Античная наркомафия -7

Снова звенит гонг, и начинается последний урок. Напоминаю третьеклашкам аграрную ситуёвину раннереспубликанского Рима, этого мужицкого рая, в котором все крестьянствуют, и сенатор-консуляр точно так же работает на своём наделе, как и самый простой крестьянин-легионер, и вся разница между ними только в том, что у сенатора земли поболе, а на ней и скота, и обрабатывать её ему помогают несколько рабов. Рисую мелом на доске схему — маленькие прямоугольники крестьянских наделов, югеров от пяти до десяти, прямоугольниики побольше, югеров на тридцать — всаднические, ну и немного ещё побольше — знатнейших и богатейших сенаторов, югеров на шестьдесят. Расчертив таким манером половину доски, объясняю классу, что это — частные владения римских граждан, а вот эта вторая половина доски — общественная земля всего римского народа в целом. Из неё получают наделы новые граждане, которым не светит унаследовать надел от отца — я расчертил такими же прямоугольничками, только пунктирными, примерно треть свободной половины доски. После этого показываю школоте оставшуюся часть, весьма немалую, и объясняю, что эту землю, чтобы она не простаивала зря и приносила римской казне хоть какой-то доход, государство сдаёт в аренду тем частникам, которые хотят её арендовать и в состоянии платить за аренду. И расчерчиваю большими кусками — от самого крупного из сенаторских наделов, и таких немало, до нескольких здоровенных и одного вообще громадного — на десятую часть всего общественного поля. Ну и объясняю классу, что пока вот эти маленькие пунктирные участки ещё не заняты, конфликта из-за земли нет — хватает всем. Но вот прошло поколение, граждане размножились и все эти участки заняли — обвожу пунктир сплошной линией. Теперь и эта земля — тоже частная, а вся общественная, какая осталась — занята арендаторами, и ещё через поколение уже для новых безземельных граждан государству придётся её у арендаторов отбирать, и тут уж конфликты неизбежны. Республика выкручивается, ведя войны и захватывая новые земли, полководцы не берегут солдат, потому как убитым земля не нужна, и острота земельной проблемы за счёт военных потерь снижается, но всему есть предел. Граждане-то всё равно продолжают размножаться. Наделы дробятся, и редко уже кто из крестьян имеет больше пяти югеров, а чаще — меньше. А тут у этих арендаторов, даже у самых мелких — югеров по шестьдесят, а то и по сто. Это же от двенадцати до двадцати пятиюгерных наделов или от шести до десяти — десятиюгерных! А вот эти, которые вообще здоровенные? Куда их владельцам столько, когда крестьян наделить нечем?

Подглядываю мельком в юлькину шпору и напоминаю классу, что происходит всё это на фоне борьбы плебеев с патрициями за свои гражданские права. В Риме ещё и долговое рабство не ликвидировано, и риск для плебея-бедняка угодить вообще в рабы — вполне реален. Ну и рассказываю школоте, что в основном арендаторы используют эти общественные земли для выпаса скота, и суть предложенного плебейскими трибунами Лицинием и Секстием закона об ограничении частных стад — в ограничении нужных для них пастбищ. Вытираю на доске большие прямоугольники, рисую такое же количество гораздо меньших — югеров на пятьсот, называю эту цифирь и объясняю, что это как раз нормальное пастбище на сотню коров и пять сотен овец с козами, больше которых иметь римскому гражданину возбраняется. И показываю классу освободившуюся в результате землю, которую теперь можно нарезать на крестьянские наделы. А оставленные крупным арендаторам пятьсот югеров — это сто пятиюгерных наделов или полста десятиюгерных, так что не особо сильно их обидели. Правда, не все обиженные были с этим согласны — третьеклашки рассмеялись, когда я рассказал им о нарушении этого закона самим же его автором и о наложенном на него за это весьма нехилом штрафе. И наконец, объясняю, что запреты подобного рода малоэффективны. Разве один только этот Лициний был таким? Другие — что, дурнее его? Рассказываю типовые схемы обхода ограничений и о том, что римскому сенатору запрещено обогащаться любыми иными способами кроме доходов с земли, и как им тут не стремиться к округлению своих владений? Тем более, что и другой способ есть — это рабство долговое для римских граждан уже отменено, а имущество за долги вполне отбирается, и отобрать надел у неспособного отдать долг разорившегося крестьянина — вполне законно. А как римским и италийским крестьянам не разоряться, когда служат многие из них вообще за морями и не по одному году? Вытираю мел с доски и вешаю на ней карту Средиземноморья. Показываю на ней Италию, Рим и все окрестные страны, где приходится служить мобилизованным в легионы римским гражданам. Говорю о войне с кельтиберами в Ближней Испании, солдаты которой не видели дома уже больше пяти лет — и показываю для сравнения наш "пятачок" с его трёхмесячными "войнами"…

— Макс, скоро ведь Праздник Желудей, — вцепилась в меня, дождавшись гонга, Наташка, — И в этот раз с таким урожаем одним праздником не обойтись, и желудей нужно будет не просто много, а ОЧЕНЬ много. Крестьяне-то для себя соберут, а город?

— Мы решаем вопрос об учебных сборах городского ополчения, — ответил я ей, — Вот как раз на сборе желудей для города бойцов между тренировками и задействуем.

— Детей к этому подключать будем? В выходные, без отрыва от учёбы…

— Спасибо партии родной, что отобрала выходной?

— Ну Макс, ну надо же приучать их к участию в общем деле.

— Да понял я, понял — шутю. На грибах ты тоже хочешь их задействовать?

— Нет, рисковать пока не будем. Есть ложный шампиньон, который отличить от настоящего трудно, и он ядовитый. И бледная поганка тоже очень похожа, а что это такое, ты знаешь и без меня. В этом году по теории их хотя бы натаскаю с экскурсиями на наши шампиньонные грядки, а практика сбора — подождёт. А вот заправить желудёвую кашу грибным порошком, чтоб попробовали и оценили — это уже можно вполне…

Дело она замыслила очень даже нехреновое — угощали они нас как-то кашей, хоть и не желудёвой, а обычной перловкой, но с таким соусом, что мы его на вкус и цвет за мясную подливу приняли, а оказался он из молотых сушёных шампиньонов. Ну, вкус мясной — это добавкой поташа обеспечивается, который из обычной золы вымывается, а питательность — таки от грибов, как ни странно. Потом Наташка нам и книжку почитать дала, перенесённую на бумагу с ейного аппарата — "Заготовки, хранение и переработка дикорастущих ягод и грибов" Кругляковой, так там в самом конце и про грибной порошок говорилось. Вся фишка тут — в резком повышении усваиваемости грибных полезностей. Из цельных грибов мы процентов десять усваиваем, не больше, потому как их клеточные оболочки наш желудок переваривает хреново, а в порошке они разрушены по большей части, и усваиваемость за счёт этого — до девяноста процентов.

Подходит Велия, и мы направляемся с ней к Фабрицию. По пути прикидываю, что бы это значило — сперва на службу к себе после обеда вызывал, а теперь как-то резко на домашний обед переиграл. Отменилось, что ли, совещание? Так не с чего, вроде бы, а без веских причин — не похоже это на босса. Супружница тоже в непонятках — и ей тоже служанка Ларит ничего не объяснила…

— Я уже и сам призадумывался, что надо было подовереннее человека к тебе послать, чтобы суть вопроса тебе передал, а тут ещё и Ларит рассказала, — объяснил сам Фабриций, когда мы пришли, — Ну и решил за обедом в курс тебя ввести. Присаживайтесь, пока там стол накрывают, мы как раз и обсудим. Я тебя, Максим, вот из-за чего вызвал. Мы последнюю пару лет уже не всех, кого попало, из Бетики вербуем, а некоторым, кто к нам просится, уже и отказываем.

— Ну так а зачем нам бестолочь, досточтимый, которую потом всё равно обратно в Бетику высылать придётся? — отозвался я.

— Но ведь люди же нужны? С Миликоном каждый год из-за них ругаемся.

— Так ведь тем, кого мы заворачиваем, и он рад не будет.

— В том-то и дело. А теперь — смотри, что получается. Какой у нас в этом году урожай, ты знаешь не хуже меня. В Бетике он, сам понимаешь, будет не лучше нашего. И как только там пройдёт слух, что у нас не голодают — представляешь, сколько народу к нам попросится? И как их вождям не отпустить их, если самим им кормить их нечем?

— Ну, мы же и на наплыв этот рассчитывали, когда планировали набивку наших закромов под завязку.

— Так и Миликон тоже на него рассчитывает, а вы тут с Хулом эти ваши жетоны зелёные зачем-то придумали и говорите, что надо людей туда посылать, чтобы смотрели и разбирались, кому дать жетон, а кому и не давать.

— Так ты ж представь себе только, досточтимый, сколько обезьян бестолковых к нам ломанётся, если их не заворотить сразу! До сих пор ведь как было? У нас не хуже, а в чём-то лучше, чем в Бетике, но не настолько же, чтобы так уж прямо и мёдом намазано. А теперь — с учётом ожидающегося у них голода — с насиженных мест сорвутся все лентяи и разгильдяи, которым придётся хуже всех. А нам такие зачем? Что здесь, что на Островах — разве такие нам нужны? Для того ли мы обратно таких высылаем или вешаем высоко и коротко, если заслужат, чтобы тут же новых таких же набрать? Если им судьба сдохнуть с голоду за свою никчемность или повиснуть на суку за воровство — пусть дохнут или висят в Бетике, а не у нас. Наши агенты там к людям присмотрятся, разберутся, кто чего стоит, и те, кто нам не нужен, зелёного жетона от них не получат.

— Вот для этого ты мне, собственно, и нужен, чтобы Миликону всё это так же просто и понятно объяснить, как мне сейчас объяснил.

Идея этих "грин-карт" принадлежала Васькину — жетон-пропуск, сверяемый стражей с образцом на всех контрольно-пропускных пунктах нашего лимеса, без которого хрен кого через них пропустят, как только поступит такая команда. Я же, въехав в суть, только одобряю и поддерживаю. Так в античной Испании никто ещё не делал, и уже хотя бы в силу этого оно должно сработать эффективно — фактор внезапности, как говорится. Ну, осеннее обострение у нас такое.

3. Лакобрижская пуща

— Рэкс! Атака! — на дичь помельче я дал бы традиционную команду "Фас!", но зубр, хоть и не матёрый ещё, а молодой — уже вполне взрослого размера и вооружённый весьма нехилыми рогами, слишком серьёзен даже для крепкого волкоподобного пса, так что мы обойдёмся без самоубийственного героизма, ограничившись имитацией "фаса".

Нам ведь что, собственно, нужно-то? Чтобы бычара бочиной к нам повернулся, открыв под выстрел убойные места. Именно это Рэкс и должен нам обеспечить, изобразив атаку и приковав к себе внимание этого рогатого пережитка плейстоценовой эпохи.

Дождавшись момента, когда зубр отвлёкся на перебежавшего ему дорогу пса и повернул за ним, но ещё только начал разгон, мы с Володей прицелились, выстрелили и тут же передёрнули рычаги наших винчестеров, выбрасывая стрелянные гильзы и досылая в патронники новые патроны. То ли удачно мы попали на этот раз, то ли ему с прежнего залпа как раз успело похреноветь, но пробежав с пару десятков шагов, бык остановился и тяжело рухнул на бок. Подъезжаем, а он ещё дышит — ну и крепок же зверюга! Спецназер достал револьвер, взвёл курок, прицелился и добил его между глазом и ухом. Хоть и не сорок пятый калибр, а всего навсего тридцать восьмой по американской системе, то бишь девятка, но длинная безоболочечная пуля, да ещё и с экспансивной засверловкой в ейной головке — аргумент серьёзный и убедительный, граммов на двадцать свинца.

Я ведь рассказывал уже, как мы в Мавритании улепётывали от весьма некстати заинтересовавшегося нами носорога? Там у нас тогда винтовки Холла — Фалиса были — того же калибра и с такими же пулями, но кремнёвые однозарядки. Хоть и многократно удобнее и скорострельнее дульнозарядных егерских штуцеров времён Буонапарте и его войн, но и с казённой части перезаряжаться бумажным "дульным патроном" на скаку — занятие, я бы сказал, для экстремалов. Естественно, мы и не пробовали отстреливаться, а просто и незатейливо делали ноги. А даже и будь при нас тогда вот эти винчестеры — ну не носорожью же шкуру пробовать на прочность патроном револьверного класса! Мы по делу там были, а не за приключениями. Строго говоря, девятка и на быка маловата, тем более — на стойкого на рану дикого вроде тура или зубра, если реальную охоту со всеми её неизбежными на море случайностями рассматривать, а не этот образцово-показательный расстрел. Но мы ведь и не рассчитывали наших винтовок на быка, а рассчитывали мы их на человека, который и сам помельче, и на рану послабже. Не собирались мы тут вообще на этого зубра охотиться, и не напросись он сам — был бы жив и имел бы хорошие шансы прожить ещё долго и наплодить немало потомков…

Пока слуги совместно с подъехавшими лесничими начинали свежевать тушу, я указал Рэксу на ещё дымящийся ствол и послал разыскать стреляные гильзы. Это нам с нашим слабеньким нюхом приматов нелегко, а для собаки сила этого запаха — ну, как если нам слон прямо под нос пёрднет, наверное. Пёс, обежав вокруг того места, с которого мы стреляли, легко нашёл пропажу, сперва мою, затем володину, и посланный вслед за ним слуга аккуратно подобрал обе. Не то, чтобы они для нас были прямо таким уж страшным дефицитом — я их штампую, как-никак, а не на токарном станке из цельного прутка точу, но если есть время и возможность найти и подобрать, то и нехрен оставлять их тут после себя. Во-первых, лишние вопросы возникнут у тех, кто найдёт. Это лесничие заповедника — служащие Тарквиниев, и мы для них хоть и не их прямое начальство, но представители вышестоящего, и если мы сказали, что им послышалось и померещилось кое-что, чего на самом деле не было, то стало быть, так оно и есть для всех посторонних. Посторонним же лишнее знать никчему — крепче и безмятежнее спать будут. А во-вторых, эти гильзы нам и по делу нужны — годные для переснаряжения, если есть возможность их собрать, должны собираться и по новой переснаряжаться, и детей к этому надо сразу приучать. Вот как раз на примере этих гильз мы и продемонстрируем им, как это делается. Пули можно отлить, порох и ударный состав можно сделать, даже новый колпачок капсюля можно в принципе и на коленке штампануть, но гильза — это хайтек, посильный далеко не везде.

Тушу тем временем освежевали, отделили вырезку для нас с семьями и часть мяса для наших людей, шкуру и остальное мясо забрали лесничие, пообещав поделиться и с пострадавшими от этого зубра крестьянами. Собственно, по их жалобам мероприятие и проводилось. В заповеднике охота запрещена, и один браконьер, например, успел даже и повиснуть высоко и коротко. Не за пустяк, конечно. За кроликов никто никого даже и не штрафует, а только мягко журят за сам факт промысла в неположенном месте. За кабана и косулю штраф уже есть, но небольшой. Побольше и заметно побольше — за оленя, лося или медведя. Сурово штрафуют и жестоко порют витисами за тарпанов, туров и зубров, вне заповедника уже довольно редких, а повесили этого ухаря за львицу, убитую в сезон размножения. Хищников ведь во многие десятки раз меньше, чем их добычи, и понимать же надо такие вещи! Вот сколько сотен оленей, лосей, лошадей и быков на той или иной территории водится, столько же примерно пар львов может ими прокормиться, не более. Поэтому и такие наказания за злостное браконьерство. Но на территории вне заповедника — дело уже другое. Ведь не запретишь же окрестным крестьянам защищать свой скот от гибели и увечий, а поля с огородами и садами — от потрав, да и просто охотиться на дичь тоже никогда никому не возбранялось. Не дело это, когда кому-то можно, а всем прочим нельзя. А заповедник не столь уж и велик, и его ограда далеко ещё не полна, и когда зверь размножается, то оказавшиеся лишними выходят за его пределы. И вот тут у кого-то уже и проблемы могут возникнуть — или у самого зверя, или у местного населения. Зверь ведь не приучен к тому, что здесь ему — уже не тут. Если это хищник, то не найдя в достатке привычной добычи, он начинает пошаливать с домашней живностью, а каков сам хищник — таковы у него и шалости. Я ведь рассказывал уже про того повадившегося промышлять крестьянских коров льва, которого мы за это множили на ноль? Его бы, конечно, местные и сами сделали, но с немалым риском. Да только ведь и с травоядными не всегда гладко — вот как с этим зубром, например. В матёром зубре больше тонны веса, и эта тонна очень не любит, когда ей заступают дорогу. Этот был молодой, и в нём веса поменьше, но тоже ни разу не домашний бычок — ни силой, ни характером. И хотя его интерес к крестьянским бурёнкам был совсем не того сорта, что у того льва, без злостного хулиганства с тяжкими телесными повреждениями один хрен не обошлось.

Не планируя в эту поездку охоты на столь крупную и живучую дичь, мы даже наших стареньких арбалетов из Оссонобы не прихватили. Были, конечно, роговые луки того же образца, что поставляются и для вооружения наших лучников-вояк, и в принципе гойкомитичи североамериканские в реале с луками на бизонов в прерии охотились, но как охотились? Конными, ни разу не пешими. Скачет чудо в перьях параллельным курсом с тем бизоном на смехотворной дистанции, ну и стреляет с неё наудачу, а после выстрела, не дожидаясь его результатов, сразу же в сторону, потому как если в убойное место не попал — угрёбывать от разъярённого подранка надо со всех конских ног. Но во-первых, мы — ни разу не гойкомитичи, и дела у нас тут поважнее их геройского выгребона. Во-вторых, тут ни разу не плоская прерия, а местность пересечённая, и нагребнуться на всём скаку тут вероятность далеко не нулевая. Делать нам, что ли, больше нехрен? А в-третьих, даже сами гойкомитичи, заполучив наконец "громы и молнии бледнолицых", предпочитали промышлять бизонов уже ими, а не по старинке — ну, у кого выбор был, ясный хрен. А у нас он был, поскольку мы как раз проводили испытания опытной партии винчестеров.

Имея оружие, рассчитанное на человека, а не на здоровенного бычару, мы и не собирались, естественно, устраивать охоту спортивного типа, а хотели, подобравшись к нему сбоку, тупо расстрелять его — просто, незатейливо и наверняка. Ну, чтоб и самим зря не рисковать, и животину зря не мучить. Так бы и случилось, если бы не вспугнувшие его не по делу пернатые, отчего наш первый залп оказался куда менее удачным, чем хотелось бы нам самим. Мнение зубра, подозреваю, с нашим в этом вопросе не совпадало, но тут уж, как водится, прав тот, у кого больше прав. Признал бы себя неправым сразу — помер бы гораздо легче, чем оно вышло на деле.

Когда мы решали вопрос, какой быть нашей винтовке под унитарный патрон, то и вопрос-то был больше риторическим, чем реальным. При нашем компактном патроне револьверного класса система Генри — Винчестера напрашивалась сама собой. Я ведь уже объяснял наши резоны для унификации гильз револьверного и винтовочного патронов? Ну не нужно нам по здешним античным реалиям огневой мощи трёхлинейки или калаша — от лёгкой индивидуальной стрелковки, по крайней мере. А учитывая наши масштабы, нам чем меньше схожих, но разных изделий производить, тем лучше, так что девять на сорок пять для нас — оптимум. Чисто теоретически под револьверный патрон можно было бы и классику замутить, то бишь винтарь со срединным магазином и затвором, запирающимся поворотом. Но практически это хайтек конца девятнадцатого века, а механизм винчестера с его скобой-рычагом и трубчатым подствольным магазином — проще и кондовее. Армии ещё однозарядными винтарями воевали, когда винчестер — и тоже, кстати, модификация под револьверный патрон — прочно занял на тогдашнем безрыбье экологическую нишу пистолета-пулемёта, то бишь высокоскорострельного оружия для ближнего боя. Ближний — оттого, что однозарядные винтари и сами были длиннее, и патроны кушали помощнее, но то в известном нам реале, в котором они были практически у всех, потому как кто сам их не производил, мог их у других купить, лишь бы только купилки у него в достаточном количестве имелись. Бизнес, как говорится, ничего личного. Но тут-то ведь античный мир, и покажите мне в нём хоть одну античную армию, вооружённую хотя бы уж кремнёвыми фузеями петровских времён — не то, что берданками. Я такой не знаю ни одной, так что и на дальних дистанциях винчестер в античном мире — вне конкуренции.

Наш патрон, конечно, длиннее тех револьверных, что в реальных винчестерах применялись, так что пятнадцать их у нас в подствольном магазине никак не помещается, а помещается только десять. Ну, одиннадцать можно запихнуть, если подающей пружины не жаль, но я бы не советовал, потому как запасная в комплекте только одна. Когда будем в серию эту модель запускать, так помозгуем и над ограничителем, дабы и возможности такой у долбодятлов не было — хватит с них и нормальных десяти выстрелов. Но десять — это для винтовочной модификации патрона, у которой пуля наружу из гильзы торчит, чем и добавляет патрону длины. А мы ж разве просто так унификацию предусматривали? Не просто так, а очень даже по поводу. В комплект запчастей для нашего винчестера входит и сменный подаватель — в смысле, не тот толкатель, которым пружина патроны подаёт, а тот, который в ствольной коробке подымает очередной патрон от магазина к стволу. Вот он у нас двух типов — основной с длинным винтовочным патроном работает, а сменный — с коротким револьверным, у которого пуля вся в гильзу утоплена. И поскольку патрон револьверной модификации короче винтовочной, их в магазине помещается двенадцать.

Правда, подствольный магазин накладывает и некоторые ограничения. Пулю, например, в винтовочной модификации не только остроконечную, но и закруглённую не применишь, потому как патрон — центрального боя, и совершенно незачем кончику пули упираться в капсюль следующего патрона. В реальных винчестерах патроны кольцевого воспламенения из-за этого применялись, вроде мелкашечных, но нам это не подходит — у нас ударный состав не тот. Классика на основе гремучей ртути делалась, которую в виде жидкого раствора заливать можно, а у нас вместо неё пистонный состав из бертолетовой соли и красного фосфора, который по фланцу хрен зальёшь, так что центральному бою у нас реальной альтернативы нет — не считать же таковой экзотику наподобие шпилечных патронов Лефоше, гы-гы! Поэтому и пулю мы применяем для винтовочной модификации патрона экспансивную, с углублением в головке, дабы она в гильзу следующего патрона в подствольном магазине упиралась, а не в его капсюль. С классическим для магазинных винтарей срединным магазином этой проблемы нет, так что применяя трубчатый, мы тем самым отсекаем себе возможность значительно улучшить баллистику за счёт применения остроконечной пули. Но во-первых, как я уже сказал, нам не с кем в античном мире этой баллистикой меряться, во-вторых, как тоже уже сказал, система со срединным магазином похайтечнее, и у нас не тот ещё уровень развития промышленности, а в-третьих — труднее со всеядностью. Там ведь по скосу патрон из магазина в патронник ствола направляется, и безотказность работы как раз выступающей из гильзы пулей обеспечивается, а вот патрон нагановского типа, в котором пуля наружу не торчит, может и уткнуться. В нашем реале первый отечественный пистолет-пулемёт Токарева был как раз под нагановский патрон, так ему дульце гильзы для этого на конус завальцовывали, дабы утыканий избежать, но один хрен они происходили то и дело, а вдобавок, ещё и разрывы завальцованного дульца при выстреле были нередки, что затрудняло извлечение гильзы из патронника. Понятно, что при работе затвором врукопашную всё это не столь критично, но задержки неизбежны и для винтаря, так что противопоказан для надёжной работы такой системы нагановский патрон. А это значит, что до тех пор, пока именно этот тип револьверного патрона для нас оптимален, а производственные мощи ещё не таковы, чтобы отказываться от унификации гильз и всеядности винтарей — противопоказан нам и винтарь со срединным магазином…

Закончив делёж мяса, слуги присоединяются к нам, и мы возвращаемся обратно к конному заводу, где детвора — под присмотром, естественно — катается на лошадях. Что самое интересное, не только пацанве, но и шмакодявкам и даже "гречанкам" куда больше нравится катание не на статных породистых нисейцах, а на тарпаноидах, приземистых и коренастых. Я ведь упоминал уже о Рыжике, тарпаноидном жеребёнке, на которого мои в прошлом году чуть ли не в очередь выстраивались? Сейчас-то он уже вымахал до почти взрослого размера, так что выдержит и меня, если недолго и галопом не гонять, а уж их-то всех — запросто. Судя по отцу, он обещает вырасти покрупнее обычного тарпаноида, и это для нас особенно ценно, потому как делает его весьма перспективным производителем для выведения более крупной породы. Шутка ли — получить в конце концов лошадей уже современных размеров, способных нести одоспешенного катафракта, но при этом ещё и выносливых и неприхотливых как тарпаны? Ну, не во всём, конечно — на подножной траве и крупный конь долго того катафракта не проносит, так что от необходимости подкормки зерном это не освободит, но в остальном, если не спешить со сдачей выведенной породы всенепременно ко дню рождения фюрера или там к какой-то юбилейной дате основания государства, а отбирать тщательно и вдумчиво — тарпан размером с рыцарского дестриэ в перспективе вполне возможен. Ну а те, что не подойдут в качестве дестриэ — найдут себе не менее достойное применение и в качестве упряжных тяжеловозов. Много ли навоюют те катафракты без подвижного и не отстающего слишком далеко обоза с припасами? И много ли напашет тяжёлым колёсным плугом крестьянин на сильных, но медлительных волах? Млять, обидно вдвойне! Во-первых — хрен доживём мы до вменяемых результатов. А во-вторых — не для Испании те упряжные тяжеловозы на ближайшие века, потому как конский хомут перед римскими глазами засвечивать — категорически противопоказано.

Но дети-то, конечно, думают не об этих далёких и важных перспективах, а им просто нравятся тарпаноиды. Особенно Рыжик — мастью прежде всего. Основная-то масса — типичные лесные тарпаны сероватой "мышастой" масти, но изредка попадаются среди них и рыжеватые, больше похожие на степных. Это же не два отдельных вида, а подвиды одного и того же. Ну, типа как тот же зубр, например — просто европейский лесной подвид того плейстоценового тундростепного бизона, здоровенного и с такими рогами, которым позавидовал бы и африканский буйвол. Того бизона охотники мезолита истребили своими облавными охотами, а зубр — остался. Такая же примерно хрень и с тарпанами. И лесные в Испании были, и степные, пока существовала приледниковая тундростепь, а как исчезла — степной подвид перевёлся, но успел привить лесным собратьям свои гены, которые время от времени дают о себе знать. Естественно, мы это учитываем и стремимся повысить долю "степняков", потому как чем выше генетическое разнообразие породы, тем она здоровее, и тем выше её селекционные перспективы. Ну и детворе заодно приятнее…

Время — обеденное, так что мы располагаемся на пикничок. Володя командует слугами на предмет приготовления шашлыка из зубрятины — не маринованного, конечно, но и так пойдёт хорошо, дети хвастаются успехами в верховой езде. Юлька, как и всегда, морщится, когда к хвастовству шмакодявок присоединяются и "гречанки", а мы хмыкаем — понятно же сразу, чем недовольна. Снег выпадал несколько раз, но и таял практически тут же, ночами прохладно, но днём тепло, и если мы зимой носим штаны кельтского типа, то в школе Аглеи их признают только на время особых холодов. Сейчас — не особые, так что у "гречанок" под подолами никаких штанов нет, и рассекали они верхом — правильно, задрав означенные подолы и сверкая голыми ляжками. А девки штучные, отборные, хоть и не конкурентки ейной Ирке по возрасту, но ведь и в её потоке — такие же на подходе, так что её ассоциация понятна и недовольное поглядывание на Аглею — тоже понятно. Не так понятно, правда, чего она и на Мелею поглядывает с таким же прищуром — критянка-то ей чем не угодила? Наташка переглядывается с Велией, обе улыбаются, и супружница кивает мне в сторону озера и наклоняется, чтоб на ухо шепнуть, но мне уже ничего объяснять не нужно. Переглядываемся с Володей, которому его половина тоже намекнула, и ему тоже разжёвывать не требуется — мы обмениваемся с ним понимающими кивками и оба тоже с трудом сдерживаем смех.

Воспитание мы детям даём хоть и не спартанское, которое в последние годы и в самой Спарте уже не в ходу, но где-то в чём-то "по мотивам". Зима, не зима, но если снег на земле не лежит, вода в озере жидкая, берег сухой, ветерок не промозглый, и солнце за тучами не ныкается, то и купального сезона никто не закрывал. В общем, прогулялись они все на озеро и искупались — ага, вместе с "гречанками", как и следовало ожидать, а Мелея с ними — в качестве взрослого пригляда. И не в том дело, что ладные фигурки "гречанок" подымают планку требований пацанвы, и худшие хоть в чём-то у них уже не котируются, и даже не в том, что и сама кидонийка, успевшая пристраститься к подобным купаниям, тоже случая не упустила — это всё тонкости, с которыми Юлька уже смирилась, а тут ведь ещё и толстость. Если, скажем, Ленка наташкина — шмакодявка закалённая, потому как у Володи не забалуешь, то ейная Ирка в этом отношении послабже. Один раз искупалась в декабре, так две недели потом сопливила, после чего Юлька ей эти зимние купания впредь запретила. Так-то шмакодявка она симпатичная и неглупая, но здоровье — подкачало…

— Вместе с твоими грядками у нас теперь достаточно шампиньонной рассады, чтобы по весне хоть по всей округе их начинать выращивать, — прикинула Наташка, — Вот только урожайность будет не самая лучшая — до парниковой далеко.

— А чего им ещё не хватает для полного счастья? — поинтересовался я, — Лесные же, не должны бы, вроде, быть капризными.

— В парниках шампиньоны на навозе выращивают. Лучше всего на конском, но в принципе подойдёт почти любой. Самая высокая урожайность у шампиньонов бывает на конском навозе, на других уже немного похуже, а на обычном грунте никогда и близкой к ней не получить.

— Ну, больше площадей понадобится. В чём проблема-то?

— Так Макс, эффективность же не та.

— Наташа, а как ты себе представляешь эту эффективность? Вот выращиваю я, значит, на том конском навозе густую поросль грибов, созываю народ со всех окрестных деревень, показываю им это дело. И вот как ты предлагаешь мне объяснять толпе, что вот ЭТО вот, выросшее на ГОВНЕ — можно и нужно ЕСТЬ?

— А что такого? Поля же навозом удобряют, и хлеб с них — едят.

— Так это же другое дело, — вмешался её благоверный, когда отсмеялся, — Там же уже не навоз, а этот, как его там…

— Компост.

— И даже уже не компост, — уточнил я, — Его ж там личинки мух давно уже весь в перегной переработали.

— В гумус.

— Ага, он самый. И вдобавок, едят же не корни и не стебли, а колосья, которые вот на такой высоте от земли, — я показал руками высоту зрелой пшеницы, — А тут — мало того, что не грунт, а как есть говно, так ещё и грибы срезаем у самой его поверхности. Ну и вот как тут прикажешь народу считать ЭТО — жратвой?

— Ну, там этот навоз — тоже уже компост, где-то за неделю перегнивает.

— Так неделя — разве срок? Все же прекрасно помнят, ЧТО это было.

— Дикари! — хмыкнула Наташка.

— Другого народа у меня для вас нэт, — я дурашливо спародировал сталинский киношный акцент, — А кстати, почему именно шампиньоны? Другие грибы чем хуже их?

— Ну, мы же рассматриваем их как замену дефицитным белкам мяса. Есть такое понятие, как аминокислотный состав белков, и он у большинства грибов неполноценен. Из европейских видов полноценны по аминокислотам только шампиньон и белый, и его тоже не раз пытались ввести в культуру, но все попытки оказались безуспешными. Так что реальной альтернативы шампиньону у нас нет, и получается, что из-за предрассудков тёмных масс мы не можем выращивать его с наибольшей эффективностью.

— Наташ, ну мы же не в осаде, — урезонил её спецназер, — Никто не ограничивает нас несколькими квадратными метрами огорода на человека. Нет у нас причин заставлять людей прямо с говна кормиться.

— Далось вам это говно!

— Ну вас всех на фиг! — вмешалась Юлька, — Шашлык на подходе, сейчас есть будем, а вы тут нашли, о чём говорить! Наташа, ладно мужики — им всё пофиг, но ты-то!

За шашлыком мы, конечно, продолжаем шампиньонную тему, но уже избегая упоминаний плодородной субстанции. Юлька, боюсь, выиграла от этого немного, потому как дети тоже всё слыхали и всё понимают. Ганнибалёныш — и тот понял, хоть и с пятого на десятое, ну так за пацанвой ведь не заржавело и на турдетанский для него непонятные моменты перевести, так что переглядывается и хихикает он вместе со всеми.

— У тебя, Макс, с термометрами-то дело движется? — спохватилась Наташка.

— Да собственно, полуфабрикаты уже есть, но не в товарных ещё количествах, — отвечаю ей, — На пару десятков от силы, и размеры будут раза в три больше, чем ты себе представляешь, — показываю руками размер около метра, — Больше не запускал, потому как не вижу смысла — наверняка конструкция далека от оптимума, но тот оптимум нам ещё и нащупать надо. А что?

— По весне понадобятся. Успеешь хотя бы десяток?

— Наташа, тут не от меня зависит, а от погоды. Я бы их тебе хоть через неделю готовые отдал, и не один десяток, а оба, но ведь шкала же не оттарирована. А без неё это, сама понимаешь, макеты будут, а не термометры. Морозов же не было, и как я тебе ноль без них поймаю?

— Поняла. В феврале наверняка хоть какие-нибудь ночные заморозки, да будут — смотри, не упусти их…

— Большой чан с водой в таком месте, где утром тень, — подсказал Серёга, — Как увидишь утром ледок — под ним, считай, как раз твой ноль по Цельсию. Ломай его и ставь свои приборы — за полчасика точно до того нуля охладятся.

— Это понятно, — кивнул я, — Но точность…

— Плевать! — фыркнула Наташка, — На десять градусов ты не ошибёшься, даже на пять вряд ли, а на пару-тройку — уже плевать.

— Ну, если так… Колись уж, куда они тебе такие понадобились?

— Туда же, куда и тебе понадобятся. У нас субтропики, и первые шампиньоны пойдут уже по весне. Чтобы размолоть их в порошок, надо сперва высушить. А их чем дальше, тем больше будет — лето ожидается снова дождливое. Для нормальных культур плохо, а для грибов — самое раздолье, так что сушить надо будет до фига. Мыслимо это просто на воздухе? Ты, конечно, свои печи на мануфактуре приспособить захочешь…

— Ну, не сами печи, но снаружи к ним прислонить — здравая мысля. Раз уж тепло выделяется, и немало — пущай и оно тоже на нас поработает.

— Вот именно. Но грибы при сушке нельзя греть выше восьмидесяти градусов — теряются питательные свойства, и весь труд, считай, насмарку. Их надо сперва пару часов при пятидесяти примерно градусах подвяливать, потом столько же при семидесяти, затем снова при пятидесяти уже досушивать. Ну и как тут без термометров обойтись? И кстати, когда будешь тарировать им шкалу — не заморачивайся минусом, он нам не нужен.

— Да это-то я уж понял. Ну, раз тебя устраивает такая грубятина — будет она тебе к весне, не изволь беспокоиться…

Зубрятина между тем напоминает нам о своём источнике, и наш разговор как-то плавно съезжает в сторону самих зубров, которые по словам Васькина исчезли в Испании только в семнадцатом веке. Правда, по уточнению Наташки — уж всяко не здесь они аж до семнадцатого века в реале продержались, а разве только в глухих предгорьях Пиренеев. А уже от зубров — перешли и ко всему этому заповеднику в целом, который с наташкиной же лёгкой руки мы называем Лакобрижской пущей — ага, по аналогии с Беловежской и в её честь, можно сказать.

— Позволь сказать, досточтимый, — вежливо встрял ганнибалёныш, — Нам лесник вчера сказал — видел, как лев на лось прыгал и задирал его. Лев в этот лес водится, а слон в нём почему не водится? Отец говорил, у него и его братьев двести слон в Испания был!

— Да, около двухсот слонов, — подтвердила Юлька, — Но они ведь были ручными, и их кормили люди, и это было в Бетике, а не здесь. Твой дед привёз их туда из Африки, а своих диких слонов в Испании нет.

— Так почему нет? — допытывался пацан, — Лев есть — слон почему нет?

— Были и слоны, но очень давно. Все люди тогда были ещё дикие и охотились на слонов. А в Испании их было мало, так что перебили всех.

— А завезти было бы неплохо, — заметила Наташка, — Здесь, если выпустить, так приживутся наверняка — климат и растительность в Пуще не так уж и сильно отличаются от североафриканских.

— Корма-то им тут хватит? — поинтересовался я.

— Да вполне. А для копытных даже лучше станет — слоны заросли проредят, и будет гораздо больше света, а значит — и травы.

— Слон будете завезти? Лев есть — слон тоже надо, — обрадовался "экспертной" поддержке ганнибалёныш, — Мой отец на Острова про слон говорил — вы смеялись. А что смешно? Слон — польза, значит — слон надо, — он озадаченно захлопал глазами, не въезжая, отчего это мы, переглянувшись, расхохотались.

— Гамилькар, ну нельзя нам сейчас завозить к себе слонов, — ответила историчка, — Ты думаешь, мы сами не хотим? Но твой отец разве не рассказывал тебе, как он напугал римлян в ТУ войну и своими испанскими солдатами, и своими слонами? Да от известия, что "а в Испании ОПЯТЬ появились слоны" — с римскими сенаторами может случиться нервный припадок. Ты представляешь, ЧТО тогда будет? — тут уж рассмеялась и детвора.

— Так не БОЕВОЙ же слон, — пояснил пацан, — Зачем боевой? Просто дикий. В Нумидия и боевой слон есть — Рим не боится, здесь дикий будет — Рим зачем боится?

— Гамилькар, в Нумидии слоны водились ВСЕГДА — ну, страна такая, есть в ней слоны, — вмешался я, — Ну так и что? За века хоть один нумидийский вождь переправился с ними в Италию воевать с римлянами? На службе у Карфагена или в военном союзе с ним — бывало, но САМИ — никогда. А Испания — стоило только твоему деду, имя которого ты носишь, привезти туда слонов из Африки, как уже твой отец прогулялся с ними в Италию и хорошенько там с ними потоптался. А следом за ним — и твой дядя Гасдрубал, хоть и не так удачно, как отец. Меньше, чем за двадцать лет — два похода из Испании в Италию со слонами. И после этого — представь себе, мы привозим к себе слонов. Зачем привозим? У нас их, сколько кто помнит, никогда не было, и мы как-то обходились. И с лузитанами без них справились, и с кельтиберами как-то тоже справляемся. Тогда против кого нам теперь вдруг понадобились слоны? Добыть и привезти слонов — очень нелегко и очень дорого, а чтобы они прижились и размножались на воле, их нужно привезти не один десяток, даже не полсотни. Кто поверит, что СВОИ слоны нужны нам просто так, чтобы просто в лесу паслись, а не для того, чтобы обучать их для войны, когда они у нас размножатся? Ты бы поверил на месте римлян в такие детские сказки?

— Дикий слон — тоже польза.

— У римлян в Италии нет своих слонов, и они этого не понимают. А вот о том, что испанские войска со слонами уже ДВАЖДЫ приходили в Италию, они помнят очень хорошо. О том, что у нас — уже три полных легиона, и состав людей для них — тройной, в Риме тоже знают. И если Италия далеко, то римская Бетика — совсем рядом, а у Рима в Испании — два легиона, и если у нас вдруг появятся ещё и слоны — мысль у римлян может возникнуть по этому поводу только одна. Им не нужно уже третьего раза меньше, чем за полвека, так что реагировать они будут нервно, — детвора снова рассмеялась.

— А потом?

— А когда "потом"? Вы-то с Волнием может и доживёте до времени, когда будет уже МОЖНО, а вот мы — сильно сомневаюсь.

— Лет около пятидесяти, — прикинула Юлька, — Нуманция, — это она проговорила уже вполголоса, только для нас.

— Столько не живут, — прокомментировал Володя, и я кивнул, не развивая тему вслух — рано детворе знать "историю будущего". Вот после школы, уже в закрытом для посторонних ВУЗе — будет у них и такой предмет наряду с кучей прочих, для античного мира категорически неуместных, так что пока обойдутся.

Нуманция — это главный город кельтиберского племени ареваков, и её взятием как раз и закончится Третья Кельтиберская, которая и решит для Рима окончательно его проблемы с кельтиберами. Взятие — да, где-то лет через пятьдесят и будет, в один год с первым заходом гракховщины. Правда, то событие, на которое намекает наша историчка, произойдёт лет на двадцать раньше — это неудачный поход на Нуманцию Квинта Фульвия Нобилиора, у которого будет и десяток полученных от Масиниссы нумидийских слонов. В полевом сражении они расшугают конницу ареваков, но под стенами города угодят под плотный обстрел, взбесятся и потопчут самих римлян. Разочаруют их, короче говоря. Вот тогда-то, когда римляне в боевых достоинствах элефантусов крепко разочаруются, нам и можно будет уже своими обзаводиться начинать, то бишь лет через тридцать, и это ж ещё только начинать, самых первых только привозить, а много ли их за один раз перевезёшь, не дрессированных ни хрена, а полудиких? Геморрой это будет ещё тот, так что на свою самодостаточную популяцию хотя бы уж в сотню голов — боюсь, как раз те двадцать лет примерно и уйдут. И с учётом этого правы и Юлька, назначившая полувековой срок, и Володя — столько и в натуре не живут. Нет, ну в теории-то можно даже дожить, но если и случится вдруг такое чудо — это сколько ж годков мне тогда будет? До хождения под себя доживать как-то, знаете ли, и не хочется, гы-гы!

После пикника я объявил детворе, что мы возвращаемся в Лакобригу, а точнее — на мануфактуру, где будет очередная ознакомительная экскурсия по производству. Не могу сказать, чтобы все пришли от этого в восторг, некоторые даже заскучали, но это-то как раз было легко излечимо. После экскурсии я назначил стрельбы из "громовых труб" и объявил, что те, кто будет изучать производство особенно прилежно, смогут и пострелять побольше. Юлька — и та прикололась, когда увидела горящие неподдельным энтузиазмом глаза даже у "гречанок", которым никто и не вменял эту производственную экскурсия так уж прямо в обязаловку. Аглея хоть сейчас могла уводить их на занятия по танцам или по греческой поэзии — ага, чисто теоретически, поскольку вероятность бунта её воспитанниц был бы в этом случае гораздо выше допустимой, да и самой ей было гораздо интереснее "сделать гром и молнию" собственноручно. Конечно, все предпочли бы побабахать прямо тут и прямо сей секунд, но пацанва, например, уже знала, почему этому не бывать. Даже не потому, что знакомство с производством мы считаем для наших детей обязательным.

Я ведь упоминал уже, почему "громовой" полигон у меня расположен вблизи от мануфактуры? Если наш шум не должен привлекать внимания посторонних, то где нам тогда надо шуметь? Правильно, только там, где всё время шумно и без нас. Например, где то и дело грохочут механические молоты и скрежещут металлорежущие станки.

Собственно, в первую очередь эта экскурсия на мануфактуру предназначалась для ребят из младших классов — старшие-то уже бывали, а кое-кто — и не по одному разу. Мои с Миликоном-мелким, дабы не скучать, сразу к новинкам ломанулись, и я закрыл на это глаза — чего им, в самом-то деле, ликбез для новичков слушать. Ганнибалёныш тоже хотел было с ними увязаться, но ему я велел держаться со всеми, потому как он-то здесь — впервые, как и мелюзга. Так что, пока мы с моим управляющим показывали и объясняли новичкам самые азы, "ветераны" уже скучковались возле длинного токарного станка, на котором работяга — уже третий год, как вольнонаёмный — как раз продавливал закалённым дорном нарезы в будущем винтовочном стволе. Гляжу краем глаза — Волний с царёнышем уже рукоятку задней бабки крутят, подавая пиноль с толкателем дорна, а работяга водит руками, то бишь руководит и направляет. Так, в обратную сторону быстро завертели — ага, сейчас толкатель сменят. Так и есть — этот вынимают и вставляют другой, подлиннее. Их несколько в комплекте — от самого короткого, на револьверный ствол, до самого длинного — на всю длину винтовочного.

Мелюзге мы тем временем механические молоты показываем — сначала малые "ручные" размером с обыкновенный кувалдометр, с которым с помощью рукоятки типа колодезной и кулачка-кривошипа без особого труда управляется самый обыкновенный ученик кузнеца, не старше Кайсара и Мато и не крепче их. Самому же кузнецу на этом агрегате даже молоток не нужен, он только заготовку в клещах нужным местом под молот пододвигает, да учеником командует. И у пацанвы-то, кто впервые видит, глаза с блюдца, а уж у девок — тем более. Ганнибалёныш, оказавшийся из новичков самым крепким и тоже видевший, как мои "токарят", тоже не утерпел и попросился покрутить рукоятку молота. Надолго его, правда, с непривычки не хватило, но видно по нему, что понравилось. После малых к большим переходим, размером с наковальню того малого, где крутить вручную уже и нечего, потому как водяное колесо их привод крутит. Тут молотобоец кузнецу и не нужен, а работают они с учеником попеременно — где работа черновая, попроще, её сам ученик делает, а наставник подсказывает и указывает на мелкие ошибки, а где посложнее и поответственнее — там уж он за клещи берётся, поясняя ученику ещё малопонятные для того тонкости. Ну, если где заготовка увесистая, и одному ворочать её клещами тяжело, там уж работают вдвоём. Ганнибалёныш и тут хотел поучаствовать, и я дал отмашку, чтоб ему дали пару раз перевернуть поковку клещами, после чего он и сам въехал, что здесь ему — уже не тут. Впрочем, для утоления первоначального любопытства и этого хватило — ну, в сочетании со словесными пояснениями.

Мои тем временем, продорнировав с токарем ещё один ствол, перетекли от него к новейшему экспериментальному вертикально-фрезерному станку, который как раз на днях переделали с учётом выявившихся в работе конструктивных ошибок. В отличие от того Леонарды, который да Винчи, мне не понадобилось применять промежуточный этап шарожек типа круглого напильника, поскольку у меня уже были отработаны и короткие спиральные свёрла. Берём такое сверло, даём ему по ленточкам затыловку, чтобы могло резать ими, и получаем концевую фрезу-двухпёрку. По стали она работает хреново, так что это чисто для теоретического обоснуя, а реально у меня делаются для работ по ней трёх- и четырёхпёрки. Шарожка ведь не режет металл, а скребёт как напильник, да ещё и одним и тем же местом, потому как короткая, отчего быстро выходит из строя, и их хрен напасёшься, а производительность — даже ниже, чем у обычного опиловочного станка с нормальными машинными напильниками. Я ведь упоминал уже о механизации слесарки? В реале я о таких не читал и даже не слыхал, но при наличии механических ножовок для распиловки металла идея применить тот же самый принцип и к опиловке напильником напрашивалась сама собой. А чего, спрашивается, работяги будут вручную напильниками твёрдые поковки шкрябать, когда механизировать это дело можно? Теперь вот и фрезы нормальные наконец появились — ну, относительно нормальные, поскольку сталь — всё та же инструментальная углеродка, и скорости резания — соответствующие. Но хотя бы уже не напильник при черновом съёме — ага, "пилите, Шура, они золотые".

Издали не разглядеть, но судя по размерам, там как раз фрезеруется ствольная коробка к винтовке Холла — Фалиса, производящейся уже серийно. Как вспомнишь это её выпиливание на тех опиловочных станках, когда я его впервые налаживал — млять, это же жопа! Даже то, что в реале её вообще врукопашную выпиливали, утешало мало, но куда было деваться? Теперь, хвала богам, хоть какую-то фрезеровку отрабатываем, и уже не за горами момент, когда слесарю только припиловка шероховатин, да заусенцев останется, а на опиловочных станках только радиусы от фрезы в углах нутра подбирать будем, если по конструкции острый угол требуется. Производительность, конечно, всё ещё удручающая по сравнению с современной, но для современной быстрорежущие стали нужны типа Р18, а это — вольфрам, до которого мы ещё не доросли.

Пока мои там крутят рукоятки подачи стола под руководством фрезеровщика, мы показываем мелюзге ножовочные и опиловочные станки. На них и ганнибалёныш, не утерпев, рукоятки покрутил, глаза сияют, а потом спохватился испуганно:

— Досточтимый, только мой отец не скажи, что я САМ работал! Заругает!

Таков уж этот античный мир, в самых развитых странах которого физический труд, даже высококвалифицированный, элита считает уделом рабов, только позорящим солидного и уважаемого свободного человека. Архимед — и тот едва ли хоть что-нибудь в своих продвинутых механизмах сделал собственными руками. В этой компании заведомо элитных, но не гнушающихся поработать руками наших детей, не в падлу быть "как все" и мелкому Баркиду, но его опасения, что отец "не поймёт-с" — далеко не беспочвенны…

А после производственной экскурсии мы отправились, как я и обещал детворе, на стрельбище. Из револьверов стреляли, конечно, с малой дистанции и в "одинарном" режиме, то бишь с предварительным взведением курка. Механизм-то у наших агрегатов двойного действия, но в самовзводном режиме спуск настолько тугой, что и взрослая-то баба его выжмет не всякая, особенно с непривычки, куда уж тут подросткам? Многие и с двух рук били, потому как и отдача — тоже вполне взрослая. Из винчестеров — метров с пятидесяти, дабы, не имея за плечами хорошего настрела, хоть во что-нибуль попадали. Особенно прикольно это выглядело в исполнении стрелявших впервые "гречанок".