Помоги проекту - поделись книгой:
Джон
Никто нам головы не дурил. Мне, во всяком случае. И уж точно Нэнси тут ни при чем. Пусть Том до сих пор не может ей простить, что она заявилась в те выходные, но какая тут связь с дальнейшими событиями?
На самом же деле тогда в атмосфере действительно что-то витало. Точно вам говорю. В те дни все вдруг стало по-другому. И не только в Уайлдинг-холле. Везде. Это ощущалось как запах или как солнечный луч, чудом пробившийся сквозь чащу. Воздух словно стал золотым. Да он и был золотым. Как в сказке, когда может случиться все что угодно.
А Уайлдинг-холл сгущал эту позолоту. Служил как бы линзой: пропускаешь через нее свет, обычный солнечный свет, а линза собирает его и усиливает, и получается огонь.
Была у нас там одна игра, которой мы забавлялись вечерами после удачного дня, слегка курнув – Джулиан добыл отличной дури у чувака в Нотинг-Хилле. Короче, мы брались за руки и закрывали глаза. Потом молча разжимали руки и по очереди открывали глаза. Опять-таки в полном молчании. Мы надеялись, что – мало ли, ну а вдруг! – если провести ритуал в правильное время, в правильном месте и с правильными людьми, нам повезет: откроем глаза – и мы куда-то перенеслись.
Не знаю куда. Туда, где никогда не были. В невообразимое место. Только ни разу не сработало. Во всяком случае, у меня. Видимо, я был недостаточно накуренный. Иногда даже жалею.
Уилл
Знаете, по-моему, Джулиан и Нэнси были как канарейки в угольной шахте. Они отличались особой чувствительностью – не по части эмоций, хотя и это тоже, но в телепатическом смысле: ощущали то, о чем остальные не имели и представления. Таких иногда называют экстрасенсами – правда, этот термин тоже не очень подходит. Джулиан воспринимал малейшие признаки напряженности в отношениях между участниками группы, особенно после нашего переселения в Уайлдинг-холл.
Сознательно или нет, но мы пытались поддерживать эмоциональный баланс, и я по-прежнему считаю, что Том мудро поступил, отправив нас в ссылку на три летних месяца. Увы, его добрые намерения обернулись реальным кошмаром.
Но тогда мы ни о чем не подозревали. Винить некого, и уж наверняка Нэнси тут ни при чем. В ней от природы заложено… не знаю, как это назвать. Она сильнее, стабильнее Джулиана. И если сравнивать их с канарейками в шахте, то Нэнси наверняка первой почуяла опасность. Только она слишком быстро свалила, провела в усадьбе всего одни выходные.
Джулиан терпел гораздо дольше. Народ забывает, что горняки берут канареек в забой не только в качестве индикатора ядовитых испарений. Канарейки ведь еще и прекрасно поют, даже в полной темноте.
Лесли
Ее внезапно охватило какое-то оцепенение. Я в этот момент как раз на нее глядела. Когда дед подвез ее к нашему дому, парни рванулись разгружать грузовик, а я двинула к Нэнси. Мы с ней раньше пару раз встречались и нашли общий язык, а мне как раз не хватало женского общества. Полмесяца в глуши в сугубо мужской компании кого угодно доведут до ручки.
Я уже предвкушала сплетни, шутки-хохмы, свежие лондонские новости. Она спрыгнула с подножки, огляделась с улыбкой – день был прекрасный, да и все лето выдалось солнечное, дождей не припомню. Стояла с блаженным видом горожанки, наконец-то вырвавшейся на природу.
И вдруг ка-ак завопит! Жуткий крик, створаживающий кровь в жидах – подходящее выражение. Как будто ей в грудь кинжал вонзили. Я от неожиданности аж подпрыгнула и чуть не бросилась бежать, вот до чего перепугалась. А Нэнси так и застыла, выпучив глаза, и вопила как резаная.
Она была как во сне. Видали человека, которому привиделся ночной кошмар? Не просто страшный сон, а именно кошмар, когда кажется, что все происходит наяву. Такие глаза, как у нее тогда, с того лета иногда бывают и у Уилла.
