Крепкая подпись

— Не вертись, стой на месте, а то оболью!

Умывшись, богатыри уселись завтракать. Надежда Кондратьевна поставила на стол котелок с горячей пшенной кашей, бутылку с подсолнечным маслом, положила перед каждым по куску хлеба. Потом пили морковный чай, осторожно беря с блюдца слипшиеся конфеты-подушечки.

После чаепития комната опустела, точно по команде. Даже Лева с Гошей исчезли.

— Как быстро, — удивился гость. — Куда же они подевались?

— Лева с Гошей — гулять, — объяснил Емельянов-старший, — а все остальные — куда кому назначено. По очередям нужно стоять… за крупой, за хлебом… может, селедок достанут… Совсем плохо стали кормить временные правители!.. И еще одно дело… — Емельянов выразительно посмотрел на гостя. — Вы просили покупать все газеты, какие выходят в Петрограде… Ну, тут у нас все распределено до точности. Один покупает в Сестрорецке, другой в Тарховке, третий на Курорте или в Раздельной… Не все сразу, конечно, и не в одном месте… чтобы подозрительно не показалось.

Гость слушал Емельянова с озабоченным лицом.

— Понятно мне ваше беспокойство, — тихо сказал Емельянов. — Опасаетесь, как бы ребята промашки не сделали какой-нибудь… Не навели случаем на след?

Гость быстро взглянул на собеседника:

— Скажу вам, Николай Александрович, без утайки, — немного опасаюсь. Все-таки они дети. Могут проговориться случайно. Живет, мол, у нас человек… Вот и ниточка для сыщика…

— Что вам ответить на это? — волнуясь, заговорил Емельянов-старший. — Мы с женой большевики с пятого года… И детей воспитали как надо… Я не всякому взрослому столько доверю, будь он хоть и близкий человек. Вот Надя подтвердит. — Сидевшая за шитьем Надежда Кондратьевна молча кивнула головой. — Мы от них ничего не скрываем. При царе я возил оружие из Сестрорецка в Питер, они знали: если что — мне за это виселица! Вот тут, на этом столе, собирал при них винтовки и пистолеты. И про вас знают, кто вы! Что вас ищут днем с огнем… Да и кто нынче не слыхал про вас? И на улицах, и в поезде, и в очереди только и слышно: куда скрылся, где находится, чего требует?

— Да-а-а, хорошую рекламу устроили мне господа Временное правительство, — протянул гость. — Ну ладно, посмотрим, чем это кончится… Виноват, я вас прервал…

— Ничего, ничего, — усмехнулся Емельянов. — Да что говорить! Александр наш — уже член партии. Ребята его слушаются беспрекословно. Старшие сами все понимают, а младшим объяснили крепко-накрепко: скажете лишнее слово — и конец. Не только дядю Костю, но и меня с матерью уведут в тюрьму… Знаете, что Гоша сделал? — заулыбался Емельянов. — При нем ведь шел разговор. Так он приложил ко рту палец и показывает — молчок, дескать… А уж теперь, когда они сами узнали дядю Костю…

Лицо гостя прояснилось:

— Все. Больше об этом ни слова! Хочу сказать совсем о другом: просьба у меня, особенно к хозяюшке.

Надежда Кондратьевна подняла голову от шитья.

— Очень, очень прошу вас, — с нажимом произнес гость. — Ничем не выделяйте меня среди других. Ни в коем случае. Вот, например, мой сегодняшний завтрак. Чувствую, что особо для меня постарались, это недопустимо. Как всем, так и мне. Обещайте, пожалуйста, что больше этого не повторится. И вы тоже, Николай Александрович!

— Хорошо! Обещаем, — улыбнулся Емельянов. — А теперь разрешите показать наши владения.

Осмотр емельяновских владений занял немного времени. Из комнаты вышли в коридорчик, где стояла плита, поднялись на сеновал. На пышно взбитом сене лежали простыни, ближе к свету был поставлен столик с двумя стульями.

— Ваша спальня и кабинет… ничего другого не придумать.

— А чем плохо? Все удобства! — весело отозвался гость. — Воздух какой! Чудо! — Он глубоко вдохнул аромат сена, засохших полевых цветов. — Чего же еще желать?

— Надеюсь, мои богатыри не помешают вам… Вот только от Гошки теперь не отбиться, — беспокойно сказал Емельянов. — Желает спать на сеновале, и все тут. А так-то он мужичок смирный, ничего не делает без спроса, да и старшие присмотрят за ним…

Гость засмеялся:

— Не волнуйтесь, Николай Александрович. Уверен, что мы будем жить в мире и согласии. Показывайте дальше свои владения.

Они спустились вниз, обошли двор и садик. Вокруг дома и сарайчика густо росли раскидистые березы, тополя, кусты сирени. Одна калитка выходила на пустынную улицу, а другая, за домом, вела к пруду. Отсюда тянулась поросшая кустами протока — настоящий зеленый коридор в озеро Разлив. Сейчас озеро было спокойное, гладкое, точно выутюженное. Широкая солнечная дорожка лежала на нем без единой морщинки.

— Красивый уголок, — задумчиво произнес гость. — В сущности, так близко от Питера, а какая здесь благодать… Совсем другой мир.

Емельянов с невольным удивлением посмотрел на него. Трудно поверить, что этот спокойный человек и есть тот самый Ленин, за поимку которого обещана большая денежная награда. Даже старые царские сыщики, выследившие немало революционеров, наняты, чтобы его изловить. Всюду шныряют, высматривают, вынюхивают, показывают его фотографии — не видели такого? Банда озверелых офицеров, юнкера, казаки ищут Ленина днем и ночью. Другой на его месте был бы в вечной тревоге, а он шутит, смеется, любуется солнечным озером, точно приехал отдыхать на дачу…

— Хватит, однако, прохлаждаться, — сказал Ленин, оборачиваясь к Емельянову. — С вашего разрешения, пойду к себе в «кабинет».

Прошло всего лишь несколько дней, как Ленин поселился в сарайчике, а Емельяновым — и большим, и малым — казалось, что он живет здесь уже давно. В семье сразу установился необходимый для него распорядок, который все охотно поддерживали.

Вставал Владимир Ильич очень рано. Семеро богатырей еще спали своим богатырским сном, когда он, стараясь не шуметь, садился за стол.

Завтракали все вместе, без задержки, по-деловому. Потом Ленин снова шел в «кабинет». Ребята расходились по очередям и за газетами. Надежда Кондратьевна занималась хозяйством, присматривала за младшими.

За эти дни Николай Александрович сумел несколько раз побывать в Петрограде — отвозил ленинские статьи, написанные в сарайчике, передавал его письма, поручения, а обратно вез ответы и новости.

Никто не беспокоил Владимира Ильича, когда он занимался. Только в одном случае ребята подымались к нему в любое время — когда приносили газеты. Дядя Костя всегда ожидал их с нетерпением.

Часа в два дня с крутой лесенки, которая вела на сеновал, доносилось старательное, упрямое сопение. Владимир Ильич закрывал тетрадку и ждал, заранее улыбаясь. Наконец над верхней ступенькой появлялась знакомая стриженая макушка.

— Ах, вот это кто! А я думал, что ко мне подымается какой-то великан… Прямо лестница шаталась!..

Круглое лицо Гоши сияло всеми своими ямочками. Ему очень нравилось, что его принимают за великана, и, чтобы успокоить дядю Костю, он сообщал:

— Это я, Гоша… Мама сказала… обедать…

Если бы кто-нибудь мог взглянуть со стороны на этот мирный, веселый обед, то не поверил бы, наверное, что смертельная опасность угрожает человеку, сидящему подальше от окна, и всем, кто его укрывает.

Вместе с ним Емельяновы смеялись над диким, немыслимым враньем, которым надеялись опорочить Ленина буржуазные газеты. Писали, что германский шпион Ленин убежал на подводной лодке в Берлин; что он отрастил себе длинную бороду и занимается торговлей.

— Ну и шуты гороховые! — говорил Владимир Ильич. — Прямо состязаются, кто кого переврет!

После обеда он снова подымался наверх и разрешал себе немного отдохнуть. Вместе с ним отправлялись и Лева с Гошей. Этот короткий отдых целиком принадлежал им.

Лева доставал из спичечного коробка свою добычу: какого-нибудь необыкновенного рыжего муравья с крыльями, рогатого жука в жестком панцире.

Втроем они разглядывали их и обязательно отпускали на свободу.

Гоша приносил книжку, где были нарисованы звери. Эту книжку он рассматривал уже много раз, но полистать картинки вместе с дядей Костей было особенно интересно.

— Вот это лев, а это медведь, а это волк, — объяснял Гоша, переворачивая страницы.

Знал он и гиену, и крокодила, и рысь. А когда доходили до картинки с тигром, дядя Костя всегда начинал смеяться.

— А это зверей! — произносил Гоша. Так назывался у него тигр. Почему «зверей» — это было его секретом.

