Цок

Сам Антон не возражал.

Впрочем, он вообще никому и никогда не возражал. Стиль общения такой. Наоборот, галерист всегда со всеми соглашался, хоть и делал при этом всё по-своему. За что его искренне уважали. А как же? Даже явный отказ Родина умел облечь в такую форму, что проситель ни за что бы на него не обиделся. Исключение составляла, пожалуй, только Валя Подзорная, имевшая на Родину свои виды.

Но пора б вернуться к разворачивающимся событиям. Итак…

Маша еле отговорила Карена искать лимузин. Тот со свойственным его народу темпераментом ни в какую не собирался отказываться от захватившей все мысли идеи, пока именинница не привела последний и самый веский аргумент.

— На лимузине мы точно опоздаем. Как ты собираешься объезжать пробки?

— Как обычно, — пожал плечами Карлсон, — я поеду впереди с мигалкой, а вы следом.

— Не смеши! — Маша скорчила презрительную гримасу. — Кто поверит, что пожарная охрана сопровождает такого крокодила? Поверь мне, запалишься на первом же гайце.

— Запалюсь — откуплюсь, — не унимался Карен.

— Ты на часы вообще смотришь? — вышла из себя Маша. — Уже половина третьего, а мне надо быть в галерее в два! Ещё не понял, о чём я?

Словно в подтверждение её слов, из сумочки запиликал телефон.

— Ты где, Терпилова? — звонила Валентина. — Родина в опасности! Рвёт и мечет!

— Еду, Валь, еду, — усталым голосом ответила Маша. — В пробке застряли. Надеюсь, что минут через двадцать…

— Двадцать минут! Да ты с ума сошла! Тут народу, как на матче «Зенита». Пулей давай! — Труба отключилась.

Маша пристально посмотрела Карену в глаза, и тот возражать более не решился.

Через обещанные двадцать минут красная «Волга» въезжала во двор, где находился служебный вход в галерею Мамаева. Маша не стала дожидаться, пока Карлсон найдёт место для парковки, и, попросив его притормозить у крыльца, выскочила из автомобиля и побежала к двери. Та распахнулась перед самым носом, и на ступеньке выросла массивная фигура Родины.

— Здрасьте вам, явились наконец-то! — пропел Антон чистым тенором. — Лапа, вот скажи мне, пожалуйста, это какая по счёту выставка в твоей жизни? Двадцать пятая? Сотая?

— Ну Антошик, ну не ругайся, — жеманно повела ножкой Маша и, вскочив на каменное ограждение, чмокнула галериста в румяную щёку.

— Ой, ругаться ещё на тебя! — отмахнулся Мамаев. — Мы тут с Трубой покумекали и решили, что говорить на открытии тебе не стоит. Переволнуешься, собьешься. Вот, держи.

Он протянул ей большие ножницы.

— Ленточку будешь разрезать. Я тут сам накидал несколько предложений, хотел, чтобы ты предварительно послушала, но теперь уже поздно. Так что, если я в чём-то ошибся, пеняй исключительно на себя. Натюрлих?

— Уже пеняю. А Валька где?

— В кабинете, — Родина непроизвольно махнул рукой в дверной проём. — Иди, давай, туда же и переодевайся. Будете готовы, крикнете меня. Останусь в холле. Там целую кучу всяких шишек ветром занесло, так что я их пока развлекаю. Ну, чего глазёнками хлопаешь? Шагай уже. Кстати, с дээром тебя, лапа.

— Мерси, Антошик, — обернувшись, улыбнулась Маша и устремилась в кабинет галериста.

В открытую дверь увидела Подзорную, которая нервно ходила из угла в угол и кусала ногти. Заметив Машу, Валентина затрубила:

— Быстро, корова несчастная! Скидывай пальто, сапоги и пошли в зал.

— Не называй меня коровой, — отрезала Маша.

— А кто ты ещё? — взвыла Труба. — Тебе ж русским языком сказали — будь в два. А ты? Часы-то есть? Мы тут с Родиной такого насочиняли… Тебя ж, Терпилова, никто не знает. Короче, будешь слушать и удивляться. Кстати, ты хоть довольна?

На последней реплике Валя сменила тон.

— Спрашиваешь! — воскликнула Маша, наводя последние штрихи перед зеркалом.

— Слушай, а ты потрясающе выглядишь! Узнаю прикид от маэстро. Не, это точно Флоров, да? Откуда столько бабла, Терпилова? — в Валином голосе послышались завистливые нотки.

— Флоров, Валь, Флоров. Подарок подруги.

— Хорошие у тебя подруги, мать! Кто, если не секрет? — заинтересовалась Подзорная.

— Карина Зацепина. Мы с ней со школы. Одноклассницы, — объяснила Маша.

— Всё с тобой ясно, — кивнула Валя. — Она, кстати тоже здесь. Полную фуру «керосина» привезла. Ну и закусона до кучи. Устроим крутейший банкетец, а? Кстати, Родина — мой. Ты ему глазки не строй, договорились?

Маша пристально посмотрела на трубу Трубу:

— Ты меня вообще за кого держишь?

— Да ладно тебе, шучу я, — оттаяла Валентина.

Из коридора донёсся нервный тенор Мамаева:

— Девоньки, ну вы где вообще?

— Идём! — крикнула Труба и добавила уже тише: — Машка, ножницы не забудь. Так, а мои? Ага, вот они.

— Мы что, вместе будем ленточку разрезать? — не поняла Маша замысла.

— Ох, Терпилова… Там же два зала. В одном мои чудесные работы, в другом твои дурацкие картинки, — объяснила Труба. — Всё. Готова? Пошли.

Валентину Подзорную, экзальтированную даму бальзаковского возраста, знала вся (около)богемная тусовка. Она, в отличие от нашей героини, была художницей с именем. И очень даже серьёзной. Не только по призванию, но и по профессии. Будучи давным-давно студенткой «Сурика», Труба победила в конкурсе на лучшие иллюстрации к пушкинским «Маленьким трагедиям», после чего на протяжении уже многих лет в заказчиках недостатка не имела.

Иллюстрируя Тургенева, Достоевского и прочих русских классиков, Валя, тем не менее, ужасно и неизвестно почему завидовала Маше Терпиловой, с которой познакомилась всего-то пару лет назад в одном издательстве, куда последняя принесла сляпанную «на коленке» халтурку для брошюрки про кривой позвоночник. Или что-то в этом роде. В ожидании художественного редактора за чашкой кофе дамы завели беседу. И — о, чудо! — нашли общий интерес. Оказывается, и та и другая грешили в свободное время рисованием комиксов. Кроме того, обе были одинокими и… скажем, не совсем юными. В общем, случайное знакомство довольно быстро переросло если не в дружбу, то во вполне приятельские отношения.

Художницы начали изредка навещать друг дружку, обменивались идеями, показывали свои работы, спорили. Даже ругались из-за каких-то мелочей. Валя и познакомила Машу с Мамаевым, который, просмотрев невиданные доселе никем, кроме самой Трубы, плоды её хобби, разглядел острым взглядом истинного ценителя в пока неизвестной рисовальщице Терпиловой редкий дар и талант. Истинный. Да, Родина сразу понял, что работы новой знакомой произведут в определённых кругах настоящий фурор, но предложить немедленно организовать её сольную выставку стало бы поступком крайне неосмотрительным. Антон за долгие годы знакомства во всех подробностях изучил характер Подзорной и прекрасно понимал, что та подобного «проступка», мягко говоря, не одобрит. Ссориться ж Валентиной галеристу совсем не хотелось.

Решив отложить родившуюся идею, чтобы проработать её во всех деталях, Мамаев отобрал из Машиных и Валиных работ наиболее, на его взгляд, удачные и упросил художниц оставить их на время у себя.

Пару месяцев спустя на очередной тусовке в закрытом творческом клубе, Родина как бы невзначай заикнулся Трубе о возможности устроить её персональную выставку, но так как пригодных работ для полной экспозиции маловато, то можно, если Валентина, конечно, не против, её картинки разместить в большом зале, а малый заполнить рисунками Терпиловой. Подзорная, как и ожидал Антон, подвоха не заметила и за предложение уцепилась мёртвой хваткой. Трубе очень польстило, что наконец-то появился настоящий ценитель её «постыдного», как она считала в душе, увлечения. Валя попыталась было убедить Мамаева, что её собственных рисунков хватит на оба зала, но тот хорошо подготовился к разговору и выдвинул весомый аргумент. Мол, на кой ляд показывать всё, когда народу надо только «супер»? И потом, терпиловские комиксы своей простой манерой исполнения лишь выгодно подчеркнут профессионализм самой Валентины. Падкая на лесть Труба согласилась без дальнейших уговоров.

Итак, выставку «Настоящий русский комикс» решили подготовить по возможности тщательно и открыть в ноябре. Причём от Маши — Антон отчего-то страшился её отказа — держали всё в тайне. А то, что запуск проекта осуществили в день рождения нашей героини, оказалось не столь сюрпризом, сколько простым совпадением.

Тем не менее, проект претворялся в жизнь вполне удачно. Были разосланы приглашения известным художникам, критикам и музейщикам. Изъявили желание присутствовать при разрезании красной ленточки и пара консулов иностранных держав, а также несколько городских депутатов и даже один вполне продвинутый вице-губернатор. Ждали директоров Эрмитажа и Русского, но первый, не объясняя причин, отказался, а второй из-за намеченной на то же самое время какой-то важной конференции прибыть не смог. Впрочем, и без этих двух от узнаваемых лиц на сегодняшней презентации рябило в глазах.

Родина — человек, предпочитающий «культурным пьянкам» чистое искусство, изначально был против каких-либо банкетов или фуршетов в галерее, но Зацепина, захватившая его этим сумасшедшим утром врасплох, без особого труда добилась если не согласия, то, во всяком случае, «непротивления злу насилием». Именно так.

Короче, к трем часам всё было готово. В залах стояли накрытые фуршетные столы, в холле и на улице перед входом собралась внушительная толпа ценителей искусства, дарового шампанского и халявных бутербродов, а перед микрофоном и зрителямя, застыл покрасневший от духоты и смущения Антон Мамаев в фиолетовом бархатном пиджаке и кирпично-оранжевой бабочке на воротничке канареечной сорочки. Валентина и Маша в праздничных нарядах и с дурацкими ножницами в потных от волнения ладошках помещались справа и слева от галериста.

Родина прокашлялся в сторону и нараспев заголосил, без труда наплняя атмосферу помещения самыми высокими нотами. Словно песнь пел.

— Дамы и господа! Сегодня галерея Антона Мамаева открывает несколько нетрадиционную для своих стен выставку. Меня долго терзала мысль, как её назвать, но, в конце концов, мы с Валентиной и Марией, нашими главными действующими лицами, решили не изобретать новых велосипедов. Дело в том, что понятия «русский комикс» до сегодняшнего дня, в общем-то, не существовало. Мы прекрасно знаем, что данный вид искусства присущ скорее не очень-то любимой нами Америке, где названная ветвь массовой культуры пользуется невероятной популярностью. Там комиксы выпускают огромными тиражами, снимают по ним анимационные сериалы и даже полнометражные художественные фильмы. Что поделаешь, миром рулит мэйнстрим… Я, конечно, понимаю, что, как гласит известная поговорка — где русскому хорошо, там немцу смерть… да простит меня великодушно присутствующий здесь уважаемый консул Федеративной Республики Германии. Но, приобщаясь к мировой культуре, мы с вами просто обязаны замечать не только привычное, но и новое, пусть даже пока пугающее своей… эээ… невиданной оригинальностью.

Антон снова прокашлялся, затем продолжил:

— Я не собираюсь долго мучить вас вступительной речью. Тем более что экспонаты готовы к обзору, а столы ломятся от угощений (спасибо спонсору нашего сегодняшнего мероприятия — госпоже Карине Зацепиной). Но не представить вам, уважаемые ценители искусства, авторов нашей экспозиции, как вы понимаете, не могу. Итак, прошу любить и жаловать — Валентина Подзорная (Труба поклонилась), известный художник-иллюстратор, сотрудничающий с самыми авторитетными книжными издательствами России и ближнего зарубежья. Все мы знаем её чудесные работы к произведениям Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других классиков великой русской литературы. Сегодня Валя предстанет перед вами в совершенно ином амплуа. Поэтому, прошу, если что-то вас и смутит, не особо её браните (щёки Трубы залила густая краска). Второй наш экспонент — Мария Терпилова, молодая и никому пока не известная, но, бесспорно, талантливая художница (подошла очередь кланяться Маше). Её работы необычны своим уникальным стилем, в котором человек, разбирающийся в живописи и рисунке, может легко обнаружить штрихи, присущие раннему творчеству Дега и Гогена (Маша в изумлении подняла глаза на Мамаева). Я думаю, что у Маши как художницы, независимо от того, станет она продолжать работу над комиксами или перейдёт в иные сферы изобразительного искусства, большое будущее, и горжусь, что её самобытный талант массам сегодня открываю я, а не отсутствующий господин директор Русского музея (из публики раздались весёлые реплики; Подзорная слегка позеленела).

Антон снова закашлялся.

— Ну что ж, — продолжил он после минутной паузы, — вот, пожалуй, и всё, что я хотел вам сказать. Теперь же пришло время открыть наш вернисаж. Валентина, Мария, разрежьте, пожалуйста, ленты в залы с вашими персональными экспозициями. Уважаемые гости, работы госпожи Подзорной вы можете увидеть в помещении под литерой «А». Мария представит свои рисунки в зале «Б». Прошу вас, уважаемые гости, наслаждайтесь и критикуйте. И помните, что самое страшное для художника — равнодушие к плодам его творческого труда.

Антон отошёл в сторону, пропуская хлынувших в залы приглашённых. К нему тут же приблизились вице-губернатор и знаменитый критик, которые взяли Родину под локотки и, о чём-то расспрашивая, повели к ближайшему столу. Валентину окружили многочисленные знакомые, и вся эта стайка, смеясь и каламбуря двинулась в экспозиционную зону «А».

Маша некоторое время стояла одна с совершенно растерянной улыбкой на лице и дурацкими и ненужными более ножницами в руках, но спустя пару минут к ней подскочила энергичная Карина.

— Вот ты где, цыпа! — Тыква тепло обняла подругу и расцеловала её в обе щеки. — Поздравляю со всем сразу! Ну-к покрутись.

Маша повернулась.

— Да, мать! Конкретный шарман, — с восхищением покачала головой Зацепина. — Костюмчик, я тебе скажу… В тему, как говорится.

— Карин, я верну… — начала было Маша, но Тыква прислонила к её губам палец.

— Да ты с ума сошла, киса! Это ж презент! — вознегодовала она.

— Ну… хоть жемчуг?

— Это не ко мне, — заговорщически подмигнула Карина. — Наш дорогой Карлсон — большой, я тебе скажу, импровизатор! Только посмей его обидеть. Враги навек! Ясно? Ладно, хватит о подарках, пошли твоей маляркой любоваться.

Зацепина, схватив Машу за запястье, повлекла её в зал.

— Слушай, а ты мне чего раньше-то насчёт выставки ничего не сказала? — по пути говорила она. — Организовали бы всё по-человечески. Я, конечно, люблю экспромты, но тут, Машка, не тот случай. Ты только посмотри, кого Родина наприглашал! С кем тебя познакомить?

— А ты что, всех их знаешь? — Маша не переставляла удивляться подруге.

— Не всех, конечно, — ответила та, — но многих. Вон тот толстый, — Карина, не стесняясь, показала пальцем на тучного лысого мужчину, наливающего в бокал виски, — антиквар Клюев. Он, кстати, сейчас занялся современной живописью. Скупает, подонок, всё подряд за сущие копейки. С ним не связывайся. Давай лучше я тебя представлю Фереру… Так, где он у нас? Только что здесь крутился. Ага, вон он!

Тыква вытянула окольцованный крупным бриллиантом палец в сторону довольно молодого длинноволосого мужчины в растянутом зелёном свитере и хорошо потёртых голубых джинах.

— Ты на его вид не смотри, он деляга что надо. То ли племянник Билл Гейтса, то ли зять Дональда Трампа. Дюпон Абрамович Рокфеллер, короче. Я по сравнению с ним — нищенка с Балтийского. Кстати, этот Ферер обожает комиксы. Родина сказал, что ему приглашения не высылал, однако ж он здесь, мерзавец. О чём-то это говорит, правда?

Ферер, один, пожалуй, из немногих, кто даже не притронулся к угощению, сразу пошёл рассматривать экспозицию. Маша заметила, что он подолгу стоит у каждого рисунка, наклоняя голову то вправо, то влево, то приближается насколько возможно, то отходит чуть назад. А Карина всё бубнила на ухо:

— Ну что, решайся уже, цыпа. Давай подойдём. Или так и будешь тут стоять?

Маша осторожно высвободила свою руку, в которой до сих пор держала проклятые ножницы, смущенно посмотрела на Тыкву и отрицательно покачала головой.

— Стесняешься, — поняла Зацепина.

— Стесняюсь, — робко улыбнулась Маша. — Знаешь, Карин, я считаю, что у кого найдётся что сказать, подойдут сами. Навязываться в таком деле…

— Наверное, ты права, — согласилась Тыква. — Ладно, пошли и мы посмотрим. Покажешь мне свои картинки. Расскажешь, что есть что. Или сначала треснем шампусика?

Но ни того, ни другого Маше сделать не удалось. Сквозь толпу к ней пробрался шкафоподобный секьюрити, которого, как наша героиня ещё помнила, звали Павликом.

— Маш, — наклонив к художнице голову, негромко сказал он, — там какой-то настырный старикан уже десять минут пытается сквозь меня прорваться. Говорит, что ты его звала, а приглашения у него нету. У нас же закрытое мероприятие.

— Клёво! — рассмеялась Карина. — Закрытое открытие. Ну вы, братцы, завернули!

— Павлик, это ж мой отец! — рассердилась Маша. — Пропусти немедленно! Пошли, я с тобой выйду.

Оставив Карину, которая, впрочем, не очень долго скучала в одиночестве, Маша протиснулась вслед за Павлом и минуту спустя оказалась в опустевшем холле. Охранник направился открывать входную дверь.

— Да, дочь, до тебя и не достучаться, — войдя в помещение, проговорил отец и обнял Машу. Весь такой довольный и холодный. С морозца. — У вас тут не иначе как выездная сессия ООН. У крыльца автомобили с консульскими номерами. А уж всего-то машин, и не сосчитать! Как они, бедолаги, выбираться-то будут, не представляю. Слава Богу, я на метро.

— Ну не бурчи, пап! — взмолилась Маша. — Павлик, мы пальто у тебя кинем?

— Конечно, Маш, — не стал возражать «гоблин», а потом зачем-то добавил: — Здесь-то его сто пудов никто не спиз… Не украдёт. Можете и эту хреновину оставить.

— Нет, спасибо, — поблагодарил отец. — Эту хреновину (только сейчас Маша обратила внимание на старенький тубус, который отец не выпускал из рук) я захвачу с собой.

— Лучше я оставлю вот эту фиговину, — сказала Маша и положила на ресепшн порядком надоевшие ножницы.

Именинница, взяв отца под руку, повела его в свой зал.

Веселье стояло в полном разгаре. Разбившись на кружки по интересам, присутствующие громко смеялись, что-то друг другу рассказывали, выпивали, закусывали. В общем, на открывшуюся экспозицию почти никто не обращал никакого внимания. В кои-то веки собралось вместе такое количество «нужных» людей! Неужели они будут тратить время на просмотр каких-то дурацких картинок?

Маша расстроилась. Ужасно. Отец почувствовал. Наклонился к самому её уху и прошептал:

— Дочь, пошли отсюда, а? Лучше завтра заглянем, и ты мне всё покажешь.

— Так и сделаем, — согласилась Маша. — Ты, пожалуйста, минут пять-десять здесь пострадай, я только со своими попрощаюсь и оденусь.

Налив отцу бокал шампанского и оставив его за столом, расстроенная равнодушием публики виновница торжества пошла искать Мамаева. Родины ни в одном из залов не оказалось. Куда ж он подевался? Отыскав Карлсона, а затем и Карину, она объяснила им своё состояние, договорилась с Зацепиной завтрашние «репинские посиделки» не отменять, простилась и пошла в кабинет галериста за пальто и сапогами.

Из-за двери слышался непринуждённый смех.

— Здорово, лапа, что ты к нам заглянула! — приветствовал её Антон, не успела Маша войти. — Мы как раз с Фредом говорим о твоих работах.

— Та, сторово! — восхищённо повторил уже знакомый Маше (правда, только внешне) «деляга», как его назвала Тыква. — Мэри, поздравить вы с бёздэй! Простить мне рашен ленг… ясык, я учиться. Позволить себе… эээ… интродьюс. Фред. Фредерик Ферер.

«Деляга» поднялся с кресла и, галантно взяв Машину руку в свою огромную, сухую и холодную ладонь, чуть прикоснулся к ней такими же безжизненными губами. Маша обратила внимание на его глаза — стальные, сияющие каким-то неземным блеском. Жуть! Впрочем, быстро взяла себя в руки.

— Очень, приятно, — постаралась как можно непринужденнее улыбнуться именинница, — Мария Терпилова.