Нэнси была точь-в-точь лунатик. Но она не спала, да и с чего бы ей спать посреди бела дня. Она вполне себе бодрствовала, вот как я сейчас. Я подскочила к ней, завела в дом, усадила в гостиной. Уилл принес ей попить. Я держала ее за руки и бормотала всякие утешения – примерно как успокаивают испуганную лошадь.
Руки Нэнси жгли холодом. Так обжигает железо на морозе. Знаете, как дети зимой лижут металлические дверные ручки? Вот то же самое ощущение – ну то есть я-то руки ей не лизала, просто дотронулась.
И реально обожглась. Вот смотрите, эти белые отметины – здесь я прикоснулась к ней. Кожа пошла пузырями, и несколько дней болело до чертиков. А потом остались эти шрамы.
В общем, с припадком мы быстро справились. Уилл отвел ее наверх в свою комнату, уложил в постель, трахнул – и она снова в норме. Звукопроницаемость там тоже в норме, в одном конце дома чихнешь – в другом слыхать.
В честь приезда Нэнси устроили вечерину: до двух или трех ночи пели и плясали. Нэнси классно танцует. Как раз вышел диск «Предисловие к святому Доминику» Вана Моррисона, она его прихватила с собой, и мы снова и снова ставили «Джеки Уилсон говорит». Выход нового альбома тогда был целым событием. Купишь, заскочишь к кому-нибудь со стереосистемой, сразу друзья набегут, и в первый раз слушаете все вместе.
У нас и в Уайлдинг-холле были проигрыватели – у Джулиана, у Джона и, кажется, у Эштона. Стоили они тогда бешеных денег, да и альбомы тоже доставались недешево. Джон приволок свою вертушку вниз, в репетиционную, там мы и слушали все пластинки.
В тот вечер это был Ван Моррисон. Сексуальная музыка, и все круто отрывались. Гормоны прямо зашкаливали. Новое лицо всегда добавляет остроты ощущениям. Так вот и рождаются слухи об оргиях. Не знаю, кто пустил сплетню. Уж точно не я. Не иначе как Нэнси разболтала, вернувшись в Лондон. Я-то вообще молчала, рот на замок.
Нэнси
Никакой оргии. Все было очень невинно. Кончилось тем, что все накурились и улеглись на пол, рука в руке. Такая игра, в которую они играли в полной темноте среди ночи. Лежим, глаза закрыты, только дыхание слышно.
И тут кто-то затянул жуткую песню. Без слов, просто мелодия. Пыталась вспомнить ее потом – не смогла. Но и забыть не смогла. Честно. До сих пор иногда ее слышу, не могу вытеснить из головы. Показалось, что пел Джулиан, но он отпирался. Хотя тоже слышал.
Джон
Пел определенно мужчина – даже мальчик. Когда голос еще не сломался. У Джулиана тоже козлетон, но тут было явное мальчишеское сопрано. У меня аж шерсть на затылке дыбом встопорщилась. Слов я не разобрал.
Эштон
Да мы же накурились до одури, всего делов. Сначала сами играли и пели, потом Джон поставил альбом этого дебильного Вана Моррисона на повтор, он пилил и пилил без перерыва. Все уже валялись на полу в полном отрубе, и наконец проигрыватель выключили и собрались спать. А потом, говорят, кто-то начал петь. Скорее всего, Лесли стонала во сне. Такое случается. Короче, больше там никого не было, никаких… призраков или прочей хрени.
Ну да, я тоже вроде что-то слышал. Говорю же, Лесли это. Пусть и не очень похоже, но точно она. Определенно женский голос.
И уж никак не Нэнси. Ей медведь на ухо наступил.
Лесли
Вовсе я не пела, потому что не спала и тоже слышала. Подумала, что это Уилл – у него шикарный голос, почти контртенор, немного с вибринкой. И мелодия такая призрачная. Наподобие танца с рогами в Эбботе-Бромли[11]. Уилл такую старину уважает, так что кроме него некому. Но он отмахивается, не желает признаваться.
Джулиан тоже слышал. Я его на следующее утро специально спросила, помнит ли он пение. Мы завалились спать вместе, но без всякого секса. В ответ он промолчал, сделал вид, будто не услышал. Тогда-то у нас с ним все и закончилось. Да и начиналось ли?