Случалось, Владимир Ильич задерживался после обеда внизу и предлагал Надежде Кондратьевне помочь мыть посуду. Надежда Кондратьевна ни за что не соглашалась. Тогда он чуть ли не силой брал у нее полотенце и говорил:

— Вытирать посуду — это одно удовольствие и к тому же умственный отдых.

Поздним вечером, когда все семеро богатырей забирались на сеновал, оттуда доносились приглушенные голоса и смех, потом негромкая команда дяди Кости:

— Спать! А то нам попадет!..

Так шли дни.

Однажды Емельянов-старший вернулся из Петрограда хмурый, озабоченный. В вагоне, как водится, говорили о Ленине, и какой-то мужчина заявил, что Ленин скрывается в Сестрорецке под видом заводского рабочего. Об этом же было напечатано и в газетах.

А чуть позднее в Сестрорецк прибыл карательный отряд с броневиками и пулеметами. Начались обыски. Могли в любую минуту нагрянуть и к Емельяновым в Разлив. Надо было укрыть Ленина поосновательнее.

На другое утро, чуть забрезжило, через протоку вышли в озеро две лодки. В них сидели люди с удочками, мережами для рыбной ловли, с косами, граблями. Ничего подозрительного — едут на работу, на сенокос.

Ленин поселился за озером, где у Емельянова был заарендован сенокосный участок. Сюда нередко нанимались на косьбу безземельные бедняки финны, и Владимир Ильич мог вполне сойти за одного из них. Места здесь были глухие, с чахлым лесом, ничем не привлекательные, и дачники тут не появлялись.

Емельянов соорудил шалаш из веток и сена, устроил новый «кабинет» на расчищенной площадке. Короткий пень служил для Владимира Ильича стулом, а другой — повыше и пошире — столом. Вплотную у шалаша появился большой стог, внутри него тоже было сделано помещение. Там поселился Емельянов с сыном Колей.

Много обязанностей появилось теперь у Коли. Он собирал сучья и разжигал костер, кухарил, кипятил чайник. Но самой главной его обязанностью были разведка и дозор. Условились так: если появится незнакомый, незваный человек — Коля предупредит криком кукушки; если все благополучно — свистнет снегирем.

Связь с сарайчиком по ту сторону озера оставалась крепкой. Каждый день кто-нибудь из старших богатырей — Александр, Кондратий или Сергей — привозили свежие газеты, еду в котелках. Доставляли приехавших к Ленину товарищей, конечно, после тщательной проверки у Надежды Кондратьевны.

Только самые близкие знали, где скрывается Владимир Ильич. А емельяновские богатыри владели этой великой тайной и ни разу ни в чем не сплоховали, не подвели.

И вот настали победные дни Октября — и на весь мир прозвучало короткое, звонкое имя — Ленин. Началась новая жизнь — новая и для семи богатырей.

Старшим из них довелось с оружием в руках защищать молодую Советскую республику, младшие учились. Ленин не забывал о них, заботился о емельяновской семье.

Уже далеко позади остались юные годы семи богатырей, но всегда и везде они помнили о тех удивительных днях, когда жили в дощатом сарайчике с дядей Костей, слушали его рассказы, шутили и смеялись, ездили к нему в шалаш, купались вместе с ним в озере, ловили рыбу, варили уху над костром, были его помощниками и дозорными.

КРЕПКАЯ ПОДПИСЬ

Это был день второй или третий от Октябрьской революции — в точности установить невозможно. К парадному подъезду огромного казенного дома на Гороховой улице подошел мужичок в армяке, опоясанном бечевкой, с торбой за плечами.

Тяжелые двери оказались полуоткрыты, и это выглядело необычно: такие двери всегда бывают внушительно затворены, так что не всякий решится подойти к ним с первого раза.

Потоптавшись у входа, мужичок настороженно вошел в беломраморный вестибюль и огляделся. У стены, рядом с высоченным зеркалом, как и полагается, сидел непременный страж присутственных мест — в синей ливрее с золотыми галунами и с роскошной бородой веером.

Мужичок глянул на швейцара с выжидательной опаской, но тот даже не шевельнулся. Положив ладони на ручки кресла, глядя прямо перед собой, он как бы окаменел.

Покашляв тихонько, мужичок спросил:

— Которое начальство… из новых… тут оно?

Швейцар не ответил. Он сидел так же неподвижно. На его мясистом лице застыло странное выражение — и оскорбленное и растерянное.

Мужичок постоял, изучающе поглядывая на швейцара, потом произнес с растяжечкой: «Да-а… дела-а-а…» Оглянулся еще раз и шагнул к мраморной лестнице. И здесь тоже был явный непорядок: ковровая дорожка с медными прутьями сдвинулась вбок, валялись исписанные бумаги, на белых ступенях расплывались мокрые следы. Подымаясь по лестнице, мужичок оставлял такие же следы за собой, и похоже было, что он оттискивает их со старанием, точно желая, чтобы они подольше сохранились.

В длинном коридоре слышались голоса. Навстречу шел высокий, плечистый матрос с деревянной кобурой на боку. Поравнявшись с мужичком, поглядел с высоты своего роста на мятый картуз, на торбу, на пегую бороденку и спросил молодым баском:

— Вы, папаша, кого-нибудь дожидаетесь?

— Узнать требуется… который назначенный из нового начальства… здесь они будут?

— Народный комиссар, что ли?

— Во-во! — обрадовался мужичок. — Допустимо пройти к нему? Дело есть!

Матрос осторожно взял его под локоть:

— Шагайте, папаша, вот до той двери с дощечкой, видно вам? Там спросите товарищ Коллонтай. Она и есть народный комиссар.

Мужичок озадаченно посмотрел на него.

— Стало быть, комиссар… вроде бы… — он замялся, подыскивая подходящее слово, — вроде бы… женского сословия?

— Совершенно правильно, папаша! — Матрос широко улыбнулся. — Вы не сомневайтесь! Это сословие еще покажет себя…

Подтянув торбу, мужичок зашагал по коридору, но у двери с дощечкой круто остановился, точно перед ним возникло неодолимое препятствие. Смотревший ему вслед матрос сложил руки рупором:

— Папаша! Смелее! Не опасайтесь!

Услышав бодрую команду, мужичок толкнул дверь и оказался в темноватом, холодном кабинете с пугающе огромным письменным столом. Он не сразу увидел, что у другого стола — небольшого, обыкновенного — сидела женщина с пышными светлыми волосами, в пальто, накинутом на плечи, и писала.

— Вы ко мне, товарищ?

Мужичок произнес нерешительно:

— Мне бы… комиссара от народа.

Она улыбнулась:

— Это я! Садитесь, пожалуйста… Садитесь, садитесь, — настойчиво повторила она, — в ногах правды нет…

Он неловко сел на краешек кожаного кресла, снял картуз, порылся в подкладке и протянул ей клочок бумаги. Там было написано в одну строку знакомым бисерным почерком:

«А. М! Выдайте ему сколько там причитается за лошадь из сумм госпризрения. Ленин».

Александра Михайловна Коллонтай долго разглядывала бумажку, глаза у нее улыбались. Маленькая записка хранила интонацию, взгляд, жест ее автора. Наверно, писал на ходу, положив клочок бумаги на подоконник или прижав его к стене…

Можно было ожидать, что сейчас последует длинный, сбивчивый рассказ со всяческими подробностями и отступлениями. Но мужичок говорил кратко и складно и даже такие трудные слова, как «реквизиция» и «компенсация», произносил почти без запинки. Ясно было, что эту историю он рассказывал уже не раз. Сам-то он из недальних крестьян — новгородский. В шестнадцатом году реквизировали у него лошадь для военной нужды. Дали бумагу, что выплатят компенсацию. Покуда дожидались той компенсации — скинули Миколку-царя. Что тут делать? Решил отправиться в питерскую столицу. Больно хорошая лошадь. Жалко. Сколько годов копили, отдали за нее полсотенную бумажку. Вот с той поры и ходим. Полоска незапаханная, прохарчился до последнего. А ответ такой со всех сторон: кончим войну с победою, и получишь свое… А в иных местах вовсе не желают разговаривать и не допускают. Особенно дворники эти с бляхами, писаря да швейцары…

— А здешний швейцар вас не задерживал?

— Не-е-е… Сник! Одна борода осталась! — На морщинистом темном лице явилась неожиданная озорная улыбка. — А борода что? Она и у козла растет! Так что тут хвастоваться нечем!

У народного комиссара в голубых, ярких глазах засветилась усмешка. Вопрос о швейцаре был задан неспроста. Не далее как вчера осанистый, бородатый страж не пустил в министерство государственного призрения только что назначенного народного комиссара Коллонтай: «Не велено принимать прошений!»

Напрасно Александра Михайловна объясняла, что пришла сюда не с прошением, — он твердил свое: «Знаем, знаем, все вы не с прошениями, а потом за вас нагоняй от начальства!»

Так было вчера. А сегодня даже чуть привстал, когда она вошла в вестибюль. Как говорится, сдвиги налицо…

— А как вы с товарищем Лениным повстречались?