Проклятие Звёздного Тигра. Том III [СИ]

И идти, идти — без намёка на тропы, по краю грозно чавкающих под ногами трясин, сквозь заросли крапивы, терновника и прочих хищных растений. Слава богам, Вил свернул узлом и закрепил веточкой её волосы, и они больше не цеплялись за всё подряд, невероятно затрудняя и без того нелёгкую задачу — продираться через непролазную чащу со скоростью вспугнутого оленя, пытаясь не поранить нежную девичью кожу. На свою кожу, не говоря уж об одежде, он давным-давно махнул рукой: штаны и рубаха превратились в клочья, и только чудом некоторые из них с него не падали, а всё тело украшали порезы и ссадины — столько, что даже Вил, когда лечил его силой Чар, казался озадаченным.

От «дома» до загадочной находки шли они неделю — и ничуть не медленнее, чем обычно; обратно же вернулись всего за три дня. А потом Вил сказал: то был путь сквозь Сердце Лойрена, которое считается непроходимым и для людей смертельно опасным…

Он лежал у озера, глядя на сочную зелень листьев на фоне вечернего неба. От одежды почти ничего не осталось, а где взять новую? Даже и белый плащ (единственная вещь, не похожая на рваную тряпку) никого не убедит, что он Рыцарь. И выйдет хуже, чем с тем торговцем: ударить он не позволит, и ему дадут, что попросит, но… из страха: примут за разбойника-бродягу. А в Эверн не сунешься: Рыцаря, который явился на порог в таком виде, непременно захотят отвезти в Замок. А он откажется, и тогда не избежать расспросов. А отвечать нельзя — сплошь чужие секреты, а таиться, когда просишь о помощи, оскорбительно… А Вилу не до него, Вил с утра пропадает в лесу, ищет травы для целебного снадобья. Остаётся лежать и загорать на солнышке. А что ещё он может? Ну, силки кроличьи проверить, рыбку половить, ягод насобирать. Да вот ещё посуду грязную почистить. На всё более серьёзное он не годен…

Он лёг на живот и уткнулся лицом в скрещенные руки. Давиат, я так устал! Дома, по крайней мере, я знал правила игры, я не чувствовал себя то совсем беспомощным, то дураком… а кто я, как не дурак, если пытаюсь войти в сердце Вэй! Я навсегда изменил свою жизнь… ради любви? Да он ко мне привык, только и всего! Просто согласился терпеть. Я навязал ему любовь, которой ему не надо… как год назад навязался сам. Что за счастье я принёс ему — проклятое Пробуждение?! Что я сделал со своей судьбой?

— Энт… — ладонь Вила приятным холодком легла на его обнажённую спину. — Не сейчас. Пожалуйста.

— О чём ты? — Энтис удивлённо повернулся к нему.

— Сейчас не уходи.

У него перехватило дыхание.

— Ты хочешь уйти, — медленно сказал Вил, — если Рыцари ощущают… — он опустил голову. — Но хоть три дня… всё-таки ты мой друг. Это нечестно, я знаю. Мне это вовсе не нравится. Ты можешь обещать?

— Что? — выдавил Энтис, оглушённый потоком бессвязных слов и уже всерьёз перепуганный.

— Что ещё три дня не уйдёшь. Обещаешь?

— Да. — Он поднял лицо друга за подбородок, чтобы увидеть глаза; тот не сопротивлялся. — Конечно.

— Спасибо. — Вил сильно прикусил губу. — Я объясню… попозже. Поможешь с травами разобраться?

С травами разобраться было куда легче, чем со странными речами Вила: в них-то не было загадок!

— У меня на них память, как решето. — Вил вздохнул. — Мама часами заставляла повторять. Стихи, легенды — это мне запросто, а тут… Зачем травкам такие чудные имена? Есть же обычные. Вот, — он ткнул в лиловый цветок с пурпурными тычинками, — огнёвка. А она звала — айт’сельн. И не выговоришь, пока язык в узелок не завяжешь!

— Аэт’сейльн, — поправил Энтис, — «глаз ночи» на хиан-эле, на нём все старые книги написаны. — Он сложил пушистые листики в кружку и прижал камушком. — Как же ты собирал, если названия позабыл?

— На вид-то я хорошо помню. Тот рыжий корешок час держат в соке… алис, кажется. Я покажу…

— В соке листьев алайэс, смешанном с двумя частями горячей воды. Листья вон, в кружке с камнем.

— Так ты рецепт этот знаешь? — протянул Вил, убирая из голоса все оттенки чувств. Энтис кивнул.

— А вот откуда твоя мама узнала? Он же из Ордена. Из тех, что никогда не покидали стен Замков.

— Травники не только в Ордене есть.

— У них свои секреты. — Энтис растёр в ладонях бутон. — В Замки люди шли не только за Светом, не без причины ведь менестрелей… — он осёкся, виновато глядя на друга. Тот хмыкнул и поднял брови:

— И за эллин мне надо благодарить пра-пра-какого-то дедушку, который спёр этот рецепт из Замка? — он холодно усмехнулся: — Надеюсь, то был не мой папаша собственной персоной, мама воров крепко не любила. Ты давай растирай, на меня после налюбоваться успеешь! И вообще, готовь сам это пойло, раз такой умный, а я спать хочу. Ты тут загорал, а я с рассвета по лесу лазил! — лёг к другу спиной и тихо, но вполне разборчиво пробормотал: — Как болтать, он первый, а как до дела дойдёт… Рыцарь!

Энтис стиснул зубы и яростно набросился на бутоны. К счастью, растирать требовалось тщательно, чтоб не осталось ни комочка, — за такой работой, как в тебе всё ни кипит, поневоле успокоишься! А Вил очень устал, глупо принимать его выходки всерьёз. И, в конце концов, то был ответ на ранящие слова, сам и виноват… Он глядел на девочку и думал, что её, как Вила когда-то, нёс по лесу на руках… и какие загадочные нити связали с ними Энтиса Крис-Талена, и куда заведёт его эта странная связь?

Они вливали несколько капель в приоткрытые губы, ждали, вливали снова. Иногда им казалось… но нет, это по её лицу скользили тени от листьев. Вил незаметно для друга лизнул снадобье — солоноватое, как кровь во рту в дикой степи, — но зачем, сам не знал. Может, пытался хоть чуточку сблизиться с нею, закрытой от мира, соединить их невесомой ниточкой-паутинкой из вкуса солёной влаги на языке?

Сумерки окутали лес синим покрывалом. Энтис сидел под вязом, обхватив колени руками и глаз не сводя с девушки, и выглядел несчастным, как ребёнок, впервые в жизни кем-то обманутый. Не выжить тебе в этом мире, печально думал Вил, если невозможность спасти причиняет тебе такую боль. Всего лишь девочка, которая не проснётся, ты даже её не знал, ну разве не мелочь, мой Рыцарь! Ты мог тогда просто пройти мимо… и прошёл бы, если б я умел сперва думать, а потом издавать звуки! Ты смотришь так, словно вот-вот заплачешь. Как жестоко тебя обманули — мудрость Ордена, судьба, всё против тебя. Бедный Энт, а я-то как тебя обманул. Обещал принцессу — а мы нашли её спящей сном смерти!

Её волосы… их хотелось коснуться — всякий раз, как взгляд падал на красно-коричневое с золотым отливом великолепие. Он выбирал из них всякий лесной мусор, а Энт улыбался благодарно — решил, что это его от хлопот избавляют… а ему просто было приятно. А когда Энт заснул, долго искал в траве белый тальник, соком которого мыла волосы мама. Со своими-то и водой обходился, с ними и без того хватало хлопот… давно обрезал бы, если б не мама: ей нравились они длинными, вьющимися по спине, она говорила, таким впервые увидела отца… А у девушки волосы от сока стали мягкими, густо потекли по рукам — дорогим шёлком, свежим мёдом, расплавленным золотом. Знакомый с рожденья аромат едва не заставил его зарыдать, он растирал тальник в пальцах и навивал на них пряди, вдыхая мамин запах… вдруг смущённо подумал, что играет с ней, как дитя с куклой, поспешно провёл по каштановым волнам Энтисовым гребнем и заплёл в две толстые косы, доходящие до тоненькой талии.

…Сейчас, в ночи, она казалась мертвенно-белой, нездешней окончательно, а вот косы были живыми. Вил почти не сомневался в исходе — но так хотелось верить! Во всемогущество обыкновенных травок, в обман чувств Сумрака и Мерцания, в чудо… Но чуда не вышло. Можно ждать всю жизнь и глядеть на неё, пока не ослепнешь, — и ничего не изменится: она останется застывшей в шатком равновесии меж Сумрачным миром и тёмной неясностью смерти… или умрёт. Мягкие волосы смешаются с землей и обратятся во прах, его пальцы не окунутся в шёлковый медовый поток больше никогда…

И никогда не забуду его глаз обманутого ребёнка. Пусть он не узнает, не поймёт, но я-то знаю! Это не уйдёт: мог рискнуть, мог попытаться спасти…

Трясины, я не Рыцарь! И не герой. И если б не Дар — сумел бы я вытолкнуть себя на дорогу? Или так и лил бы слёзы в кустах, глядя, как те негодяи мучают моего друга? А она даже и не друг… и мой Дар ей наверняка не поможет… Отлично! Лежи в кустах, малыш, на большее ты не годен. Уж тебя-то никто не упрекнёт в безрассудной отваге!

Золотистые локоны Энтиса стали пепельными во тьме. Вил на ощупь обрывал лепестки ромашки и по-детски гадал: радость — несчастье… рискнуть — оставить всё как есть — вывалить на Энта всю правду и поступить, как он скажет… Проклятие, нет! Решать тебе самому — и платить будешь ты один. В какой трясине тебе ни вздумается утопиться, но сделай это так, чтобы себя он ни в чём потом не винил!

— Рыцарь, ты всю ночь собираешься тут сидеть?

— А как же? Она откроет глаза во тьме, среди леса… нельзя, чтобы ей показалось, будто она тут одна.

Если бы Энт сейчас на него взглянул, он бы рассказал. Он бы просто не сумел удержаться!

— Энт… а если ей эта штука не поможет?

— Попробуем другие. Сейчас, слава Мерцанию, хорошее время для трав.

— И для смерти… — Вил прикусил губу. — В Замке много книг о врачевании, которых ты не читал?

— Да, — с напряжённой ноткой отозвался юноша. — Порядочно.

— Почему бы тебе не отнести её в Замок, Энт?

Его друг упорно не желал смотреть на что-либо, кроме девушки.

— В ближайшие два дня потому, что я обещал тебе не уходить.

— А когда два дня пройдут?

— Когда они пройдут, — сказал Энтис, — можешь спросить ещё раз.

И ушёл в темноту, оставив ему ясное ощущение, что его пинком скинули в ту самую грязь, откуда год назад зачем-то извлекли, помыли и позволили вообразить, будто она навсегда в прошлом и забыта. Чем он себя возомнил, что обзавёлся привычкой так высоко держать голову? Да, Энт ему друг… но и Рыцарь тоже. А кто он — после Пробуждения? Минелу, по крайней мере, он носил открыто! А Дар надо таить, прятаться от Звезды, до последнего вздоха жить в страхе и с оглядкой. И притворяться, притворяться. Да наступит ли день, когда он крикнет во весь голос этому миру, как он ненавидит лгать?!

Он взял конец длинной тяжёлой косы и прижал к щеке. Она всё ещё пахла белым тальником.

* * *

Чар-Вейхан — одно из слов, заимствованных из хиан-эле (язык Тефриана до Войны Теней и слияния с Тадниром), а именно сокращённое Чаар вэй’хт аэльнн — «танцующие в Кружевах для изменения» или «для управления волей». Принятый перевод — «Вэй, властвующие». Неясность рождает слово эльн, коим на хиан-эле звалась и душа — тень Чар, и душа в смысле воля — результат слияния чувств и разума, отвечающий за поступки; а также «душа», обозначающая в речи то же, что «сердце», — способность к любви. Люди прежнего Тефриана, чьи слова имели столь много значений, различали их, по-разному произнося; до нас же дошли лишь книги, а в написании отличия незаметны, и остаётся только гадать, который из множества смыслов был вложен в то или иное слово изначально.

Однако, по моему убеждению, перевод «изменяющие Кружева» более верен, и Вейхан означает не склонность отдельных Вэй к властвованию и подчинению (как навязывают нам сказки), а особый дар, или же особую искусность в сочетании с немалой силой, — некий талант, позволяющий создавать новые узоры и менять уже существующие. Очевидно, подобное уменье делает его обладателя грозным врагом, и будь даже его намерения вполне мирными, опасаться его станут непременно. Эти опасения, разумеется, могли привести к сочинению упомянутых сказок, где Вейхан всегда безжалостны и крайне опасны. И поскольку Война Чар шла именно со Звездою Вейхан — причём прекратили её не раньше, чем последняя была полностью уничтожена, — похоже, для страхов и впрямь имелись веские основания.

Более странным кажется мне на редкость малое число сведений о Звезде Вейхан — существовавшей, как-никак, более пятнадцати столетий. Но, помимо сего факта, мы ничего о ней достоверно не знаем. И в сказках (кстати, их не так много) упоминаются лишь сами Чар-Вейхан — нередко в ряду с Болотником, Ивовой Девой и прочими волшебными, выдуманными существами, — но не Звезда. Побеждённый враг — всегда мишень для насмешек и сплетен, и коль Звезду Вейхан считали вредной или бесполезной, после войны о ней возникла бы масса историй, и хоть некоторые до нас дошли бы. Отчего же их не было?

Возможны два объяснения. Первое. В действительности Чар-Вейхан существуют по сей день, о чём люди знают (а Вэй — нет, а ведь речь идёт о владеющих Чар!) или почему-то считают, будто это так (уже семь веков, и без всяких оснований), и всерьёз их боятся; причём ни мы, Вэй, живущие среди них, не видим их страха, ни они на помощь нас не зовут (хоть при любой опасности, реальной или мнимой, именно так и поступают). Второе. О Звезде Вейхан никому из не-Вэй известно не было. Допустим, не пользуясь у людей доверием и любовью, Вейхан скрывали свою роль в управлении страной. Но тогда непонятно следующее: ни об одной из Звёзд Созвездия (трёх или четырёх, до сих пор неясно — ещё одна загадка!) нигде не упоминалось как об опасной, вредной для Тефриана или творящей какое-то зло. В таком случае, существовало ли это зло вообще? Если да — куда делись любые о нём сведения? А если нет (лично я вполне готов в это поверить) — каковы же были подлинные причины Войны Чар?

Как видим, оба «объяснения» тотчас рождают множество новых вопросов, и ответы скрыты густым туманом. Первое — страх пред Вейхан — представляется, как легко заметить, маловероятным. Второе же приводит к ещё одной интересной неясности: где же во время войны был Орден? Вправду ли одна из Звёзд стала опасна Тефриану, или распри в Созвездии к благу страны отношения не имели, всё равно — некие Вэй, забыв долг и честь, не оберегали, а губили свой народ, притом рискуя целостью Поля, что, бесспорно, предательство. Те, чья обязанность — защита страны от враждебных Вэй, не могли остаться в стороне; однако нет ни единого упоминания о том, что Орден в войну вмешался; а так как длилась она почти три года — вплоть до истребления одной стороны ценою почти полного истощения сил другой — можно с уверенностью сказать: к сей «победе» грозная Тайна Ордена нисколько не причастна.

Интерес к загадкам Войны Теней, пресловутой Тайны и Алфарина неразрывно связан с печалью — разрешить их, по прошествии двадцати трёх столетий, вряд ли возможно без участия Ордена, а на него рассчитывать не приходится. Но непроницаемая завеса, окутавшая Войну Чар, давностью всего семь веков, вызывает уже не печаль, а тревогу. Как известно, в той войне утеряно множество знаний. В то же время — утеряны сведения о Звезде Вейхан (похоже, с историей войны весьма тесно связанной). А Орден, гордящийся точностью своих записей, не предлагает никакого объяснения войны, кроме лепета о злых завистливых Вэй, — равно как и объяснения, отчего Орден не прекратил войну немедля, а вместо того обзавёлся Чертой. Всё это слишком явно наводит на мысли о существовании какой-то странной взаимосвязи меж Орденом и Звездой Вейхан, чтобы не встревожиться.

Более всего о Вейхан мы узнаём из сказок. Кстати, фраза из легенды «не песнями были им Кружева, а глиной в руках» прямо указывает на Дар изменения Кружев; выходит, автор легенды и правда знал о них немало. Описывают их как властолюбивых, могущественных и необычайно прекрасных людей с особым медно-каштановым цветом волос (я таких никогда не видел; полагаю, придуман сей цвет, дабы сделать Вейхан совсем уж «сказочными») и глазами, взор коих отнимает волю, подчиняет, вызывая непреодолимую страсть. Чар-Вейхан бессердечны и не способны на верность; симпатию же питают (во всяком случае, с виду) лишь к своим спутникам — огромным (разумеется, также волшебным) собакам…

Год 2360 от Озарения.

Из записей Каэрина Рэйла Трента, Луча Звезды Тефриана.

Глава 2. Сны и ночной разговор

Ночь. Он глядит в небо. «Звёзды — брызги Мерцания Изначального». Как странно: лежать на траве, и быть больным и слабым, и принимать заботу вместо того, чтоб заботиться самому, и думать о звёздах — брызги Мерцания… а как же ещё думать о звёздах?!

Влага на щеках… смешно, от горя никогда не лил слёз, а тут плачет от счастья. Счастье — трава, и покой, и болезнь, из-за которой он бездельничает, а за ним так трогательно ухаживают… Светловолосый юноша смотрит встревоженно. Ещё одна частичка счастья. Столь много потеряно (много? Всё абсолютно!) — и неожиданно появилось новое. Так странно. Так захватывающе. Забудь, кто ты. Забудь, кем ты был. Звёзды — брызги Мерцания Изначального, а не миры, где люди убивают людей без причины, где все ненавидят всех, где умирают дети. Где затерялась твоя жизнь, твоя юность и любовь, всё ушло, выгорело дотла, память бесплодна, в ней нет даже боли… Забудь.

Забыть что? О чём я… он? Он-я-незнакомец. Кем, ради Мерцанья, я становлюсь во сне?!

Он лежит на крыше, нагретой солнцем. Хорошее место — уединённое. Никто его не найдёт. Сегодня ему повезло: он видел закат, и всё небо в звёздах. Песня внутри. Жаль, он не умеет петь… но я умею, я всегда умел!

А, всё равно голос подавать опасно. Он неохотно встаёт, бежит бесшумно, как тень, лёгкая стремительная тень…

Гневное женское лицо, откуда я знаю, что она мне никто, но я в её власти?

Ярость в голосе: опять шлялся наверху, не уймёшься, пока не налетишь на охотников, неблагодарная дрянь, ещё раз, и я сама тебя им продам, от них не сбежишь, они тебе покажут твоё место, маленький ублюдок!

Что это за слово? Я… он… совсем ребёнок, лет пяти, и она может так бить его… меня?!

Он молча лежит на кровати вниз лицом; ожоги ещё и ещё, она швыряет ремень на пол и уходит, грохая дверью. Хуже, чем обычно. Зато и часов наверху было больше! Боль — ерунда… но почему мне нельзя видеть звёзды?! И вдруг — словно далёкое эхо, нечто вроде колеблющихся очертаний мыслей-чувств: нельзя видеть звёзды… — и он, потрясённый, испуганный, счастливый, хватается за этот призрак кого-то и зовёт: Кто ты, я слышу тебя, откликнись, почувствуй мне что-нибудь снова!

И в ответ — удивление-недоверие-восторг: Ты настоящий?! Одиноко… друзья-звёзды-ветер-нельзя-стены-стены… Не уходи!

Девичий — или детский? — голос из густого тумана жалобно говорил: Что мне делать? Холодно, я не вижу пути, и тебя я не вижу, что же мне делать теперь?

Голос был полон тёмного отчаяния, он рвался навстречу, страстно желая утешить и согреть, — но туман обратился стеной из ледяных шипов, и она раз за разом отбрасывала его назад, хищно впиваясь в тело, разрывая в клочья… а голос всё звал: Иди ко мне, у меня нет никого, холод и пустота, ну почему же ты не идёшь!

А потом спокойно произнёс: Я ненавижу и живу, чтобы убить. Ненависть — сила… и страсть. Ты разделишь её со мной и убьёшь, будем убивать, ты и я. Мы оба — смерть.

И он встал и швырнул себя на стену, думая об одном: спасти любой ценой, что значит его крохотная жизнь в сравнении с ужасом, грозящим кому-то слабому и одинокому? И всё пылало вокруг, пылал он сам, и проклятая стена растаяла под натиском огня… но за нею была лишь Тьма, безбрежная и непроглядная, и никого, никого. И он понял, что опоздал, сотой доли секунды ему не хватило, пылинки на весах Судьбы, а Тьма вползла в пролом и захлестнула Сумрак. Мир стонал в страшных мучениях, безрассудно и впустую отданный им Тьме, а он даже не успел узнать, ради кого. Агония, боль, миллионы смертей… и среди них он горел — неуязвимый или просто ненужный даже и Тьме? — корчился от боли в собственном огне, палач и жертва, преступник и герой, беспомощный и всесильный, осуждённый вечно гореть, не сгорая, ледяным, прекрасным, бесполезным пламенем. Не ради счастья и тепла — нет, лишь ради призрачной памяти о них да невесомой надежды.

Он проснулся, задыхаясь от рыданий.

— Т-только не пустота, — слова с трудом отдирались от прыгающих губ, — и не… ненависть. Нет!..

— Это сон, — Энтис крепко прижимал его к себе, — всего лишь сон, Вил, проснись, просыпайся, ну же!

Он смотрел так тревожно… Вил вспомнил, что выпросил всего три дня, и одного уже нет, и вскочил, чтобы убежать подальше и выплакаться в одиночестве. Энт удержал его легко, как крохотного ребёнка, уложил вновь и лёг тоже, обнимая его одной рукой; и ухитрился укрыть их обоих — не своим широким плащом, тот был на девочке, — а его, стареньким, чересчур узким для двоих. Вил уткнулся в друга, изо всех сил стараясь не дрожать. Забыть. Я должен забыть те сны. Думать только о том, что он рядом…

Заснуть он больше не посмел. И Энт всю ночь дёргался и что-то шептал, а потом встал с рассветом и поднял суету на весь лес, готовя очередное лекарство. А она спала себе и спала. Даже позавидуешь.

Бурая студенистая штуковина пахла очень странно, но Энт сказал, всё верно, и часть лечения в том и состоит, чтобы она дышала этим запахом. Она и вовсе не дышала — но объяснять Вил не стал. Орден славится тайнами, и вид у Энта уверенный… вдруг получится?

Резкий запах растёкся по полянке и упорно не желал выветриваться. А она упорно не желала от него просыпаться. Вил украдкой попробовал — и едва сдержался, чтоб не кинуться к воде, визжа, как мрик в капкане: во рту будто огонь развели. А тем временем Энт толковал, что снадобье используют редко, уж слишком вкус неприятный, и если б не крайний случай, он бы никогда… Неприятный! Он прятал лицо, чтобы Энт не заметил выступивших слёз. А она и ресничкой не шевельнула.

Энтис, мрачный и неприступный, застыл на камне у озера, как изваяние. Вил вовсе не был уверен, что сейчас подходящее время для откровений, но второй день из трёх шёл к концу…

— Энт, — тихо позвал он, садясь на землю у его ног. — Я боюсь, никакие травы не разрушат сети Чар.

Его друг не шевельнулся, не поднял головы.

— Давно знаешь?

— Ну… сразу, как её увидел.

— Прочная? — глуховато спросил Энтис.

— Я не пробовал её на прочность.

— Для чего?

Вил растерялся: он ожидал совершенно других вопросов.

— Мне-то откуда знать? — он пожал плечами: — Убить вряд ли хотели, способ уж больно дурацкий.

Склонённое лицо юноши потемнело и напряглось.

— Зачем её убивать?!

— Ну да, непохоже. Убили бы попросту: нож в сердце и в землю поглубже. И легче, и надёжнее.

— Боги! И об этом ты говоришь так равнодушно!

— Говорить я по-всякому могу, на то я и менестрель. Хочешь, могу поплакать. А отучить всех в мире людей злые дела творить — не умею, верно. Это и Орден твой пока не сумел!

— Ты хотел уйти и оставить её там, — безжалостно напомнил его друг.