Повесть о Макаре Мазае

— Ты что там возишься с анализом? Делай, как я, как дед меня учил: если сталь белая, да сверху вроде дымка, значит, углерод хорошо выгорает…

Вероятно, и правда, проще было бы научиться отличать эту дымку, чем осваивать премудрости процессов, происходящих в печи. Но Макар понимал, что ему нужно именно это — теория, точная наука. Только тогда он почувствует себя уверенно, когда поймет, каким законам подчиняется изготовление стали. Он тянулся к точным определениям, формулам, выкладкам. И не только потому, что они дали бы уверенность ему самому. Он прекрасно понимал, что искусство мастерового, опирающегося лишь на свою интуицию, свой личный опыт и смелость, это искусство для одного. А уменье, основанное на знаниях, — это то, что может стать общим достоянием.

Годы труда на заводе, работа в комсомоле многому научили Мазая. Он думал не только о себе, а о своей бригаде, о других сталеварах.

Окончив в 1933 году профессионально-технические курсы, Макар не дал себе передышки: сразу же поступил на заочные курсы сталеваров при Днепропетровском горном институте. Голова у Макара была ясная, память цепкая, жажда знаний неистовая, и не удивительно, что экзамены он сдал на «отлично».

Шло время, и Мазая поставили во главе мартеновской бригады. Комсомольцы работали самозабвенно, не зная устали. Макар, прикрыв лицо рукавицей, напряженно вглядывался в яркое, будто солнце, окно «мартына»…

Осенью 1935 года в нашей стране широко развернулось стахановское движение. Оно ширилось, захватывало все новые и новые отрасли народного хозяйства. Появились и первые стахановцы-сталевары. На заводе имени Ильича ими были старые опытные сталевары Моисеенко, Дедыш, Шашкин и другие.

Мазай понимал, что ему необходимо перенимать опыт передовых сталеваров, и не просто перенимать, а освоить искусство сталеварения, до конца познать процессы, происходящие в печи, правильно организовать работу бригады, расставить людей так, чтобы ни одна минута не пропадала. Макар к этому времени уже многое постиг. Он видел, что его теоретические знания дают ему преимущество перед металлургами, работающими по старинке. И его охватила дерзкая мысль — перегнать таких сталеваров, как Шашкин и Моисеенко, разработать новый метод ведения плавки, позволяющий сократить длительность плавок, повысить съем стали с каждого квадратного метра пода печи. Он стал проверять каждый свой шаг на производстве, принимать все меры к тому, чтобы повысить выплавку стали.

Вскоре бригада начала давать рекордные плавки. Казалось бы, чего лучше? Однако выгоды от больших плавок пожирались простоями печи на капитальном ремонте: когда начались стотонные плавки, стойкость свода, естественно, понизилась. Печь изнашивалась в два раза быстрее, чем раньше.

«Рекорды» бригады Мазая грозят авариями!» — отметила одна из комиссий, обследовавшая комсомольскую мартеновскую печь.

Похудевший, измучанный явился Макар в цеховое партбюро. В руках у него что-то вроде лодочки из бумаги. На глазах удивленного Третьякова смастерил Мазай из этой лодочки более глубокую.

— Вот так надо углублять ванну печи, — убежденно проговорил он. — Сейчас глубина ванны недостаточна, чтобы держать всю плавку ниже постоянных порогов. У нас высота ложных порогов достигает 400 миллиметров, а в момент вспенивания плавки — куда больше.

Когда в партбюро шло обсуждение «лодочки» Мазая, на заседание пришел директор завода.

— Ознакомьтесь с заключением авторитетной комиссии, — устало проговорил он и положил на стол скоросшиватель с бумагами. — Комиссия категорически запрещает мазаевские эксперименты. Ведь после углубления ванны большая часть металла окажется выше постоянных порогов печи.

— Мы подымем и ложные пороги! — заявил Мазай. — Их высота в период вспенивания стали будет достигать 800—1000 миллиметров.

— И все же аварии с такими порогами не исключаются! — резко сказал директор.

— Да, при малейшем недосмотре металл может вырваться на рабочую площадку! Но, во-первых, — звонко прозвучал в наступившей тишине голос Мазая, — ручаюсь, теперь у нас недосмотров не будет. А во-вторых, можно ведь переднюю стенку печи сделать наклонной. Тогда арки столбов будут более удалены от факела пламени.

— Но такой способ еще не применялся в СССР, а может быть, и во всем мире, — словно раздумывал вслух директор.

— Давайте перенесем наше заседание к десятой печи, — предложил Третьяков.

— Там, на месте, и продолжим разговор, — присоединился к нему Никита Пузырев.

Коммунисты направились к мазаевской печи. Долго шли споры. Стало ясно, что реконструкция одной лишь этой печи неизбежно повлечет за собой перестройку значительной части цеха. Например, нужно будет поднять грузоподъемность кранов в разливочном пролете, а значит, надо усилить подкрановые балки. Но есть ради чего стараться — будет «большая сталь».

К сложному заданию подключился весь партийный комитет завода. Коммунисты Третьяков, Пузырев, Боровлев, Васильев, Махортов получили партийное поручение привлечь к выполнению плана «большой стали» всех рабочих мартеновского цеха, а если потребуется, и рабочих других цехов. Парторганизацию дружно поддержали все ильичевцы.

Откуда только у людей силы берутся… Сколько ночей Макар не смыкал глаз, сколько ночей спал по два-три часа, но по гудку вскакивал бодрый, свежий. «Именинником выглядишь», — шутила Марфа.

Сразу же после реконструкции десятой печи бригада Мазая взяла обязательство добиваться постоянного высокого съема стали. Начиная с 9 октября 1936 года производительность мазаевской печи все возрастала. С этого времени бригада изо дня в день сокращала время плавки и увеличивала съем стали.

16 октября партийный комитет завода пригласил собраться возле десятой печи всех сталеплавильщиков, свободных от работы.

В гулком пролете столпились сменные мастера, сталевары, их подручные, инженеры, чернорабочие. Настроение у покорителей огня было отличнейшее.

Еще бы! Плавка в 98 тонн сварена за 6 часов 50 минут. Это был мировой рекорд.

Но только ли Мазаю доступны такие плавки?

— Нет, — возражал он. — Мой сменщик Фадеев от меня тоже не отстает!

Радостные, напряженные дни сменяли друг друга. Через две декады выяснилось: десятая печь ежедневно дает рекордные плавки. И тогда бригада Мазая решила объявить 12 тонн стали с квадратного метра пода печи нормой своей работы.

Был у Макара тот талант, который больше всего ценится в народе, — талант труженика. Многие пожилые рабочие стали теперь уважительно величать Макара Никитичем.

Партийная организация завода имени Ильича обязала Мазая, ставшего к тому времени кандидатом в члены партии, передать свой опыт всем советским сталеварам. Он был горд, что вместе с товарищами по работе трудом прославил на всю страну родной завод, показал, на какие славные дела способен простой советский рабочий, и хотел щедро поделиться своим умением с другими сталелитейщиками. Приобрел он свое мастерство тяжким трудом и справедливо надеялся, что облегчит другим путь к успеху.

И Мазай сел за книгу, на этот раз свою собственную. Нелегок был для Макара этот непривычный труд. Иногда казалось — легче выдать плавку, чем написать страницу. Какие найти слова, чтобы понятно было каждому? Как передать все тонкости мастерства, описать все свои находки, приемы?

…В доме постепенно все угомонились. Заснули наконец и ребятишки, Ида и Виталик, улеглась усталая после дневных хлопот Марфа. Тихо в комнате, только откуда-то из-за реки доносятся приглушенные расстоянием звуки гармоники. Макар отрывает взгляд от тетради, поднимает голову, прислушиваясь к знакомой с детства мелодии.

Плывет над уснувшим Мариуполем песня:

Распрягайте, хлопцы, коней,

Та лягайте спочивать!

Ему, Макару, некогда спочивать — сегодня обязательно надо закончить первую главу книги, а утром не опоздать к своему «мартыну».

«Что значит быть стахановцем?» — размышляет Мазай. — Это значит перекрывать заплесневевшие нормы, бороться с рутиной, с косностью, с бюрократией, не бояться дерзать, выдумывать, пробовать, чтобы шагать вровень с пятилеткой».

Долгими ночами не гаснет свет в окне Макара. Постепенно, страница за страницей рождается брошюра «Мой опыт работы», которая станет настольной книгой советских сталеваров.

В этой книге — и раздумье о собственной жизни, и интересные страницы о рождении стахановского движения на заводе, и самые детальные профессиональные советы сталеварам.

…С тех пор, как писалась эта книга, советская металлургия ушла далеко вперед. Не забудем же, что фундамент сегодняшних успехов заложили такие люди, как Мазай! Может быть, сегодня те выкладки и методы, о которых рассказано в книге «Мой опыт работы», устарели, но идея, выношенная Мазаем, сделавшая его Сталеваром с большой буквы, и сегодня сохраняет свое значение, свою актуальность для любого рабочего.

Идея эта — о творческом начале в труде, о взаимоотношениях человека и машины.

Старые инструкции и нормы именно потому не удовлетворяли Мазая, что они требовали лишь простой исполнительности; получалось, будто сталевар только и должен, что загружать, «сторожить» и разгружать печь, что он состоит при ней каким-то служителем, а не руководит процессом плавки.

Мазай доказал, что новаторство доступно миллионам, что оно дает не только ощутимые экономические результаты, но и высокую духовную радость. Рабочий в условиях нашего социалистического производства — не придаток машины, а ее повелитель. Надо только учиться, постигать новое, применять это новое в повседневной работе.

И еще одна истина, открывшаяся Мазаю во всей своей непреложности и остроте: нельзя ждать, пока кто-то создаст, преподнесет тебе в готовом виде все, что необходимо для успешной работы. За успех надо бороться самому!

Чувство причастности ко всему, что происходит на заводе, рождалось у Мазая постепенно. Чем шире становились горизонты молодого рабочего, тем больше крепло это чувство, тем явственнее ощущал он свою ответственность за дела всех своих товарищей, всего народа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Письмо Мазая. — Сталевары принимают вызов. — Разговор с Орджоникидзе. — «Вставай, страна огромная!»

Вторая половина тридцатых годов… Трудное и героическое время. Советские люди упорно борются за упрочение и развитие социалистического общества. Ширится, становится всенародным социалистическое соревнование, в котором рождается новый человек — прямодушный и щедрый, талантливый и веселый, готовый отдать все силы, а если понадобится, то и жизнь за друга своего, за свой коллектив, за общее дело строительства социализма. Растет человек-коллективист, государственный человек, осознавший важность своей личности и своего труда в обществе, в огромном строительстве, которое ведет народ.

Вся страна внимательно следит за созданием «Второго Баку», за тем, как развертывается добыча нефти на просторах между Волгой и Уралом, за разведками Курской магнитной аномалии. С газетных страниц улыбается донецкий забойщик Алексей Стаханов. Включаются в стахановское движение машиностроители и текстильщики, трактористы и бурильщики, бетонщики и сталевары. Как сводки с фронтов, жадно читали советские люди ежедневные сообщения в «Правде» о выпуске проката, добыче угля, выплавке чугуна и стали. 4500 предприятий возводились в третьей пятилетке, и для каждого требовался металл, металл, металл. И металлурги наращивали темпы…

1936 год — переломный год для советской металлургии. Партия ставит задачу: добиться ежесуточной выплавки стали в 60 тысяч тонн — ведь без металла не обойтись ни одному звену народного хозяйства! И правофланговым всесоюзного соревнования сталеваров становится Макар Мазай.

Макар Мазай и Алексей Стаханов

на Чрезвычайном съезде Советов Украины (1936 г.)

Знатный сталевар выступает на Чрезвычайном съезде Советов Украины

М. Мазай, И. Коробов и А. Стаханов

М. Мазай беседует с делегатами совещания молодых стахановцев и командиров производства (1938 г.)

Мазай рассказывает о своих методах работы украинским сталеварам

Делегаты Донецкого слета сталеваров Сергеева, Шашкин, Мазай

В одном из октябрьских номеров «Правды» было напечатано письмо мариупольского сталевара.

«Я, сталевар Мазай, и мои товарищи вызываем всех сталеваров Советской страны соревноваться с нами в продолжении 2-х декад на самый высокий съем стали с квадратного метра. Срок соревнования — с 25 октября по 15 ноября. Кто даст больше стали? Кто за это время возьмет самый высокий съем стали с квадратного метра пода печи?..»

Почтальон стал постоянным гостем в доме Макара Никитовича. Ему ежедневно приходили десятки писем и телеграмм. Мазай не успевал отвечать. В соревнование вступили сталевары Макеевки, Днепропетровска, Запорожья, Таганрога, Москвы, Магнитогорска и многих других городов.

На всех металлургических заводах СССР уже были хорошо известны показатели бригады Макара Мазая. За работой мазаевцев заинтересованно и дружелюбно следила вся страна.

В разгар соревнования Мазай добился неслыханного успеха, сняв в смену 15 тонн стали с квадратного метра пода печи. Плавка закончилась за 6 часов 40 минут. 20 ноября мартеновский цех, в котором работал Мазай, выполнил годовой план.

После очередной успешной плавки Мазая пригласили к директору завода. Вот что рассказывал Макар Никитович об этом знаменательном дне:

«В прожженной спецовке, возбужденный и радостный, сразу после плавки я пришел в кабинет директора.

Директор мне сказал:

— Товарищ Мазай, вы сейчас будете говорить с Москвой, — и вручил мне трубку.

— Это товарищ Мазай? Как у вас идет соревнование?

Слышимость была плохая, я сразу не понял, что со мной говорит Серго Орджоникидзе. Через минуту слышимость улучшилась, посторонние звуки были устранены, и на этот раз я уже ясно слышал:

— Говорит Орджоникидзе. Вы — Мазай? Комсомолец? Как работаете? Как соревнование? Как ваша бригада? Как вам помогает дирекция?

Я рассказал Серго о наших первых успехах, сообщил состав бригады, сказал, что мне помогают хорошо. Орджоникидзе не удовлетворился последним ответом:

— Вы мне о дирекции скажите все, как есть. Вы, наверное, стесняетесь говорить, потому что рядом с вами сидит директор. Говорите все!

Затем он стал меня расспрашивать, как я живу, отдыхаю ли после работы.

Каждый раз, когда меня вызывал т. Орджоникидзе, я с трепетом подходил к телефону. Ни разу Серго не забыл спросить меня о здоровье, о самочувствии.

Однажды мы закончили плавку под утро. В пятом часу утра я ушел домой, а через час или полтора ко мне постучался посыльный с завода — Серго звал к телефону.

Первые его слова были:

— Почему не звонил? Мы здесь начали беспокоиться.

Я был до того поражен, что не знал, что ему и ответить. Как-то невнятно я сказал, что мы не хотели беспокоить его, полагая, что он уже спит.

Серго, смеясь, мне ответил:

— А вышло наоборот. Я ожидал твоего звонка, а потому и не ложился спать.