Напиши себе некролог

Но Степанида ошиблась, в квартиру зашел почтальон:

– Гневышева Анна Сергеевна здесь проживает? – осведомился он.

– Нет, – заплакала кухарка. – Уже нет.

– И где ее искать? – деловито уточнил почтальон.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Яблочков.

– Телеграмма ей.

– Дайте-ка.

– Не положено. Указано, что в собственные руки.

– Я из сыскной полиции.

– Не положено, – попятился от Яблочкова почтальон.

– Двое жильцов из этой квартиры убиты. А ты станешь третьим, если телеграмму не отдашь, – Арсений Иванович привычно сунул руку в карман сюртука, позабыв, что ремингтон у него забрал поджигатель.

Но оружие не понадобилось, почтальону достаточно было высказанных намерений. Трясущимися руками он достал из сумки запечатанную депешу:

– Если желаете, и остальные отдам, только не убивайте.

Яблочков быстро прочитал:

«Живем даче тчк поэтому телеграмма опоздала зпт встретить Капу не смогли тчк».

– Кто такой Перелыгин-Волынский? – спросил Арсений Иванович Степаниду, прочитав имя отправителя.

– Аннушкин троюродный брат. В Москве живет. Как же я про него забыла? Надо известить его про похороны. Вдруг успеет?

Крутилин почесал бакенбарды. Неужели Прыжов оказался прав? Если Капитолина Гневышева жива, такой конфуз случится… Нет! Этого не может быть!

– Я еду в Москву, – предложил Яблочков.

– Успеется, – осадил его Иван Дмитриевич. – Сперва разошлем телеграммы. Одну – в адресный стол Москвы. Если там на вокзале Капу не встретили, должна была в гостиницу отправиться или в меблирашки, где бы ее обязательно прописали. Вторую депешу дадим в село Быково Бронницкого уезда, откуда отправлена сия телеграмма. Глянь-ка в «Справочную книгу Московской губернии», имеется в том селе становой?

Яблочков открыл стеклянную дверцу книжного шкафа, пробежался глазами по корешкам, нашел нужный, вытащил, быстро пролистнул:

– А село-то крупное: триста семьдесят три жителя, железнодорожная станция. Не только пристав, там сам исправник проживает.

– Как его звать-величать?

– Надворный советник Гюббе Роберт Юльевич. Но, простите, не понимаю, ему-то зачем отправлять телеграмму?

– Пусть господин Гюббе перешлет нам текст депеши, которую получил Перелыгин-Волынский. А заодно выяснит, откуда была послана, кем и когда. Сдается мне, не Капа ее отправляла.

– А кто?

– Наш Злодей. Уж больно ловко он следы заметать умеет. Ты всех, кого надо, опросил?

– Помилуйте, только начал…

– Тогда что тут делаешь?

Яблочков успел опросить два десятка человек: соседей Гневышевых, владельцев лавок, где закупались продукты, нанес визит доктору, который пользовал Анну Сергеевну, зашел в аптеку. Все опрошенные мужчины Капу прекрасно знали, восторгались ее красотой и голосом, но все, увы, имели крепкое инобытие и на вечер воскресенья, и на понедельник. И никто из них не подходил под описание Злодея.

К шести вечера Яблочков вернулся в сыскное.

– Иван Дмитриевич только что уехал, – сообщил ему Фрелих.

– Куда?

– На Николаевский вокзал. Сказал, как появишься, и тебя туда направить.

– Зачем, не знаешь?

– Увы, – вздохнул Фрелих.

Вчера Крутилин спросил его напрямую:

– Сколько тебе платит Лепковский?

Фрелих ответил словами «бутербродника»:

– Лепковский? А кто это?

– Иван Дмитриевич весь день ждал телеграммы из Первопрестольной. А как получил, сразу на вокзал поехал. Расскажешь потом, в чем дело? – попросил Фрелих.

Яблочков на ходу кивнул.

Николаевский вокзал из-за огромного дебаркадера походил на храм. Сходство сие усиливалось тем, что при входе мужчинам зачем-то следовало снять головной убор.

Яблочков быстрым шагом дошел до телеграфной станции, где и нашел Крутилина, стоявшего в очереди с красным от гнева лицом:

– Начальник телеграфа, видите ли, на службе находится лишь до шести. А вне очереди меня сама очередь не пускает.

– Подумаешь, начальник сыскной, – продолжил прерванное появлением Яблочкова препирательство стоявший впереди Крутилина генерал-майор. – Подумаешь, убийства. Я что, из-за них на поезд должен опоздать[47]?

По гулявшим по лицу Ивана Дмитриевича желвакам Яблочков понял, что язык у начальника чесался сильно, и он с трудом себя сдерживал.

Большинство подаваемых на вокзале телеграмм были одинаковыми: «Поезд номер тчк вагон номер тчк встречайте тчк фамилия». Для удобства отъезжающих сей текст (с необходимыми пробелами) был отпечатан на бланке, достаточно было лишь его заполнить. Капа (или тот, кто отправил от ее имени телеграмму) так и поступила, ведь никакого другого текста в ее телеграмме не было. О ее содержании питерских коллег известил исправник Бронницкого уезда Московской губернии Гюббе. Также он сообщил, что потомственный дворянин Перелыгин-Волынский, которому была губернии Гюббе. Также он сообщил, что потомственный дворянин Перелыгин-Волынский, которому была адресована депеша, сильно встревожен тем, где все-таки провела минувшую ночь его племянница и почему до сих пор она не приехала к нему в Быково? Ведь добраться туда она могла и сама, потому что на даче бывала, и не раз. А если даже позабыла точный адрес, его могли подсказать дворники доходного дома на Остоженке, в котором Перелыгин-Волынский проживает зимой. Дом этот Капе тоже хорошо известен – семейство Гневышевых всегда в нем останавливалось при посещениях Москвы.

– Значит, Капа выехала из Питера в понедельник в восемь вечера, – стал размышлять Арсений Иванович.

– Быть того не может! – шепотом, чтобы не услышала очередь, возразил Крутилин. – Телеграмма – очередная уловка Злодея.

– Почему вы так уверены?

– Прочти-ка ответ из адресного стола.

– «Девица Капитолина Гневышева в Москве не прописывалась», – пробежал глазами по депеше Яблочков. – Но ведь она могла заночевать у каких-то знакомых. Надо опросить кондуктора восьмого вагона, в котором Капа следовала. Интересно, состав уже вернулся в Петербург или нет? Прикинем: выехал почтово-пассажирский поезд в понедельник вечером, прибыл в Москву в среду в час ночи. Обратно в столицу отправился в тот же день в восемь утра и, значит, сегодня днем прибыл. Вероятно, кондуктор сейчас у себя дома, отсыпается.

– Его опросить всегда успеем. Сперва надо взглянуть на бланк, определить, кто его заполнял, Капа или нет? Ты же видел ее тетрадки. Сможешь почерк узнать?

– У Капы довольно обычный. Без каких-либо характерных штрихов. Таким пишут сотни, если не тысячи. Мы только зря теряем время. Надо опросить кондуктора.

– Терпение, пара человек перед нами остались.

Генерал-майор обернулся:

– Кого это, милостивый государь, вы человеком обозвали? Я вам разве половой? Немедленно извинитесь, иначе – дуэль.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – пытаясь сохранить серьезность на лице, произнес Крутилин. – Конечно же, человеком назвать вас ну никак нельзя.

И когда удовлетворенный генерал-майор отвернулся, прыснул в кулачок. Яблочков тоже с трудом удержался от хохота.

– Сыскная полиция, – предъявил удостоверение Иван Дмитриевич, когда наконец подошла их очередь. – Мне требуется взглянуть на телеграмму девицы Гневышевой, отправленную…

– Постановление судебного следователя имеется? – не дослушав, уточнил телеграфист.

– Мне всего лишь посмотреть.

– Без постановления – только с позволения начальства. Завтра приходите. Следующий!

Крутилин в ответ вытащил револьвер:

– Телеграмму! Живо! – Очередь замолкла, а телеграфисты перестали стучать ключами. – Я расследую убийство гимназиста и его сестры.

– Дело Гневышевых, – очень кстати вспомнил стоявший в очереди за полицейскими господин с профессорской бородкой.

– И покушение на чиновника полиции, – продолжил Крутилин. – Преступник пытался сжечь его заживо.

– Ой! – схватилась за сердце какая-то дама.

– А он до сих пор на свободе. Возможно, где-то рядом. Может, среди нас в этой самой комнате…

Очередь зашумела:

– Дайте ему телеграмму.

– Помогите полиции.

– Ну отдайте, мы же на поезд опоздаем.

– Мне лишь на почерк взглянуть, содержание без вас знаю, – Крутилин сунул телеграфисту депешу от исправника Гюббе.

Тот прочел, вопросительно взглянул на товарищей, те дружно кивнули. Телеграфист встал, подошел к ящикам, выдвинул нужный и, быстро перебирая пальцами, нашел нужный лист.

– Почерк Капы? – спросил у Яблочкова Крутилин, получив заполненный от руки бланк.

– Нет. Скорее, Костика, – сказал чиновник.

– Отправителя не запомнили? – на всякий случай Крутилин показал телеграфисту фотопортреты Гневышевых, Капы и Костика.

Тот пожал плечами:

– У нас сотня клиентов каждый день. Как прикажете их запоминать?

Кондуктора восьмого вагона Ухналева будить пришлось долго:

– Три ночи не спал, – объяснил он, стараясь не дышать на полицейских густым перегаром.

– Девушку эту помнишь? – Крутилин сунул ему в руки портрет Капы.

– Нет. А должен?

– Села в понедельник в твой вагон…

– Не было такой! Точно не было. Ее бы запомнил. У меня ведь в третьем классе «чистой» публики, считай, не бывает. А этаких красавиц и подавно. Они в первом классе ездют с гусарами в обнимку.

– Зачем Костик отправил телеграмму? – спросил Яблочков.

– Уверен, что почерк его?

– Сложно сказать. Всего несколько цифр и букв…

– Значит, не Костик ее послал, а Злодей. Чтобы пустить нас по ложному следу.

– Но это глупо. Мы за несколько часов выяснили правду…

– Потому что я не поддался на уловку. Ты-то в Москву чуть не отправился. Учись, пока я живой!

Глава пятая

Пока Нева полностью не покрывалась льдом, Петр Первый плавал по ней на лодке. И подданных пытался приучить к любимому им удовольствию – обязал всех жителей каждое воскресенье совершать с ним водный променад. Пытавшихся увильнуть – штрафовал. Однако по будням горожане предпочитали ходить пешком или передвигаться на лошадях – слишком уж холодный в Петербурге климат, даже в летнюю жару на воде зябко. Даже запрет на строительство мостов на подданных не подействовал. И тогда Петр велел вместо улиц вырыть каналы. Копать их начали с Васильевского острова. Жителям очень повезло, что сумасбродный император вскоре скончался. Каналы, к облегчению горожан, сразу зарыли. От Северной Венеции остались лишь странные названия улиц на Васильевском острове: по правой стороне они четные, например, 4-я линяя, по другой – нечетные, то бишь 5-я.

Первоначально жителей Васильевского острова хоронили возле Галерной гавани. Но при наводнениях сие кладбище уходило под воду, и желающих предавать там родственников земле оказалось немного. Потому в середине XVIII века для погребений отвели другой участок – за Малым проспектом между 18-й и 23-й линиями. Его обнесли деревянным забором, а в центре воздвигли церковь в честь иконы Смоленской Божьей Матери. От нее получили названия и само кладбище, и речка, что течет вдоль его границ. В 1803 году там захоронили знаменитую петербургскую юродивую Ксению Блаженную. И неудобное для обитателей других частей города кладбище внезапно стало престижным и быстро разрослось.

4 июня 1871 года, пятница