Помоги проекту - поделись книгой:
Я могу проиграть, только если начну меряться с ним силой. Но я же не дурак. И так видно, что он сильнее. Я беру его на скорость. Просто разная техника боя, и только.
Но не это главное отличие учеников Захри от обычных бойцов. Главное — это мои глаза. Не зря их так боятся люди. Я видел сквозь ткань халата и кожу внутренние органы Халефа. Видел все болевые точки на его теле.
Я могу одним ударом пальца убить любого человека. Для некоторых точек мне даже не надо удара или прикосновения к коже. Достаточно просто поднести палец точно к этой точке.
Для меня убить или искалечить такого, как Халеф, — это просто. Победить и не забрать здоровье — задача из более трудных категорий.
Но не зря я был лучшим учеником Захри. Не зря Захри заставлял меня долго играться с приговорёнными к смерти преступниками, обездвиживая их на время и снова заставляя драться или в этот день, или на следующий.
Не было страшнее наказания, чем попасть в руки палачей школы мангусты. Нам заказывали или медленную и мучительную смерть, или смерть как бы без причины. Жил человек и вдруг умер. Почему, отчего, никто не знает. Просто смерть Захри не заказывали. Палачей, убивающих легко, было много и без нас.
Не хотел я убивать или калечить Халефа. И не только потому, что обещал Ору. Неожиданно для себя я почувствовал, что нравится мне этот парень.
Короткий жёсткий удар пальцем в точку между правым плечом и грудной мышцей — и правая рука Халефа повисла как плеть. Мягкий чистый уход от попытки захвата левой рукой и несильный удар — прикосновение в точку подмышкой левой руки. И опять жёсткий удар пальцами в мышцу левого бедра. Как укусы мангусты.
Всё. Можно возвращаться и доедать свой ужин. Я подошёл к Ору, и мы вернулись в таверну.
— Что будет с Халефом? — спросил Ор.
— Похромает денёк и придёт в норму, — ответил я равнодушно.
— Я в тебе не сомневался. С меня причитается.
— Да нет. Я думаю, это с меня причитается. Спасли Вы меня сегодня, дядя Ор. Я теперь про себя много нового знаю.
— Ну и ладно, надо поесть, что-то я проголодался.
Сели за стол и хорошо поели, не отвлекаясь на разговоры. Аппетит у нас был просто зверский.
Через два дня под вечер в таверну зашёл Халеф. Мы с Ором сидели как всегда в углу и неторопливо ужинали. Халеф подошёл к нам и поздоровался. Ор предложил ему сесть с нами. Тот не стал отказываться и сел на циновку рядом со мной. Я взял лепёшку и положил её перед ним. Халеф разломал лепёшку на две части и вернул мне половину.
Во все времена у всех потомков Авраама преломить хлеб означало одно: за столом сидят друзья. Ор взял мою половину и отломил от неё кусок. То же он сделал с половиной Халефа. Подавальщик принес кувшин вина для Ора и Халефа и кувшин молока для меня, и мы, не торопясь, съели хлеб.
— А хорошо сидим, — сказал Ор.
Халеф улыбнулся. Хорошая у него улыбка. И я вдруг почувствовал, что улыбаюсь тоже. Только не думаю, что у меня это получилось так же хорошо.
Но я, может быть впервые в жизни, сидел с людьми, с которыми мне не надо было следить за своим лицом. Как получилось, так и хорошо. Удивительное чувство. Даже с Захри я не мог это себе позволить.
— Быстро ты меня заделал. Даже обидно. Спасибо, что не убил, — сказал Халеф.
— Да уж, повезло тебе. Попал на лучшего. Другой бы, точно, если и не убил бы, то покалечил наверняка.
Ор и Халеф рассмеялись.
— Со скромностью у тебя проблем нет. Вот уж чего не думал, — проговорил Халеф сквозь смех.
Я тоже улыбнулся.
— Это тебе, большому и сильному, можно ждать, когда похвалят. Мне приходится обходиться своими силами. Иначе не дождёшься.
Тут уж они окончательно завеселились.
Отсмеявшись, Халеф попросил:
— Ты бы показал мне свои приёмы. Очень уж здорово у тебя это получилось третьего дня.
— Тебе это надо? Ты дерёшься, чтобы жить. А я живу, чтобы убивать.
И снова эти два придурка покатились со смеху. Что я такого смешного сказал? Ума не приложу. Но вдруг поймал себя на каком-то идиотском подхихикивании. Ещё немного, и мы уже втроём катались от смеха. Посмотрел бы на меня сейчас учитель Захри…
В таверне было уже довольно много народу и все стали поглядывать в наш угол. Поднялся высокий, бородатый мужчина и подошёл к нам.
— Мир вам евреи. Я Салех сын Авиуда из племени Симеона. Уважаемые, я тут один. Разрешите присоединиться к вам?
— Садись Брат. Места на всех хватит. Меня ты, наверное, знаешь. А это Халеф сын Иефонии Иудей и Осия сын Нава Ефремлянин, — представил нас Ор.
Салех подозвал подавальщика, приказал принести вина и чего-нибудь покрепче. Следуя его примеру, к нам стали подсаживаться и остальные посетители. Каждый заказывал новые напитки. Наша команда тоже не отставала.
Салех рассказал историю о том, как Иосиф взялся за десять лет научить разговаривать осла Фараона. Когда Иосифа спросили, как он это собирается сделать, он ответил:
— За десять лет или я умру, или Фараон умрет, или осел умрет. Что-то обязательно случится.
Теперь уже грохотала вся таверна.
Старый левит, одним из последних присоединившийся к нашей компании, рассказал историю о египетском чиновнике.
Чиновник весь день решал важные государственные дела. Пришёл домой усталый и сказал жене: «Если кто меня будет спрашивать, всем говори, что меня нет дома».
Тут раздался стук в дверь, и мужской голос спросил, дома ли чиновник. Жена ответила, что да, муж дома. Взбешенный египтянин заорал на нее: «Я же тебе сказал всем отвечать, что меня дома нет». — «Успокойтесь. Это не к Вам приходили. Это ко мне», — ответила жена.
Купец измаилтянин рассказал историю про купца мадианитянина. Того спросили: «Сколько будет, если сложить два и два?» Мадианитянин ответил вопросом: «А мы покупаем или мы продаем?».
Каждая новая хохма вызывала новый приступ смеха у всей компании и новые заказы подавальщикам.
Салех обратился ко мне:
— Осия, ты чего там пьёшь? Неужели молоко?
Я ответил:
— Дядя Салех. Мне для дури вина не надо. Я от рождения натурально дурной. Трезвый пьяную компанию не порчу.
Снова все покатились от смеха. Что-то я попал в записные шутники. Что ни скажу, получается, как будто схохмил. Все держатся за животы. Видел бы это Захри…
Разошлись далеко за полночь. Некоторых пришлось разводить по комнатам. Только Ор был ни в одном глазу. Как будто и не пил. Да я, поскольку пил только воду и молоко. Халеф ушёл на своих ногах, правда, шатало его сильно.
С небольшими изменениями и почти в том же составе всё это повторялось ещё три дня. К нам присоединились два парня из военной школы, и уехал купец измаилтянин. Его место занял купец мадианитянин.
И когда мадианитянин стал рассказывать историю, про то, как купца измаилтянина спросили, сколько будет два прибавить два, со всей честной компанией случилась настоящая истерика. Мадианитянин ничего не понял: хохма, безусловно, хорошая, но ведь он не успел её рассказать до конца…
Да, так хорошо я никогда не жил.
На восьмой день всё изменилось. Уехал Салех. Тихо исчезли левиты. Ребята из школы тоже не пришли.
Забежал только Халеф. Поел с нами на скорую руку, сообщил долгожданную весть о том, что завтра в солдатской школе ждут Корея, и побежал дальше.
— В общем так, — сказал Ор, — завтра ты отмени свой обычный утренний поход. Должен всё время быть поблизости. А когда придёт Корей, должен сидеть и ждать в общем зале.
Я Корею накрою в задней комнате. Ты же всё время будь под рукой. Очень плохо будет, если ты его здесь прозеваешь. Думаю, это твой единственный шанс.
Протекцию я тебе составлю. Только не любит Корей вашего брата палача. Боится, видно, что сам рано или поздно в руки к таким попадет. Да и брата своего Захри не любил и на порог не пускал.
Ну да ничего, не дрейфь. Обломаем как миленького. Захри он остался должен? Вот пусть теперь с тобой за долг брату и рассчитывается.
— Хорошенькое напутствие Вы мне даёте перед важной встречей, дядя Ор. Ничего не скажешь, умеете ободрить человека.
— Тьфу на тебя, поганец. Даже в такой ситуации не можешь без своих хохм обойтись.
Ничего себе хохмы. Я-то был серьёзен, дальше некуда. Видно не избавиться мне теперь от клейма хохмача никогда. Профессия — палач, призвание — хохмач… Хорошее сочетание.
Обхохочешься.
Глава 02. Захри. Школа убийц мангуст
Чтобы боль не умерла раньше человека, у человека должна оставаться надежда. Тогда он будет умирать долго и плохо.
… лев прыгнул на меня. Он схватил меня за плечо, и мы вместе покатились вниз.
Свирепо рыча над моим ухом, он встряхнул меня, как терьер встряхивает крысу.
Я впал в полное оцепенение. Это было какое-то полусонное состояние.
Не было ни чувства боли, ни ощущения страха, хотя я и отдавал себе полный отчёт в происходящем. Я слышал, как хрустят кости и рвутся мышцы.
Нечто подобное рассказывают о действии хлороформа больные, которые видят всю операцию, но не чувствуют ножа.
Вероятно, это особенное состояние переживают все животные, убиваемые хищником.
Следующее утро получилось тихим и скучным. Встал, как всегда, до восхода солнца. Пробежался до канала. Не с утра же быть Корею? Искупался и вернулся назад в таверну. Сел на свое место в углу и попробовал медитировать. Не получалось. Лезли а голову какие-то то ли мысли, то ли воспоминания…
Дом Захри. Мой первый день в этом доме. Мы шли с Захри пять дней от ефремовских шатров до дома в горах. Для девятилетнего пацана это было нелёгкое путешествие. Шли почти без перерывов. Из еды — хлеб, сыр и вода два раза в день.
Вставали задолго до рассвета. Временами Захри шёл так быстро, что мне приходилось за ним буквально бежать. Ну и бежал, стиснув зубы. Боялся отстать в этих диких местах.
Первую остановку делали, когда солнце поднималось уже совсем высоко. Еда, короткий сон, и снова в путь. До заката. Опять еда и сон. И снова шагать далеко за полночь.
Ночью было особенно страшно. Места там совершенно дикие. За нами увязывались стаи гиен. Слышен был рык львов. Но близко к нам эти твари не подходили. Явно не хотели связываться с Захри.
Я давно понял, что животные умнее людей. Знают что к чему. Хотя, надо заметить, и люди смертельно боялись Захри.
Шли налегке. Ни оружия, ни дополнительной одежды. Спали на голой земле, подложив камень под голову. Только котомка с хлебом и сыром у меня за спиной. Весь наш багаж.
Наконец вот он, дом. Я не хотел ни есть, ни пить. Только спать. Свалился как мёртвый.
Проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко. Проснулся и увидел его. Небольшой зверек внимательно и спокойно рассматривал меня. Это был мангуста.
Я не сразу понял, что меня так поразило в нём. Понял, только когда стал значительно старше.
У мангусты и у Захри были одинаковые глаза. Чуть желтоватые с абсолютно чёрным, бездонным, очень подвижным зрачком. Зрачок то сжимался почти в точку, то расширялся на весь глаз. Глаза убийцы.
Позже я понял ещё одну вещь. И у меня были точно такие же глаза. Глаза убийцы.
Родился я поздним ребенком. У отца уже были другие дети от наложниц, но он хотел настоящего наследника от законной жены. Мама у меня была из очень знатного и богатого рода, а отец нет. Но был он силён и красив. И очень нравился маме. А ещё отец был храбрым и умелым воином.
Поэтому, когда он захотел взять маму в жёны, её семья не возражала. Несмотря на то, что этот брак никак нельзя было назвать равным.
За маму дали большое приданное и жили отец с матерью очень хорошо. Только детей долго не было. И когда, наконец, мама забеременела, отец был счастлив.
Рожался я плохо. Мать умерла при родах. Акушерка сказала, что и я не жилец. Но я выжил. Отец назвал меня Осия — «Бог спас».
Нанятые кормилицы выдерживали от силы день, два. Потом наотрез отказывались меня кормить. Ни за какие деньги. Так что я рано перешёл на коровье молоко и хлеб.
Только одна очень старая женщина согласилась ухаживать за мной. Её я помню и почитаю, как свою мать. Звали её Милка. Она и рассказала мне историю моей семьи и моего рождения.
Травмы при рождении плохо сказались на моём здоровье. Я не был таким как все. Сильно отставал в росте от сверстников. Рос худым и болезненным.
Но самое страшное — это приступы. При любой агрессии по отношении ко мне (а иногда и без видимой причины) я впадал в панику. Тяжёлый туман наплывал на меня. Пена шла изо рта и… дальше я уже ничего не помнил.
И ещё. Любые физические страдания даже близких мне людей: отца и Милки — оставляли меня совершенно равнодушным. Я абсолютно не умел сочувствовать другим людям. Да и к своему телу тоже был равнодушен. Например, практически не чувствовал боли.
Милка была из левитов и, говорят, была в молодости очень красивая. Взял её в жёны знатный ефремский воин. Сыграл свадьбу и ушёл на войну. И погиб, во славу Фараону.
Многие хотели бы взять за себя Милку. Но как-то так случилось, что осталась она жить одна в шатре мужа. Ухаживала за чужими детьми. Могла при случае посоветовать, чем лечиться, могла перевязать и зашить рану, могла принять роды. Как все левиты, хорошо умела читать и писать. Знала много.
Я не общался с другими детьми. Не любили они меня. И дети, и взрослые пугались, когда я смотрел на них. Мне это даже нравилось. Нравилось, когда остальные вздрагивали, заметив, что я внимательно за ними наблюдаю.
Так и получилось, что с маленького возраста ходил я за Милкой, как хвостик. И так получилось, что научила она меня многим вещам.
В восемь лет я уже умел читать и писать. Знал много сказок, знал историю народа Израиля. По многу раз мог слушать одни и те же рассказы про подвиги предков. Знал шумерский, аккадский и египетский языки. Умел читать клинопись и понимал священные египетские иероглифы.
Когда умерла Милка, многие люди плакали. Мой отец стоял у могилы совершенно потухший. Я же не чувствовал ничего. Умерла и умерла. Хотя, безусловно, я любил её и, как уже говорил, считал своей матерью.
Многим я был обязан Милке и, наверное, мог бы умереть, защищая её. Ухаживал за ней, когда она болела. А вот, когда умерла, принял её смерть без эмоций.
Теперь-то я понимаю, почему невысокий, худой мужчина, проходя мимо меня какой-то особенной лёгкой походкой, почувствовав мой взгляд, остановился и тоже внимательно посмотрел на меня. Так мы и смотрели некоторое время друг на друга.
Потом он подошёл ко мне и сказал:
— Я Захри сын Цугара Левит. А ты кто?
— Осия сын Нава Ефремлянин. А Вы меня не боитесь, дядя Захри?
Как я понял потом, это, наверное, был первый случай в жизни учителя, когда он по-настоящему развеселился.
— Да знаешь, как-то нет. А ты меня?
— Я вообще никогда и никого не боюсь.
Поделиться книгой: