Poor men' s judge

Взгляд Виктора оказался ощутимо тяжел. Он буквально согнул ротного, заставив опустить глаза и сгорбить плечи.

— Рассказывай, — после минутного молчания тихо попросил Кузовлев.

— Кого другого, кстати, оставил бы в неведении, — примирительным тоном произнес Виктор. И продолжил:

— Пойми, абсолютно все социальные теории, составленные без учета физиологических особенностей человека разумного — обыкновенный бред, с умным видом подсовываемый под нос простому, неискушенному в плетении слов человечку.

Коммунизм, анархизм, социализм, капитализм, феодализм, рабовладельческий и первобытно-общинный строй — пустышки первого ряда. Постиндустриал, неолиберализм, бюролизм и все такое, включая концепцию конца истории — химеры для продвинутых пользователей.

И для самых крутых интеллектуалов свои миражи спроектированы. Критерий один: учитывает ли теория физиологию высшей нервной деятельности, особенности закладки и реализации социальных инстинктов и базовых программ.

— Базовые, это у нас теперь что? — переспросил Кузовлев.

— Это насыщение, размножение и доминирование. Старый мозг. Древняя кора. Идиотус по фамилии Бехтерев пытался мерить длину извилин Вождя при помощи бечевок, и делать на основании этого какие-то выводы. Лучше бы занимался разработкой практических приемов, как трудящимся мозги заморачивать. Там у него получалось.

Однако, вовремя опамятовались и обратились к Оскару Фохту: тот подсказал, что надо делать послойные срезы при помощи микротома, и дело пошло на лад. Содержимое черепушки Ленина покромсали на 8563 слоя.

Это и позволило заключить, что мозг Вождя, массой 1320 грамм, ничем выдающимся в области неокортекса не блистал. Но вот древняя кора у Ильича была: закачаешься! Стремление к тотальному доминированию по ней читается прямо как по букварю. Это как раз база и есть.

Впрочем, отвлекся, об этом потом, если вдруг интересно будет.

— Мы про учет физиологии говорили.

— С этим просто: если социальная теория физиологию человека и психологические законы взаимодействия не учитывает, то это — очередное вероучение. И не более того.

— Значит, в какой-то степени мы просто марионетки, органчики с программой, как у Салтыкова-Щедрина? — поинтересовался Кузовлев.

— Ага, — легко согласился Виктор. — И не в какой-то, а преимущественно. Ведущие физиологи высказывали предположения относительно программируемости человеческого сознания сразу после войны. Той, которая Вторая.

Наши, конечно, не соглашались. Но скандал с кардиналом Мидсенти и возвращающиеся из Кореи американцы с промытыми до хруста мозгами перепугали весь мир.

Разумеется, кроме тех, кто читает газету 'Правда'.

Если бы тут была приличная библиотека, я бы выписал тебе целую кучу книг, от Лилли до Моора. А еще, есть такая замечательная книжка. Называется 'The Rape of Mind'…

— По сравнению с тобой, я, Витя, неграмотен. Думаешь, никто не заметил, что у тебя в общаге книги на пяти языках лежат? Ты мне коротенько, для военных, конспективно так расскажи.

— Попробую, — Виктор сосредоточился и выдал:

— На самом деле, в период закладки социальных рефлексов, человека можно заставить поверить в любую хню. Желательно, конечно, чтобы у той хни были простые заповеди, вроде христианских или морального кодекса строителя коммунизма. Это для того, чтобы мозг принявшего учение получал возможность экономить ресурсы. Условие абсолютно необходимое.

Не лишними будут ссылки на высший авторитет и простые, жесткие правила поведения. Ну, а мозг в обмен на экономию ресурсов организма, всегда готов принять к исполнению любую заложенную в него ересь. Главное, чтобы закладка была сделана вовремя, поскольку перепрограммирование возможно только в состояниях импринтной уязвимости, которые в мирной жизни еще создать надо.

Носителей неправильных социальных программ приходится выпиливать. Так проще всего. До некоторой степени, цивилизация и развивается за счет того, что природа и заинтересованные человеки периодически пробуют по-разному набивать лобные доли расходного материала.

Вот в чем тот же Бехтерев был прав, так это в том, что история последних ста лет — это история наведенных психозов и бессмысленных сражений психов разных мастей. Хотя, в каком-то смысле рациональное зерно было: прибыль. Первое крушение России дало правильным финансистам более триллиона золотом, Первая Мировая — примерно вдвое больше. Через два десятка лет масштабы грабежей выросли на пару порядков. Так что, Гена, выгодное это дело — людям мозги дурить. Государство за свою монополию в таком деле глотки рвет.

— Да уж, — ошарашено выдохнул Кузовлев. — Не до того, впрочем. Лучше скажи, до чего еще по дороге додумался.

— А тут и думать особо не о чем. Джохар — какой-никакой, а генерал. Любой генерал — способный организатор. Академию, худо-бедно окончил, советники уже подтянулись. Потому действовать будет по стандартной программе начинающего диктатора. И в первую очередь, ему понадобится оружие.

Часть у нас стоит как раз у границы с автономией. Следовательно, вскорости надо ждать гостей. А дальше думайте, отцы-командиры. Вас этому как-никак учили.

— Так, Витенька, я, кажется, тебя понял — врастяжку произнес ротный. — Только ты наверное знаешь: в соединении еще и командир с начальником штаба есть.

— Думаю, руководящие указания у них уже имеются. Типа, сохранность обеспечить, но без перегибов и конфликтов с местным населением. Товарищи командиры нынче чешут лысины, и прикидывают, как оно, и на елку взгромоздиться, и не поколоться при этом.

Может быть еще хуже. Что-то вроде команды уступить. Под гарантии личной безопасности для отцов-командиров. Политика — дело грязное.

— Самые блатные из штабных уже отбыли в отпуска и командировки, — безразлично проинформировал Кузовлев.

— То-то и оно, что отбыли. Чуют, что не все гладко будет, и заранее унесли ноги. А нам — некуда. Личный состав, будь он неладен!

— Ты же не кадровый.

— Какая разница…, — вздохнул Вояр. — У нас от века так. Когда бы война ни приходила, держава оказывалась к ней не готова. В итоге, всю тяжесть вытаскивали на своих плечах чисто гражданские люди. Пекари, токари, хлеборобы. А власть, она только то и умеет, сагитировать отдать жизнь за ее интересы и амбиции. Сам же знаешь…

— Знаю. Если заслышал речь о патриотизме, готовься: вот-вот поимеют. А ты, значит, как Мать Тереза, попытаешься что-то сделать?

— Если случай будет, — отвел глаза в сторону Виктор.

— Создавая случай, окажешься кругом неправ. Хорошо, если просто разжалуют, а ведь могут и посадить. У нас это просто.

— Не трави душу и подольше отворачивайся в сторону. Авось, что получится.

— Рискуешь, Вояр. Инициативы у нас не прощают! Это тебе не гражданка, здесь нормальный человек — редкость.

— Да ничем я не рискую. Ты пойми, в войсках я на два года. Так сказать, отдаю то, что ни у кого не занимал. Карьера в рядах — категорически не интересует. И даже если разжалуют, не страшно. Через пяток лет мое личное дело будет интересно разве что крысам в архивах военкомата.

При любых раскладах начальство отпишется. А вот ребят жалко. Ты же понимаешь, что лежит в сооружениях на техтерритории, да и склады РАВ у нас весьма и весьма.

— Ладно, действуй, как считаешь нужным, но…

— Вы ничего такого не знали, правильно?

— Именно так.

Разговор затих. Выпили еще по одной. Не спеша закусили. Ротный вынул из верхнего ящика письменного стола пепельницу, и со вкусом затянулся табачным дымом. Немного помолчав, Кузовлев констатировал:

— Сильно же ты абреков ненавидишь!

— Да нет. Совсем нет. Зачем ненавидеть? Ненавидишь, значит, бессилен, ergo, проиграл. Скорее, существование этих выродков просто оскорбляет мои эстетические чувства.

Если кто-то тебя достал до печенок, его надо просто уничтожить, не мороча голову ни себе, ни людям.

То, что случилось, произошло лишь потому, что расслабившийся, воспитанный как тягловый скот народ, повел себя по-скотски. И вдруг оказалось — что кругом дремучий лес и куча нечисти! Стоит ли в таком случае обижаться на его санитаров?!

Мое личное мнение: с нами провели культурно-просветительскую работу на тему о том, каков этот мир на самом деле. Чем-то подобным немирные горцы полтора века на английские деньги занимались при батюшке царе. Потом эти твари осваивали ресурсы Рейха.

Забавно, но уклоняясь от призыва в Красную Армию, они все силы отдавали служению не считавшего их за людей фюреру. И в составе Северокавказского легиона, и в порядке личной инициативы.

Эти плохо отмытые твари — наши враги. Из поколения в поколения. И живы они только потому, что мы — жалостливы и гуманны. Правильнее всего было бы поступить с ними, как в Штатах с краснокожими.

Имеет ли какое-то значение, что теперь их кормят саудиты и все те же англосаксы? Думаю, и турки в стороне не остались. В общем, все как всегда. Цирк снова зажигает огни. И на арене — все те же лица.

Впрочем, разница все же есть. До последнего времени, Кремлем не управляли напрямую из Вашингтона. Теперь — управляют. Питерский шнырь, бывший клубный работник, таскавший портфель за мэром и попутно стучавший на него руководству, выдвинут на первые роли. Ждем крови, что уж там. Без нее — никак.

— Ага, я понял — грустно улыбнулся ротный. — Забавная логика. По ней получается, что кто только нас не просвещал. И псы-рыцари, и галантные французы, и османы, и татары, и фашисты, и румыны с венграми.

— Зато народ после такой политпросвет работы всегда становится мудрее. Даже совсем бараны усваивают, что надо быть человеком, и шкурку свою никому не дарить.

Сейчас мы, в массе — обыкновенное, смердящее жидкое дерьмо. Но это — всего лишь поверхностное впечатление. Точно знаю: умоемся кровью, и окажется, что дерьма хоть и много, но основа — стальная.

Глава 3

Ни к чему не обязывающий треп двух солдат кухонного наряда чуть было не закончился мордобоем. 'Молодой' с третьей роты непринужденно спросил у земляка:

— Ты не в курсе, зачем взводного из 1 роты с утра к начпо потащили? Говорят, полковник орал так, что аж гай шумел, да стекла изнутри выгибались.

Вот интересно мне, что этот пиджак натворить успел?

Рядовой Шулаев, к которому вопрос, собственно, и был обращен, аккуратно положил нож на край старой ванны с побитой и вытертой эмалью, куда наряд складывал чищенную картошку.

Не вставая, сгреб напарника за грудки. Лица солдат оказались так близко, что каждый четко различал поры на коже своего визави. Затем, внимательно и долго заглянув в глаза, Шулаев, срывающимся от бешенства голосом прошипел:

— Порву.

Солдатик, под бешеным взглядом сжался, стараясь стать меньше и, извиваясь, чтобы хоть обозначить попытку освободиться, выдавил из себя:

— Пусти дурной! Я ж как все… Что такого-то?!

— А то. Для тебя он либо товарищ лейтенант, либо лейтенант Вояр! И никак иначе! Понял, душара вонючий?!

— Да понял, — досадливо протянул солдатик. — Бешеный ты, Шулаев! Никогда толком ничего не скажешь. А я только узнать хотел, что было-то!

Некоторое время чистили картошку молча. Шулаев морщил лоб, кусал губы, потом сказал:

— По большому счету, ничего особенного и не было. Просто вчера лейтенант был ответственным по роте. И день как раз был такой… почти пустой. После обеда планировались занятия в классах.

— Это я знаю.

— Офицер — воспитатель, замполит то есть по-старому — вдруг захворал. Или надо ему куда было — кто же теперь расскажет.

— Оно надо, в ерунде разбираться? Давай по делу, Шулаев!

— Собственно, все. Вояр заявил, что ввиду сложности текущего момента он просто обязан правильно ориентировать личный состав. И начал рассказывать. Периодически, для доходчивости, демонстрировал сделанные им по дороге из дома слайды. Видео показал.

— Что за видео?

— Из Сети, говорит. Как срочникам вроде нас, чурки глотки режут. Наглядно, у нас некоторые аж проблевались. Пришлось прерываться на уборку ленинской комнаты и проветривание. Потом заглянул ротный. Послушал-посмотрел, о чем речь, побелел как простыня, и умотал в неизвестном направлении.

— А потом?

— Вернулся с комбатом. Ну, Батю ты знаешь, он мужик резкий, но правильный. Поиграл с Вояром в гляделки, желваки на щеках покатал, потом приказал лейтенанту выйти из класса.

— И что?

— Да не знаю, они же в коридоре разговаривали. Дневальный, как уши ни протягивал, только бубнеж слышал. Но, нервно говорили. Потом Вояр вернулся в класс, и велел идти в клуб. Мы и пошли.

По дороге подтянулись все свободные от службы и работ, и Виктор повторил все с самого начала.

— И вы что же, слушали по второму разу?

— Оно невредно было. А то по первости такие рассказы — как молотком по черепу шарахнуть. В общем, поужинали и вернулись в клуб. Дослушали лекцию, а потом задавали вопросы.

— Долго?

— Да, считай, до отбоя. Ваши, кстати, потом тоже подтянулись. Чего ты не пришел, не понимаю.

— Упахались! Мы же на жд базе работали.

— Да, там так. Пришел и рухнул. Но с вашими, кто поактивнее оказался, товарищ лейтенант еще часок после отбоя поговорил. Это ты все проспать готов, хоть царствие небесное. Вот все хочу спросить: не обидно, самое интересное проспать?

— Что уж теперь…

— Это верно, что уж теперь… Короче, Вояр остался в роте, в общагу не пошел.

— Ясен перец, что ему зря в общежитие и обратно бегать?

— И что?

— Утром, сам понимаешь, замполит захотел его пред ясны очи. Стукачи, сам понимаешь, сработали на опережение, солнце взойти не успело. Но в общаге не нашел, потому сильно огорчился.

— Да что же он такого говорил, чтобы начпо лично приперся в батальон ни свет, ни заря и орал как белуга полутра?!

— Я ж объяснял, речь шла о том, что с баранами случается, и как таким не стать. Наглядно и доходчиво, аж до печенок пробивало. Наверное, как-то неправильно вышло, не по-казенному лейтенант говорил.

— Если стуканули, то видать, круто к ветру брал.

— Круто, конечно, да только все — правда. Кто слышал, до сих пор в шоке.

— Сожрут его политотдельские, — сделал логичный вывод солдатик.

— Не знаю, — ответил Шулаев. — Но что пытаться будут, уверен. И прими совет: не называй лейтенанта пиджаком, пацаны обижаться станут.

— Прапорщики, встать! Офицеры — остаться! — скомандовал начальник штаба под конец еженедельного совещания.