Но что касается той ночи в репетиционной, меня вовсе не пение тревожило. Голос мы все слышали, сколько бы остальные ни отнекивались. А вот потом… Все валялись на полу, спали. Эштон уж точно дрых, даже похрапывал. И Уилл тоже.
Джулиан лежал рядом со мной. Он не спал, но притворялся спящим. Я пробежалась пальцами по его руке: даже не шевельнулся.
Мне стало жутко обидно. Если бы он меня напрочь отшил или мы рассобачились накануне, я бы еще поняла. А так… Он просто игнорировал меня, будто я пустое место. А я его обожала без памяти, просто до безумия, как бывает только в семнадцать. Аюбила до смерти. Но так, как любят сказку или прекрасную песню: то, к чему не прикоснешься.
Он лежал на полу рядом со мной, а с другой стороны от него – Нэнси. Меня вдруг охватила бешеная ревность, точно обухом по голове хватило: хочет переметнуться к ней! Вот почему он так равнодушен ко мне.
Я затаила дыхание, прислушалась: нет, ни шепотка, и вроде не обнимаются. Вообразила, как она его гладит, пока я не вижу, и чуть не спятила.
Ничего не слышно, тьма кромешная, всего пара недель после солнцестояния, так что в десять вечера еще было светло, и рассветало рано, но той ночью казалось, будто солнце никогда не встанет.
И вот дежу я, бедняжка, страдаю, вслушиваюсь в их дыхание и пытаюсь понять, пристает к нему Нэнси или нет.
Ни звука, ни скрипа. И вдруг Джулиан шепчет:
– Я тоже видел.
Бормотал во сне? Обращался ко мне? К себе самому?
Но тут я уловила, как Нэнси медленно-медленно пошевелилась – наверное, просто повернула голову к нему – и еле слышно прошептала:
– Знаю.
И всё. Я задержала дыхание, замерла – вдруг последует продолжение, – но больше ничего не услышала. Джулиана я даже не стала спрашивать. Как я уже говорила, на следующий день между нами все было кончено.
Сердце вдребезги, но надо было притворяться, что все в порядке: не хотелось показывать остальным, что меня так зацепило. Тогда все практиковали мимолетные романы. Во всяком случае, девчонки. Пыл, жар, любовь до гроба – а завтра едва знакомы.
В общем, так все и закончилось. Я не очень врубалась в ситуацию, но точно знала: что бы ни было у нас с Джулианом, теперь мы порознь. Понятия не имею, о чем они тогда говорили, Джулиан и Нэнси. И что они видели.
Глава 7
Нэнси
И вдруг я услышала то загадочное пение. По сей день не пойму, что это было. Не столько пение, сколько птичий щебет. Резкий протяжный звук, почти пронзительный, а дальше трели, и опять вверх. А потом какое-то порханье надо мной, как будто что-то бьется меж потолочных балок.
По правилам открывать глаза не полагалось, но я не сумела сдержаться. Когда услышала тот шелест, глаза сами собой открылись. Тянуло вскочить, вдруг это крысы шныряют – я бы ничуть не удивилась. Там в доме любая нечисть могла в стенах водиться: жуки, мыши, крысы, бог знает что еще.
И вот таращусь я в потолок и вдруг понимаю, что никакие это не крысы. Что бы там ни было, оно шуршало наверху, надо мной. В гостиной, где они репетировали, потолки очень высокие: казалось бы, акустика должна быть неважнецкая, но нет. Теперь я четко слышала, как о балки бьется птица, стремясь выбраться наружу.
Попыталась сесть, но Джулиан меня удержал, потянув за руку. Вслух он ничего не сказал, но я и так поняла, что он просит меня остаться рядом и наблюдать. Он будто настроился на мою частоту и транслировал мне безмолвный приказ.
Я снова уставилась вверх, но ровным счетом ничего не видела. Темно хоть глаз коли; даже темнее, чем с закрытыми глазами. Птица по-прежнему порхала туда-сюда; я слышала, как она бьется о балки и перекрытия потолка. Такие глухие шлепки, снова и снова.
Мне стало жутко. Птица так и колотилась о преграды, не собираясь сдаваться; не убилась бы, пытаясь освободиться. Ведь если она обессилеет и упадет, то свалится прямо на меня, и тогда вообще кошмар.
Хотя Джулиан продолжал меня держать, я поняла: надо отсюда выбираться. Хотела подняться, но с ужасом ощутила уже знакомое состояние. Ни шевельнуться, ни моргнуть, даже ни вздохнуть. А Джулиан, наоборот, дышал все чаще и чаще – словно его возбуждала обреченная птаха, мечущаяся под потолком.
Внезапно порханье под потолком прекратилось. Видимо, птица нашла выход: звука падения я не услышала. И снова то же пение, та самая призрачная мелодия, что и раньше.
Но теперь Джулиан начал ей подпевать. Совсем тихонько, я даже не различала слов. То ли он просто пел, то ли пытался наладить контакт с некими силами – будто вошел в транс. В пограничное состояние: и не присутствовал, и не отсутствовал. Этим я и зарабатываю на жизнь, но я-то тренировалась десятилетиями. И соблюдаю всяческие предосторожности, ибо дело весьма опасное.
А Джулиан вел себя как юнец, забавляющийся с электричеством. Когда суют шпильки в розетку или хватаются за изгородь под током, чтобы легонько тряхнуло. Сам того не понимая, он уцепился за оголенный провод, и сразу – пуф-ф. Может быть, и птица точно так же нашла выход. Но через минуту меня озарило: а вдруг она вовсе не искала выход? Вдруг она искала вход?
Глава 8
Уилл
Визит Нэнси ускорил развитие событий. Сексуальная и творческая энергия словно сгустилась и целиком сублимировалась в песнях. Я определенно был в лучшем положении, чем остальные, поскольку провел выходные с подружкой и точно знал, куда излилась моя сексуальная энергия.
Лес и Джулиан тогда как раз расстались. Не вполне в курсе деталей, но замечал, что в жизни Джулиана секс не играл такой существенной роли, как, скажем, в моей. Во всяком случае, до появления той девушки.
После тех выходных Лес совсем упала духом. Пыталась сделать вид, что у них с Джулианом ничего и не было и ей совершенно наплевать. Но каждый видел, как ей хреново.
Лес всегда держится наравне с парнями – такой у нее защитный механизм. В любой компании хорохорится, будто она самая главная. Забавно: такая крохотная пичужка, а ругается как сапожник и за воротник неслабо закладывает, словно готова любого перепить – что отчасти и правда.
Но в остальном она просто ставит барьер. Мы все много пережили в то лето; из такой переделки без потерь не выберешься. Мне вот, чтобы выжить, пришлось бросить пить. Эштон и раньше был упрямым задиристым козлом, а после Уайлдинг-холла только пуще озверел. В общем, каждый справляется по-своему.
Патриция Кеньон, журналист
Впервые я узнала о происшествии в Уайлдинг-холле от Нэнси О’Нил. Мы с ней давно знакомы. Близко не дружили, но вращались в одних и тех же кругах. Я только-только начала работать на NME, одна из первых женщин в рок-журналистике. В те дни в музыкальной прессе царили сплошные мужики, Ник Кент и прочие, поэтому мне, дабы не ударить в грязь лицом, частенько приходилось бухать и торчать наравне с парнями.
Так что девичники меня неизменно радовали. Однажды я попала на шикарную вечеринку в Marquee весьма бисексуального толка: парни с парнями, девицы с девицами и каждый с каждым. Мне тогда до каминг-аута было далеко – в свои двадцать я еще жила с родителями, – и меня даже напугала откровенность тамошней публики. У Нэнси ориентация была традиционной, вот я и выбрала ее в качестве прикрытия: мы могли изображать пару, и никому бы не пришло в голову, что я и в самом деле лесби.
