Цок

— Маш, тут Фред предлагает нам с тобой сотрудничество, — прервал взаимные любезности Родина. — Я думаю, мы не станем отказываться. Ты как?

— Нормально, — пожала плечами Маша. — А сотрудничество какого плана вас, Фред, интересует.

— Много плана, — оскалился Ферер. — Покупать. Паблишед в Объединённый Стэйтс. Мошет, если искать продюсер, делать мувиз.

— Что делать? Какие движения? — не поняла Маша.

— Не движения, а кино, — перевёл Родина. — Фред сейчас очень торопится на встречу, но он в Питере ещё дней десять. Мы договорились на следующей недельке созвониться. Соберёмся втроём, обсудим детали. Ты не против?

— Я? Да я только за! — Маша чуть не ошалела от такой удачи.

— О’кей, — кивнул Ферер, — тогда прощаться. Бай!

Он протянул Мамаеву руку, потом поклонился Маше и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Фред — мировой парень, — Антон встал из-за стола. — Я с ним в Париже познакомился. Он ставил изумительный перформанс в галерее д’Орсе. Потрясающе! Ты даже не представляешь, насколько круто — произвести на него впечатление. А тебе, лапа, это удалось с первого взгляда. Я имею ввиду твои рисунки. Хотя ты и сама сегодня… Ого-го!

— Что значит твоё «ого-го», Антон? — в шутку нахмурила брови Маша.

— Моё «ого-го» много значит. Высший балл, лапа. Я и не подозревал, что ты не только умница, но и красавица.

— Перестань льстить, Мамаев, — покраснела Маша, — тебе это не идёт.

— А я и не льщу, — улыбнулся Антон, — озвучиваю факт. Ладно, там гости ждут, пойдём.

— Родина, миленький, — взмолилась Маша, — отпусти меня, а? Не могу видеть эти пьяные рожи. Им наши с Валькой рисунки до лампочки!

— А ты как хотела? — удивился Антон. — Нормальный посетитель пойдёт завтра. Открытие — это всегда своеобразное пип-шоу. Себя показать, других посмотреть, делишки перетереть. Да ещё Зацепина со своими столами. Понимаешь теперь, почему я не хотел никаких фуршетов? Впрочем, было бы то же самое, только на сухую. Но реклама для нас с тобой классная. И это главное. Скажи, лапа?

— Лапа! — сказала Маша — Так я пойду, Тошенька?

— Иди уж, что с тебя взять? — вздохнул Родина. — Да! Насчёт Фреда Трубе ни слова. Ты, надеюсь, врубаешься, что её это ни коим боком не касается?

— Как скажешь, Антон, — кивнула Маша.

— Ладно, лапа, одевайся и проваливай, пожалуйста. Наберу тебя, думаю, во вторник. Или в среду. Не кисни. Ещё раз с днём рожденья, Мария, — поздравил Мамаев и вышел.

— Спасибо за всё! — крикнула вдогонку Маша.

Глава десятая

Проказница Мари

Стемнело. Отец с дочерью пробирались по еле проходимой от раскисшего снега набережной. С ними сталкивались, их обгоняли торопливые, спешащие навстречу выходным редкие прохожие. Мимо, оглушая город истеричными клаксонами и натужным воем моторов, проносились грязные автомобили. И только Медный Всадник, позеленевший от сырости, холода и злости на бесконечный циклон, никак не мог собраться с силами, чтобы перепрыгнуть неуютную осеннюю площадь и ухнуть в чёрные воды Великой Мусорной реки.

Маша с сумочкой на плече и стареньким тубусом в руке пыталась поймать ритм ходьбы, чтобы не отстать от отца или, наоборот, не обгонять его, нагруженного ведром с розами и целой кучей целлофановых мешков с бутылками и закусками, собранными заботливой подругой.

Беспроблемный Карлсон настойчиво вызывался отвезти их по любому адресу, но отец ни в какую не соглашался. Сейчас, похоже, жалел. Но виду старался не показывать. Как, впрочем, и сама Маша. Да… Сапоги давно промокли насквозь, элегантное пушистое пальто пропиталось бесцветной кровью небес и превратилось в нечто бесформенное и жалкое…

Свернули на Галерную.

— Ничего, Манюнечка, рядом уже. Потерпи пару минут.

У него ещё силы ободрять остались!

— Папка, может, всё-таки скажешь, куда мы направляемся?

Интрига, затеянная родителем, не давала раскиснуть подобно первому снегу. А такси поймать хотелось ой как давно.

— В один почти ничем не примечательный дом на Английской. Но зайдём отсюда, — ответил отец.

— Ну и что мы там будем делать? — не унималась Маша. — Давай, я тормозну бомбилу, и поедем ко мне.

— Да мы уже пришли, дочь. Вот наша арка, — проговорил отец и, подождав немного подотставшую Машу, свернул направо под каменный свод. — Обгоняй. Во втором колодце нужная нам парадная в левом дальнем углу. Код на двери — тринадцать-семьдесят восемь. Откроешь?

Маша обогнала отца и, собрав последние силы, взошла по ступенькам. Щёлкнув замком, она с трудом открыла тяжёлую железную дверь и пропустила родителя вперёд. Тот, не останавливаясь, миновал пять длинных лестничных маршей и остановился перед единственной дверью на последнем, третьем этаже.

— Хух, — с облегчением выдохнул он и, поставив ведро на пол, протянул Маше пакеты. — На-ка, подержи, ключ найду.

Пошарив в карманах пальто, он с досадой хлопнул себя по лбу и полез за пазуху, откуда через мгновение вытащил солидную связку.

— Ты что, такую тяжесть в нагрудном кармане таскаешь? — изумилась Маша.

— А что тебя удивляет? — сказал отец. — В брючных от них одни дырки. Вдруг потеряю? И перестань меня отвлекать. Господи, тут электрик-то есть? Хоть бы лампочку вкрутили. А, вот и нужный, кажется…

Отец сунул ключ в замочную скважину. Несмазанный замок противно скрипнул и четыре раза щёлкнул. Потянув за ручку, отец распахнул высокую массивную дверь. Ничего себе! Морёный дуб?

— В принципе, нормально открывается, — произнёс отец. — Замок и петли я смажу. Ну, что застыла? Милости просим домой, дорогая Мария Борисовна.

Отец, не входя в квартиру, пошарил за косяком, нащупал на стене выключатель, и прихожая озарила лестничную клетку густым бархатным светом.

— Куда… м-милости просим? — осеклась Маша.

— Домой, дочь. К тебе домой, — повторил отец и поднял с пола ведро с цветами. — Ну, так и будешь стоять с открытым ртом на пороге? Входи уже.

Холл поражал не только своими размерами, но и невероятно красивой старинной мебелью. Под высоким потолком покачивался огромный, обтянутый тёмно-зелёным атласом купол абажура. Со стены под небольшим углом свисало гигантское зеркало, оправленное в местами позеленевшую бронзовую раму с причудливыми купидончиками, готовыми немедленно выстрелить в каждого, кто нарушит их пыльный покой. Пузатый комод полированной корельской берёзы тщетно пытался растолкать стоящие чуть не впритирку к нему венские стулья.

— Вот это и есть тот небольшой сюрприз, о котором я говорил утром. Правда, мама была немного против, но я иногда умею настаивать на своём, — подмигнув, ухмыльнулся отец и, усевшись на один из стульев, принялся стаскивать с ног ботинки.

— Папка, да ты у меня… У меня… ты… — залепетала Маша. — Нет, я лучше тоже присяду. А то реально упаду.

Опустившись на второй стул, она поставила ношу на пол и, согнув спину надавила пальцами на виски.

— Тебе что, плохо? — встревожился отец.

— Мне? — Маша отняла руки от головы и с изумлением посмотрела на себя в зеркало. — Мне? Нет, папочка, мне не плохо. Мне… я даже не знаю как. Но не плохо. Это определённо. Слушай, но почему?

— Почему ты ничего не знала об этой квартире? — пожал плечами отец. — Потому, что тебе никто о ней ничего не говорил. Логично? Тем не менее, это твоё наследство. Кто бы чего там себе не нафантазировал. Твоё и ничьё больше. Это пожелание одной проказницы.

— Чьё пожелание? — Маша в который раз за сегодняшний день абсолютно ничего не понимала. — Какой ещё проказницы?

— Твоей прапрабабки, — улыбнулся отец. — Ладно, разувайся, раздевайся и пойдём смотреть апартаменты. Как думаешь, знаменитости должны жить прилично? Ох, ты… Ноги, смотрю, промокли. Сапоги снять помочь?

— Да, нет, пап, что ты? — смутилась Маша. — Я как-нибудь сама. Хм, скажешь, тоже — знаменитость… Издеваешься? Слушай, а почему ты мне раньше про неё ничего не рассказывал? В смысле, про старуху?

— Про старуху? Я б столь скоропалительно ярлыки не навешивал, — загадочно улыбнулся отец. — Но всему своё время, Мань. Думаешь, мне самому было легко терпеть тридцать лет? Давай-ка пальто, его б надо на плечики…

Квартира представляла собой одну огромную комнату, разделённую на несколько зон старинными ширмами явно какого-то восточного происхождения.

В дальнем от входа углу располагалась импровизированная спальня. Здесь, на вызывающем умильную улыбку трёхступенчатом подиуме, какие в наши дни можно увидеть, пожалуй, лишь во дворцах, превращенных в музеи, возвышалась изящная, но в то же время невероятной ширины сафьяновая тахта, небрежно закиданная разной величины вышитыми подушками. Рядышком притёрся смешной ротанговый туалетный столик с чуть выпуклым зеркальцем на резной тисовой ножке и парочкой тисовых же шкатулок по обоим сторонам. Перед столиком стоял низкий плетёный табурет. В стене, задрапированной чуть выцветшим от времени атласом, угадывались очертания небольшой дверцы.

— Там ванная, — пояснил отец. — Кстати, вполне приличная и в безупречном техническом состоянии. Сама оценишь.

Маша молча кивнула.

Спальня высокой, но не до потолка, раздвижной перегородкой отделялась от пустой гостиной. Или студии. Тут, кроме лежащего на полу мягкого и пыльного, шизоидно-цветистого ковра ничего не было. Из обстановки. Только в простенках между четырьмя узкими окнами висели широкие прямоугольники. Должно быть, картины, завешенные жёлто-серыми льняными простынями. Противоположную стену украшала великолепная, ничуть не пострадавшая от времени фреска (или альсекко, Маша довольно посредственно разбиралась в типах «наскальной» живописи) с изображением тропического острова посреди ярко-синего океана…

А палитрочка-то натурально «a’la Гоген».

— Пап, это Таити? — неизвестно почему спросила Маша.

— Нет, конечно, — рассмеялся отец. — Таити большой, с высокими вулканами… если мне не изменяет память. Этот же совсем крохотный. Я думаю, что твой прапрадед изобразил здесь какой-то коралловый риф.

— А он что, был художником? — поинтересовалась Маша.

— Да так, баловался иногда, — ответил отец. — Впрочем, я не специалист, чтобы оценивать, но мне кажется, что не стань он моряком, ему бы могла грозить слава какого-нибудь Айвазовского. Здорово ведь нарисовано, а?

— Здорово, — искренне согласилась Маша. — Ранний модерн. Хм… Значит, он плавал по морям и океанам… А проказница? В смысле, прапрабабка? Она сидела здесь и годами ждала его возвращения. Так?

Отец ничего не ответил.

— Пап! Ну скажи, что я угадала!

— Нет, Машка, на этот раз ты ткнула пальцем в небо, — подмигнул ей отец, глаза которого, как только они сюда вошли, не переставали светиться какой-то искренней детской радостью. — Пойдём на кухню, чайку заварим — согреемся. Кстати! Там же твоя Тыква нам стол собрала. Иди-к за пакетами, а я пока чайник поставлю.

Вернувшись на кухню (её отделяла от гостиной ещё одна высокая ширма) с продуктами и разнесчастными замёрзшими розами, Маша с ногами забралась в огромное мягкое кресло и, достав из сумочки сигареты, попросила у отца пепельницу.

— Ты ещё не бросила? Ах ты, порося такая! — возмутился родитель, но протянул блюдечко. — Нет здесь пепельниц, придётся пользовать антикварный фарфор.

Прикурив, Маша глубоко затянулась и прикрыла глаза.

— Па-а, — заговорила она, выпустив изо рта колечко дыма, — расскажи мне про неё, а? Почему прабабка не ждала бравого морского волка из плаванья? Они, как и мы с Терпиловым, разошлись? Или он погиб на какой-нибудь войне? Вижу по твоему лицу, что опять ошиблась… Да?

— Да, Мань, ошиблась, — повернулся к ней отец. — Лучше не гадай, а накрывай на стол. Что-то ужасно есть хочется. Да и… может, ну его, этот чай? У нас же вина полно.

— Вина нет, — сказала Маша. — Только шампусик и коньяковский. Давай-ка мы с тобой, старый, вздрогнем!

— Я тебе дам, старый! — отец сделал вид, что рассердился. — Мне, между прочим, только шестьдесят стукнуло. В институте девчонки кокетничают. Веришь?

— Чтоб ты их на экзамене не заваливал, — засмеялась Маша.

Отец преподавал в одном из технических вузов начертательную геометрию.

— Ой, вот только не надо! Кого это я хоть раз завалил?

— Да никого, папка, шучу я! — Маша обняла за шею присевшего на подлокотник отца. — Ты у меня самый здоровский и любимый-прелюбимый.

— Спасибо, Манюнечка, — шмыгнул носом отец. — Вот видишь? Растрогала честного пенсионера до слёз. Давай-ка хозяйничай, а то я, понимаешь, весь в делах и заботах, а она устроилась в кресле и людям дым в глаза пускает. Хорошо тебе живётся, дочь!

— Превосходно! — воскликнула Маша и, спрыгнув с кресла, быстренько разложила по тарелкам салаты и нарезки. Потом, громко выстрелив пробкой, наполнила чашки шампанским. — Давай, пап, за тебя.

— Ну уж нет, — отец взял со стола чашечку и поднял её над головой. — Первый тост за именинницу. Счастья тебе, Машка, и пусть все твои желания всегда исполняются. Нас с матерью за глаза не ругай… Внуки когда будут? Доживём?

— Естественно, доживёте, — возмутилась Маша и громко чихнула. — Во! Правду говорю. Пей уже, тостующий, и рассказывай мне про бабку. Я ж с ума от нетерпения сойду!

Отец пригубил шампанское, взял кусочек сыра и на несколько секунд завис. Собирался с мыслями, наверное.

— Ты знаешь, что такое семейные легенды? — наконец заговорил он.

— Да уж догадываюсь, — улыбнулась Маша. Она снова устроилась в удобном кресле и взяла вторую сигарету. — Это когда предки прославили свой род крестовыми походами или это… опозорили его порочными связями?

— Типа того, — кивнул отец. Но продолжил совершенно серьёзно: — Есть такая легенда и у нас, у Гуляевых…

* * *

Жил в позапрошлом веке отважный мореход, славный капитан Артур Гуляев. Командовал сначала военным бригом, а когда ушёл с государевой службы в отставку, принял под своё начало новенький торговый пароход. Возраста он к тому времени достиг вполне почтенного и уважаемого — капельку за пятьдесят, а вот семьёй так и не обзавёлся, провёл всю жизнь в дальних походах. Плавал и в Африку, и в Индию, огибал с юга Америку, избороздил вдоль и поперёк Тихий океан — от Порт-Артура до Сан-Франциско и от Берингова пролива до самых антарктических льдов.

Волне естественно, что за моряка с таким громадным опытом билась после выхода того в отставку, не одна судоходная компания. Но Артур Фаддевич, понимавший, что парусный век на излёте, отдал своё предпочтение никому ещё не известному пароходному товариществу, в котором и было-то пока лишь три небольших, но быстроходных судна.

Капитан Гуляев на вверенном ему пароходе «Гермес» сначала ходил в Панаму, куда одна петербургская мануфактура поставляла оборудование на предпринятую французами первую, оказавшуюся впоследствии неудачной, стройку пресловутого канала. Чтобы не идти обратно с пустыми трюмами, обычно на обратном пути посещал Фор-де-Франс на Мартинике, где грузился первосортными кофейными зёрнами.

Команда его уважала. Ещё бы! Старый морской волк, Артур Гуляев без повода никогда не повышал на матроса и голоса, не то что прибегать к телесным наказаниям, которые сто с небольшим лет назад ещё вовсю применялись. В портах, куда заходил «Гермес», капитан всегда отпускал не занятых на погрузке и свободных от вахты членов команды на берег, понимая, что тяжёлая работа без даже кратковременного отдыха раньше времени может свести человека в могилу. Порой, идя против правил, установленных товариществом, он лично продлевал такие стоянки на день-два, чтобы дать своим ребятам хорошенько отдохнуть и расслабиться.

Сам, впрочем, по борделям не шастал и выпивкой не злоупотреблял, хоть и слыл человеком вполне компанейским и даже весёлым. В силу своего лёгкого характера и душевного склада Артур Фаддеевич умел в каждом портовом городе отыскать таких людей, которые довольно быстро становились ему если не друзьями, то хорошими приятелями. Как человек творческий, кропающий в свободное время стишки да рассказики и малюющий на досуге пейзажики, он предпочитал общество себе подобных — самодеятельных литераторов и художников, которые, убегая от шума и суеты прагматичных европейских городов, в то время буквально наводнили полудикие ещё Карибы, не лишённые своеобразного колорита.

В Фор-де-Франсе таким приятелем Артура стал некий Эжен Анри, не шибко известный рисовальщик из Парижа, удалившийся на остров в поисках вдохновения. Гуляев, прекрасно знавший несколько иностранных языков, довольно близко сошёлся с Эженом, который, как оказалось, сам имел некоторый опыт в мореплаванье — в юности ходил под командой одного прославленного французского капитана, с которым наш предок был знаком лично.

Слово за слово, новый приятель пригласил Артура к себе и показал ему законченные работы. Потом, выпив местного рома, они отправились на «Гермес», где Гуляев представил Анри свои маринистические экзерсисы. В общем, расставаясь, Артур и Эжен прощались, как давние друзья. Договорились обязательно встретиться на Мартинике во время следующего гуляевского рейса.

Однако судьба распорядилась по-своему. Владельцы парохода, посчитавшие, что гораздо выгоднее использовать его на кругосветках, прекратили относительно короткие рейсы в Панаму-Мартинику и перевели «Гермес» на дальние линии.

Теперь Гуляев доставлял российский груз в Ливерпуль, там, захватив английские товары, шёл в Южную Африку, оттуда в Индию, Австралию, Новую Зеландию, на острова Гавайского архипелага, в Сан-Францико и, оканчивая круиз в порту Владивосток, отправлялся тем же или иным путём обратно. Такие многоходовые операции обеспечивали пароходное товарищество огромной прибылью. Иностранцы, те же англичане, платили исключительно золотом.

О старых, утраченных теперь карибских связях, Артур Фаддеевич жалел лишь изредка — появилось много новых знакомых. Он уж почти и думать забыл о том французе, об Эжене Анри, когда произошла вторая их встреча, закончившаяся настоящей трагедией. Для обоих. И для ещё одного человека.

Однажды, уже на обратном пути из Владивостока, зайдя в порт Гонолулу, Гуляев получил телеграмму из пароходного товарищества, извещающую об изменении маршрута. Теперь «Гермес» должен был загрузить здесь американские ружья и, сменив курс, доставить их во французское владение в Океании — на небольшой остров Таити, где следовало оставить оружие, взять ткани и как можно быстрее возвращаться в Ливерпуль. Через Суэц. Артур Фаддеевич после ухода из императорского флота не очень-то любил связываться с военными, но работа есть работа.

Погрузив в трюмы «Гермеса» ящики с ружьями, команда снялась с якоря, и пароход вышел в открытый океан. Будучи уже на полпути к Таити, наших мореплавателей накрыл редкой силы шторм. Двое суток матросы во главе с капитаном сражались с неистовой бурей, но вышли победителями, хоть изрядно и потрёпанными. Старпом, которого чуть не смыло за борт, пел осанны Небесам. И капитану, вовремя заметившего почти неминуемую беду и таки успевшему её предотвратить с помощью брошенного каната.