Повесть о Макаре Мазае

Узнав, что и в этот раз я дал свыше 12 тонн с квадратного метра пода печи, он стал меня снова поздравлять, но тут же добавил:

— Ты только своих секретов не хорони, передавай свой опыт другим сталеварам, учи всех сталеваров, как надо работать».

Позже Орджоникидзе писал Мазаю:

«Тем, что вы своей стахановской работой добились на протяжении 20 дней подряд среднего съема 12,18 тонны с квадратного метра площади пода мартеновской печи, вы дали невиданный до сих пор рекорд и этим доказали осуществимость смелых предложений, которые были сделаны металлургии.

…Все это сделано на одном из старых металлургических заводов. Это говорит об осуществимости таких съемов, тем более это по силам новым, прекрасно механизированным цехам. Отныне разговоры могут быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей.

Ваше предложение о продлении соревнования сталеваров, само собой, всей душой приветствую.

Крепко жму вашу руку и желаю дальнейших успехов.

Серго Орджоникидзе».

Теперь Мазая знали все, от мала до велика. Бывший деревенский батрачонок стал государственным человеком: Макара Никитовича избрали делегатом Чрезвычайного VIII Всесоюзного съезда Советов.

И снова Москва. Взволнованный сталевар идет по Красной площади, долго стоит у Мавзолея, а потом направляется в Кремль, рассматривает Царь-колокол. Отливка понравилась: отличные мастера сработали!

Но уже отзвучал перезвон кремлевских курантов — пора в Большой Кремлевский зал.

От обилия света, от ярких национальных одежд, от трепетного ожидания даже у привычного к шуму и свету Мазая слегка закружилась голова. Вскоре Макар успокоился, различая в толпе знакомые лица. Вот прославленный Алексей Стаханов рядом со своим другом Мироном Дюкановым, а неподалеку именитый днепропетровский сталевар Сильченко, упорно борющийся за высокие съемы стали. В группе магнитогорцев — обер-мастер Зуев, среди ростовчан — литейщик Дианов… Больше трехсот рабочих и работниц прибыли на съезд, чтобы обсудить и утвердить Советскую конституцию — конституцию мира и созидания.

На третий день съезда председательствующий предоставил слово Мазаю.

Небольшое расстояние от своего места до трибуны показалось Макару бесконечно длинным. Но стоило подняться на трибуну и оглядеть зал — свои рабочие люди! — как минутная растерянность пропала. Он заговорил спокойно и уверенно, словно на цеховом партсобрании:

— До завода я жил на Кубани и не вылезал из лап проклятых кулаков, на которых вынужден был батрачить. Я постоянно недоедал, недосыпал, жил в холоде и голоде. В 1930 году попал на завод. Здесь меня научили по-настоящему работать, воспитали в духе непримиримости к врагам! Комсомол научил меня не бояться трудностей! За это я постоянно благодарен нашей партии и Ленинскому комсомолу…

Рассказывая о работе своего завода, Мазай сообщил, что ильичевцы и дальше обязуются не успокаиваться, неуклонно идти вперед.

— Нужно добиться, чтобы все сталевары Советского Союза снимали по двенадцать тонн стали с квадратного метра пода печи, — настаивал Мазай. — Только тогда, товарищи, мы выполним и перевыполним задачу, когда будем давать не шестьдесят тысяч, а сто двадцать тысяч тонн стали в сутки.

Свою речь Мазай закончил словами, выразившими мысли всего рабочего класса:

— Я думаю, что лучшим отпором всем врагам, пытающимся подорвать Советскую власть, будут сверхплановые тонны стали. С этими людьми — разговор короткий. Их надо топить в горячей стали… Зальем фашистам глотки горячей сталью!

Зал ответил бурей аплодисментов.

В перерыве Макару передали: его приглашает к себе Г. К. Орджоникидзе.

Когда вечером Мазай вошел в кабинет наркома, Орджоникидзе встал, с минуту подержал его руку и доверительно, по-отечески спросил:

— От соревнования устал?

— Когда хорошо работается, не устаешь, Григорий Константинович.

— Стало быть, можно давать по двенадцать тонн? Почему же профессора утверждают, что, мол, больше шести тонн давать нельзя? Почему в Америке только шесть тонн?

— Так то в Америке, а в СССР можно давать и двенадцать.

Нарком засмеялся. А когда зашла речь о ложных порогах в печи, насторожился:

— Опасность рабочим не угрожает? Аварий из-за этого не будет?

— Слово даю, не будет! — заверил Мазай.

Напоследок Макар высказал заветное желание учиться дальше.

— Пойдешь в Промакадемию. Будешь инженером, — пообещал Григорий Константинович.

Нарком высоко ценил старания молодого сталевара, его ум, хватку, настойчивость в достижении цели. В беседе с делегацией работников нефтеперегонной промышленности Г. К. Орджоникидзе говорил о Мазае:

«Профессора и академики нам прямо голову забивали, что больше чем четыре тонны с одного квадратного метра площади пода мартеновской печи дать не можем. А какой-то комсомолец Мазай ахнул и дал двенадцать тонн… Но, может быть, это было лишь один раз? Нет, в течение 25 дней он давал по двенадцати тонн. Этого нигде в мире нет».

Макар просто засветился от радости, когда прочел речь товарища Серго, напечатанную в газете. И дал себе слово работать еще лучше. И работал!

А вечерами, порой прихватывая и часть ночи, Мазай напряженно готовился к поступлению в Промакадемию. Экзамены сдал успешно и вернулся в Мариуполь. Здесь произошло еще одно радостное событие: Макара приняли в члены Коммунистической партии.

Расставание с друзьями было и радостным, и грустным. Боевое напутствие старому другу дал Никита Пузырев:

— Не подкачай, Макар! Выйдешь из Промакадемии ученым, станешь опытным командиром производства! Смотри, не забывай нас, возвращайся на завод!

— От ильичевцев никуда не денусь! — заверил Макар.

Макар Мазай с семьей поселился в Москве в общежитии на Старой Покровке. Здесь было шумно, за окнами громыхали грузовики, звенели трамваи, катилась по узким тротуарам вечно спешившая толпа. Но до чего же это было интересно — учиться в академии, жить в столице!

Отношения и со студентами, и с преподавателями сразу же сложились отличные. В группе, в которой занимался Макар, оказались и его знакомые — сталевары с Украины, с Урала.

Легче других предметов давались Мазаю алгебра и геометрия. Много времени отнимало черчение. Зато как приятно было видеть готовый чертеж! С большим интересом слушал сталевар лекции по истории партии, по литературе. Жажда узнавания, постижения и переосмысливания постигнутого была у Мазая неистовая. Как-то Макар сказал жене в шутку, что мечтает изобрести способ быстрее впитывать в себя знания.

Весной 1939 года группу рабочих и инженеров завода имени Ильича наградили орденами и медалями. Вместе с ними в канун первомайского торжества Мазай получил из рук Михаила Ивановича Калинина орден Трудового Красного Знамени. А потом Макар Никитович провожал ильичевцев на вокзал.

«Было очень радостно и в то же время немного грустно: мне хотелось поехать на свой родной завод, который меня вырастил и воспитал. Но близились экзамены, и Пузырев, с которым я поделился своим желанием, мне отечески строго сказал:

— Нет, тебе ехать нельзя. Готовься к экзаменам и смотри, чтобы все было в порядке. Ты ведь наш представитель здесь — в академии и в Москве…»[3]

Каникулы Мазай посвятил поездкам по стране. На уральских заводах проводил показательные плавки, делился опытом со стахановцами-металлургами. Надолго осталась в памяти встреча с академиком И. П. Бардиным, книги которого он, Макар, пытался одолеть когда-то, будучи малограмотным пареньком. Если оглянуться, то и лет с той поры прошло не так много, но как непохожи ершистый деревенский паренек и сдержанно немногословный культурный рабочий-интеллигент. И эта разительная перемена произошла не с одним Мазаем, а с целым поколением людей, воспитанных советской действительностью.

Мазай жил не одним сегодняшним днем: он мечтал о будущем, делал наброски чертежей будущих сталеплавильных установок, заводов-автоматов, призванных облегчить тяжелый, часто связанный с риском, труд сталеваров, невиданно увеличить производительность труда, чтобы сделать нашу страну еще более могучей.

Мазай понимал необходимость тесных контактов рабочих-практиков с учеными. И не раз в беседах с крупными учеными-металлургами заявлял, что новая техника не только изменит характер и условия труда, но предъявит повышенные требования и к самому рабочему. «Неизмеримо выше должна стать и профессиональная и общеобразовательная подготовка сталевара!» — не раз говаривал Мазай.

«Учась, учи других!» Эту истину не забывал Макар Никитович, как никогда не забывал он и родной завод. В 1940 году студент Промакадемии приехал в Мариуполь и вместе со старым другом сталеваром Иваном Лутом решил провести показательную плавку.

«Старики» добродушно подшучивали:

— Не забурел ли москвич? Не забыл ли старое?

Нет, ничего не забыл Мазай: плавка действительно была образцовой, было чему поучиться у студента.

— Огнеупорный человек наш Мазай! — гордились старые ильичевцы.

Не думал, не гадал Макар Никитович, напряженно вглядываясь в языки пламени, что стоит он на своей последней вахте в мирное время.

В старательной, напряженной учебе прошел еще год. Весна сорок первого была буйной. Только отлетела бело-розовая яблоневая кипень, зацвела сирень. Ее аромат врывался в окна и словно звал Макара домой. Приближались каникулы. Макар Никитович, теперь отец уже четверых детей, мечтал поехать с ними в деревню, отдохнуть.

В Москве по старой привычке продолжал он вставать на рассвете. Вот и сегодня, 22 июня 1941 года, он, чтобы не беспокоить домашних, тихонько сел на подоконник, начал листать подшивку «Правды» — надо было подготовиться к докладу. И как всегда, в первую очередь Мазай стал просматривать материалы о работе металлургов. Макара Никитовича радовало, что успехи социалистического соревнования все время нарастали, что товарищи «по огненному цеху» не подкачали: в 1941 году в стране выплавлялось уже более 18 миллионов тонн стали. Затем сталевар обратился к другим статьям. Прочел об инициаторе скоростного многозабойного обуривания криворожском шахтере Алексее Семиволосе, об успехах рабочих Ивановского меланжевого комбината, о том, как болота Белоруссии превращаются в цветущие поля и луга…

Миром и созиданием жила большая и добрая страна.

Пока Мазай завтракал, принесли свежую газету. В номере была опубликована статья «Передовики социалистического соревнования». Прочитав ее, он отложил газету, взялся за учебник и просидел над ним до той минуты, когда из репродуктора послышались слова:

«…сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»

И Макар Никитович, потрясенный, машинально повторял:

— Сегодня в четыре часа утра… Наше дело правое…

Нет, нельзя сейчас сталевару сидеть над книгами! Его место у печей, там, где варят металл, где куют оружие победы!

— Собирай вещи, — сказал он Марфе Дмитриевне.

И вот вместе с семьей Мазай в Мариуполе. На родном заводе его назначили начальником смены.

Но Макар и представить себе не мог, какая немыслимо тяжелая смена его ожидала…

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Главный сталевар мира». — Первое шаги подпольщиков

Октябрь сорок первого года пришел в дыму и грохоте. Дни и ночи Мазай проводил на демонтаже и погрузке цехового оборудования, которое эвакуировали в Нижний Тагил. Все последние недели Мазай был яростно деятельным и неутомимым, но когда начали разрушать мартены, он, казалось, окаменел.

Его тронул за плечо Иван Андреевич Лут:

— На Урале, Макар, очень пригодятся твои новые идеи. А чем ты злее, тем крепче будет мазаевская броневая сталь.

— Понимаю… Но все равно, словно сердце на куски рвут.

Комсомольцы Кравченко и Бондаренко показали Мазаю тонкий стальной лист с прочерченными линиями и буквами.

— Это, Макар Никитович, план второго мартеновского цеха с текстом исторической справки, — уточнил Миша Бондаренко.

«Остановись, товарищ, здесь был мартеновский цех мировых рекордов, — прочитал Мазай. — 14 октября 1936 года бригада Макара Никитовича Мазая выдала плавку за 6 часов 50 минут. Съем стали составил 13,4 тонны с квадратного метра пода печи.

По инициативе Мазая началось всесоюзное движение сталеваров за скоростные плавки и высокий съем стали с каждого квадратного метра пода печи. Во всесоюзном соревновании сталеваров постоянно побеждал Мазай. Он достиг мирового рекорда съема стали и стал главным сталеваром мира».

— Изобразили надгробную плиту? — поморщился Мазай.

— Но, может, цех взорвут, кто знает… — невесело сказал Миша. — Мы хотим помочь тем, кто будет его восстанавливать. И пусть снова будет так, как было…

— Как было? Как пять лет назад? А уже сегодня многие, да вот, например, братья Шевченко, далеко опередили меня. Давайте оставим эту затею…

Началась бомбежка, заговорили зенитки. По цеху торопливо прошел пожилой военный с двумя шпалами в петлицах.

— Попытаемся сегодня прорваться, товарищ комиссар? — обратился к нему Мазай.

— Но я не хотел бы рисковать вашей жизнью…

— А я вашей. Кто же вычеркнет меня из списка бойцов?

— Никто! — примирительно сказал комиссар. — Когда получим приказ, соберемся здесь. А, вот и Андрей Емельянович! Может быть, и вы, товарищ Заворуев, собираетесь вступать в наш отряд?

— У меня будут другие дела, — сказал Андрей Емельянович коротко. Заворуев оставался в городе. Старый коммунист, он еще в начале века работал в подпольной большевистской организации…

— Взгляните, Андрей Емельянович, что творится с нашим заместителем начальника цеха. — Мазай кивнул в сторону инженера Спицына, бессильно прислонившегося к стене. — У него форменная истерика. Нужен укол, чтобы в чувство привести.

— Я его уже получил! — крикнул Спицын, выхватив из кармана газеты: — Все погибло, всему конец! Это ясно любому мало-мальски разбирающемуся в военной стратегии.

— Инженеру Спицыну угодно выступать в роли военного стратега и политического оракула, — веско проговорил Заворуев. — Но я рекомендовал бы ему взглянуть на события глазами металлурга и вспомнить, что уже за несколько лет до начала этой войны мы начали строить одновременно десятки домен и мартенов. И где? На Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Можно себе представить, какой стальной ураган обрушится на фашистов!

Группа комсомольцев с винтовками пробежала по цеху.

— Приготовиться! Через час отряд выступает! — послышались голоса.

Но ни через час, ни через два сигнал к выступлению не прозвучал. Рабочие не покидали цех до рассвета. Сталевары решили отдохнуть в конторе. Заворуев, Мазай и Пузырев легли рядом. Все измучились за день, но никто не мог сомкнуть глаз.

Долгое молчание нарушил Андрей Емельянович.

— В прошлом году ко мне обратились ребята из драмкружка. Они хотели изобразить на сцене дореволюционный заводской поселок и пришли расспросить, как он выглядел. Я посоветовал нарисовать на холсте подъезд приличного дома, такого, в каких живут обер-мастера. И прибить доску с надписью: «Рабочим ходить по этой улице запрещается». Мое предложение отвергли; сказали, что уж очень нарочито агитационно. А ведь так было, помнишь, Никита Алексеевич?

— Как не помнить, своими глазами видал, — подтвердил Пузырев. — Видал, да самому не верится, что так было…

Заворуев стал вспоминать дореволюционные годы, рассказал о том, как держал конспиративную квартиру в колонии завода «Провиданс».

— Ну, а теперь почти каждая квартира окажется конспиративной, если немцы все-таки придут в Мариуполь, — размышлял вслух Андрей Емельянович.

— Может быть, завтра придется погибнуть в бою, а сегодня вся наша жизнь как на ладони — и какая удивительная! — заговорил Мазай. — Ведь это рабочий коллектив сотворил из меня человека! Разве не чудо — прыгнуть из беспризорников в инженеры? Великое дело — рабочее братство!

Когда мы приехали в Москву, в академию, Орджоникидзе сказал: «Пусть сталевары учатся у профессоров, а профессора — у сталеваров. Тогда, мол, мы добьемся невиданных успехов…» Видел я в этом году на Урале, каким металлом мы будем заливать фашистские глотки…

Макар Никитович замолчал, погрузившись в раздумье. Молчали и остальные.

Наступил серый рассвет. Комсомольцы принесли учебные листовки: «Тактика ближнего боя».