Мы устроились в уголке с бутылкой шампусика, и за разговором я поинтересовалась, как у нее с Уиллом Фогерти. Надеялась, что они расстались. А Нэнси, если честно, казалась мне прелестной. Ой, прямо стихи получились, да? Вот я и подумала: если она бросит Уилла…
Ан нет. Пока еще нет, во всяком случае. И тут она принялась рассказывать мне о странных выходных, которые она провела в гемпширской глуши, в полуразрушенном поместье под названием Уайлдинг-холл. Как раз там Том Харинг запер всех участников группы Windhollow Faire и грозился не выпускать, пока они не родят новый альбом.
– Типа как запереть стадо обезьян с пишущими машинками в надежде заполучить шедевр Шекспира? – засмеялась я.
– Прекрати, Триша, тут все куда серьезнее… И очень странно.
Естественно, мне сразу захотелось вникнуть в тему глубже. Первый альбом Wind-hollow я уже слышала: он вышел в конце предыдущего года, его вовсю продвигал Джон Пил на «Радио-1» – Би-би-си, и в Rolling Stone вышла реклама на полстраницы, типа образцовый альбом электрофолка и все такое. Музыкальная пресса тогда была не особенно развита, в наши дни информационное покрытие было бы куда шире.
Конечно, вехой тот альбом не стал, в отличие от «Уайлдинг-холла». Но о группе заговорили. Так сказать, волна пошла. Я даже слышала их однажды в клубе UFO. По-моему, не слишком удачный для них зал, слишком большой, и публика сплошь под кислотой.
Я сразу загорелась желанием смотаться туда: в городе вся эта шумиха и хиппари в пончо только отвлекают. Другое дело, если удастся сгонять в Гемпшир и посидеть у них на репетиции; получится отличная статья для NME. Ага, как же.
– Можешь сразу выкинуть эту идею из своей смышленой головенки, – отрезала Нэнси. И пояснила: – Том и так взбесился, когда я туда завалилась. Он до меня дозвонился и пообещал по судам затаскать, если я кому-нибудь хоть словечко…
– Ерунда. Ты прекрасно знаешь, что он этого не сделает. И не сможет.
Нэнси задумалась, а потом покачала головой:
– Сможет, не сможет… Все равно не советую. У меня дурные предчувствия.
– Тем более надо ехать! Фолк-сцена, можно сказать, разваливается, и злободневная статья придется как нельзя кстати.
Но Нэнси уперлась. Не дала мне номер их телефона, не сказала даже, в какой деревне их искать. Теперь проще, достаточно погуглить, а тогда вариантов не было. Я поспрашивала вокруг, но никто толком ничего не знал. Кое-какие слухи ходили, но не станешь же колесить по английским проселкам, разыскивая музыкантов, залегших на дно в гемпширской глуши. К тому же там селились коммунами все кому не лень: анархисты, хиппи, луддиты, элитарии…
Отчаявшись, я позвонила Тому Харингу.
– Ни в коем разе! – гаркнул он и бросил трубку.
Я позвонила снова – тот же результат. Только с пятой попытки удалось с ним хотя бы членораздельно потолковать. Несколько дней я обхаживала его. Наконец он сдался.
– Мы подгоним статью под выход альбома, – ворковала я. – Представляешь, какая реклама!
– Но ты ведь оставишь за мной право отозвать текст, если он мне не понравится?
Тут уж возмутилась я:
– Да ни за что! А ты у группы-то спросил?
– Вообще-то спросил. После всех тех мерзостей, которые пресса вылила на Арианну, они вас как чумы боятся. Кроме того, у них сейчас самая деликатная фаза творческого процесса…
Надо же, творческий процесс! Экая чушь собачья. В общем, я прилипла как банный лист и все-таки его уломала.
– Послушай, Том, ты ж понимаешь, лучше худая слава, чем никакой. А я ведь настроена на позитив, – заверила я. – Меня восхищает их творческий процесс и вся группа в целом, особенно Джулиан Блейк. – Не тебя одну.
В конце концов Том сдался под моим натиском. Разрешил приехать, но только на один день и только в его сопровождении. И без ночевки: ни в доме, ни в деревне. Хотя последний пункт вызывал сомнения: там на двадцать миль вокруг не было другого жилья. Уайлдинг-холл находился в самой заднице мира.
Собраться с силами: Впечатляющее возрождение Windhollow Faire в сельской глуши
Поделиться книгой: