло – балки поперек потолка, обшитые дубовыми панелями стены, даже мебель, кругом сплошное дерево, так что душок был крепкий. Не похожий на лак или восковую мастику: неприятный такой, сладковатый и с гнильцой. Как из вазы с цветами, когда вода пойдет мутью и зеленью. Даже сейчас противно вспоминать.
Некоторые двери удавалось открыть. Я искал лестницу или другой коридор, но попадались лишь почти пустые спальни с кроватными нишами, все серые от паутины, будто присыпанные пеплом.
Под конец я просто сдался. Решил повернуть назад и пройти тем же путем.
И сразу потерялся. Все выглядело иначе: окна стали уже и вытянулись кверху, небо снаружи потемнело. Я даже видел звезды. Дико звучит, но так оно и было.
Тут мне стало совсем жутко. Откуда-то появились боковые коридоры, которые раньше, когда я искал лестницу, не попадались. Я остановился и прислушался: ни звука. Никаких голосов. Ни скрипов и шорохов, обычных для старого дома. Меня накрыл иррациональный страх, что я не найду обратную дорогу. Стоило повернуть за угол – впереди открывались два-три новых коридора.
Тут мне вспомнилось прочитанное о лабиринте Хэмптон-Корта: чтобы найти выход, надо постоянно вести ладонью по стене. Волосы у меня были стянуты шелковой банданой, чтобы не падали на глаза; Нэнси подарила на день рождения. Я ее снял и привязал к ручке двери. Если снова окажусь в том же месте, хотя бы пойму, что хожу кругами. Прикинул предпочтительное направление, прижал ладонь к стене и пошел вперед.
Если бы я не вел рукой по стене, я бы вообще не заметил проход. Щель – такая узкая, что кто-нибудь покрупнее меня и не протиснулся бы, – вела к каменной лестнице.
Низкий потолок, легко можно рукой достать. Крутые каменные ступени, чуть вогнутые к центру, стоптанные за века. Должно быть, здесь проходили сотни, даже тысячи людей. Но последний раз нога человека тут ступала очень давно, если не считать нас с Джулианом и остальных участников Windhollow.
Откуда-то сочилось слабое призрачное сияние, хотя ни окон, ни ламп я там не обнаружил. Как будто свет шел прямо из стен. Я почти ползком продвигался вверх, боясь оступиться и сломать шею. Стены угрожающе сдвигались, ледяной воздух обжигал горло. И какой-то могильный глинистый запах со слабым оттенком гниющей древесины.
И мертвая тишина. Я даже остановился и топнул изо всей силы по ступеньке – лишь слабый отзвук, как будто сухой лист упал.
«Хренов Джулиан», – подумал я, подозревая его злую шутку. Может, он решил меня осадить, научить уму-разуму. Минут через пять я опять остановился перевести дух и обернулся.
Вот этого не надо было делать.
Лестница позади уходила вниз бесконечной спиралью, постепенно погружаясь в темноту, пока вовсе не терялась из виду. Во рту пересохло; пришлось уцепиться за стену, чтобы не упасть.
Не мог я подняться на такую высоту, да и здание не могло быть таким высоким или простираться так далеко вглубь.
Но когда я повернулся – а сердце колотилось как бешеное, – вверх тоже тянулись бессчетные ступени, теряясь в бесконечности. Если пойду дальше, впереди только непроглядная тьма. Если поверну назад, меня поглотит черная спираль, уходящая в невообразимую бездну.
Я замер. Не мог двинуться, боялся потерять сознание. Ступени были слишком узкие, чтобы присесть, поэтому я прислонился к стене и попытался успокоиться, считая до ста в обратном порядке.
Досчитал почти до полусотни, когда услышал тот звук. Голос. Очень слабый; пришлось затаить дыхание, чтобы убедиться, что мне не примерещилось. Тот самый голос, который я слышал в ту ночь, когда приезжала Нэнси и мы держались за руки в темноте. Слов не разобрать.
Поделиться книгой: