Poor men' s judge

В итоге Виктору на глаза попался и тот автобус, на котором он начал свой путь. Падалью от машины еще не несло, но это было всего лишь делом времени.

— Повезло, что вовремя выскочил, — подумал он, осторожно щупая ноющую от боли челюсть. — И ведь читал же, что из зон конфликта следует уходит пешком и вне дорог, а как дошло до дела, поперся на автовокзал. На голых рефлексах… Побежал к людям… Стайные мы, все-таки… Трудно в одиночку, даже когда одному — проще.

Когда Виктор подошел к воротам части, ему казалось, что над дорогой висит серая пелена, а табличка с красной звездой и номером, висящая над дверью пропускного пункта, мягко покачивается в такт шагам и дыханию.

Но он смог собраться, и слабости своей наряду не показать. Турникет, правда, пришлось проворачивать с ощутимым усилием. Едва провернул… Но слабости — нет, не показал. — Отлежусь часок, и на службу, к людям. Не могу один, — подумал Виктор, заваливаясь в офицерское общежитие. И вырубился, не дойдя до кровати. Намертво, до утра.

Пройдя в часть, Виктор не оборачивался, потому не видел, как солдатик с КПП долго-долго смотрел вслед вернувшемуся из краткосрочного отпуска офицеру. Нет, все отметки в пропуске были на своих местах, срок их действия не прошел, но фотографию следовало срочно менять. Лейтенант Вояр поседел. Полностью, включая усы и брови. Редко, но оказывается, бывает и такое.

Глава 2

Личный состав 1 роты батальона охраны, сосредоточенно сопя и отдуваясь, изображал из себя слоников. Ой, извините, проходил полосу препятствий в общевойсковых защитных комплектах согласно утвержденного у НШ плана проведения занятий. В почти безветренном воздухе буквально висел запах пота, и любому постороннему наблюдателю было ясно, что занятиям непременно предшествовал какой-то особенно зловредный залет.

Собственно, двое уже выбыли из забега. Их приводил в чувство санинструктор, а остальные военнослужащие, передвигаясь между препятствиями, мрачно думали, погонит ли их капитан еще раз, после того, как слабаки придут в себя. По всему выходило, что погонит. В армии действуют незыблемые принципы:

1) подразделению — зачет по последнему;

2) своих не бросаем, потому дойти (полосу препятствий, кросс, марш-бросок — нужное вставить или подчеркнуть) должны все.

Прибытие взводного, который, по идее, еще три дня должен был держаться от любимого личного состава подальше, было встречено с радостью. Особенно, когда увидевший Виктора ротный, неожиданно решил сжалиться над личным составом, и объявил о конце занятий.

Одетый в полевую форму старого образца (остромодную тогда афганку или песочку, как ее еще тогда называли, двухгодичникам не выдавали по определению) Вояр, остановился от ротного в положенных по уставу четырех шагах, и четко доложил:

— Товарищ капитан! Лейтенант Вояр. Представляюсь по случаю прибытия…

Капитан Кузовлев, глядя на взводного, подумал:

— Странное дело. Виктор — двухгодичник, но форма сидит на нем, как влитая, как вторая кожа, можно сказать. Или спортивный костюм из эластика. На кителе — ни морщинки. О стрелки на галифе — порезаться можно. В стерильно-белую подшиву явно проложен кусочек провода. Сапоги сияют прямо-таки нездешним блеском. И, если присмотреться внимательно, то ясно, что сотню на пошив правильных сапог с правильной подошвой лейтенант не пожалел… И с десяткой за вышитые звездочки на мягких, но несминаемых погонах, расстался без звука.

И тут Кузовлев вдруг понял:

— А он же вообще не носит ничего, что не было бы сделано персонально на него… Даже когда Виктор одет по гражданке, видно, что рубашки — шелк, и сшиты портным…Про брючки — туфельки молчу, думал — Италия какая-нибудь. Но не выпендрежник, нет. На первый взгляд, все стандартное, точно по Уставу… Интересный все же парень…

Вот только выглядит он погано. Бледный какой-то, и волосы… Черт, да он же поседел весь!

Вслух ротный сказал:

— Вольно! Пройдем в канцелярию, лейтенант. Там и поговорим.

Ротный совершенно не удивился тому, что отпуск Вояр не догулял.

Понятное дело, у человека была возможность еще целых три дня валяться с книгой на кровати или просто жариться на пляже. Погода была подходящей.

Но человек разумный, похоронив деда, и вернувшись в часть с приключениями, не будет рисковать, оставаясь с бутылкой и мыслями наедине.

— На службу пришел, это правильно, — удовлетворенно высказался капитан Кузовлев, аккуратно прикрывая дверь. — Не запил, опять же. У нас проверка скоро, Витя. Так что, пиши конспекты, готовься к занятиям, командуй своим взводом. И пожалуйста, не бери дурного в голову.

Вояр тяжело посмотрел на ротного. Обычно, так смотрят на больных детей старики. Потом вздохнул, и спросил:

— Товарищ капитан, и ради такого напутствия Вы тащили меня со спортгородка?

— Да нет, конечно, — слегка смутился Кузовлев. — Понимаешь, лейтенант, у меня в тех же примерно краях, куда ты ездил, родственники живут. Вестей о них нет. Дозвониться уже неделю не могу. Вот и волнуюсь.

— Зря волнуетесь, товарищ капитан. Тут как раз налицо полная определенность. Не появились, значит, мертвы или в рабстве. Они по возрасту как?

— Пятый десяток меняют.

— Вероятнее всего, мертвы. Веруете, так помолитесь.

— С чего ты взял?!

— Видел, как оно бывает. По дороге. Недалеко, километров сто отсюда. Стариков в рабы не берут. В ямы сажают тех, кто помоложе. Да и те долго не заживутся. Русский вопрос в республике решен. Вычистили нас. Как грязь из-под ногтей. Или вымели, как сор из избы, — сбиваясь от сдерживаемого волнения, пояснил Виктор.

— Соображаешь, что говоришь?

Лицо ротного потемнело. Вокруг глаз четко обозначились ранние морщинки. Губы сжались в нитку, кисти рук сжались в костлявые кулаки с посиневшими от напряжения костяшками.

— Соображаю, товарищ капитан, — не обращая на демонстрацию эмоций ни малейшего внимания, холодно ответил лейтенант. — Что видел, о том и говорю. Вы же тут все больше слухами питаетесь, да успокоительную чушь по ящику смотрите. Пересказывать лишний раз, поверьте, желания нет. Такое на слух не воспринимается.

К примеру, можете себе представить рейсовый автобус, битком набитый телами зарезанных русских, к которому из-за смрада ближе двадцати шагов не подойдешь, да и то, с наветренной стороны?!

Можете себе представить деток малых, насаженных на столбы от дорожных знаков?! Или женщин, ровненько так разрезанных вдоль бензопилой. Кишки, с выдумкой намотанные на забор — это так, мелочи…

Ротный слушал молча, иногда прикусывая губы. В углах рта залегла складка, какие возникают у переживших горе. Но на стол локтями не наваливался, кулаков не сжимал. Наверное, решил, что лишнее это.

— Как, представляете себе такое, товарищ капитан? — устало поинтересовался Виктор, закончив краткий рассказ о виденном.

— Да что ж это деется?! — выдохнул ротный. — Дядька с теткой меня, фактически, вырастили, а я их защитить не смог. И замполиты молчат и прячутся, а по телевидению больше про какие-то беспорядки говорят…

— А что вы хотели?! У нас теперь демократия. Пока соберут информацию, пока доложат ее лицам, принимающим решения, пока эти решения будут согласованы в Вашингтоне, проговорены в Думе, Совмине и в АП, время-то и уйдет. Опять же, армия — она от внешних врагов, такие вопросы, по идее, МВД решать должно.

— Сам-то что думаешь?

— А что тут думать? Через пару месяцев, когда спасать будет некого, а вайнахи окончательно оборзеют, власть внезапно прозреет. И объявит что-нибудь вроде войсковой операции по наведению конституционного порядка.

Ротный тяжело вздохнул, и полез в крашеный зеленой краской металлический ящик, по недоразумению называемый сейфом. Откинувшись, задребезжала дверца, сваренная из тонкого листа.

— Странный ты парень, Виктор. Вроде, пиджак, да еще и математик. Форму носишь, как кадровый, но с первого взгляда видать — штатский до мозга костей. Однако солдатики тебя ни разу «ботаником» не обозвали. Ни в глаза, ни за глаза. А уж они-то умеют ярлычок прилепить! Службу ты тянешь исправно, видишь, лучший взвод тебе доверил! Командование лишний раз не задевает, — задумчиво произнес он, извлекая из недр заполненного макулатурой ящика, литровку водки. Потом неожиданно подытожил:

— Хотел бы я знать получше, с кем меня служба свела. Странный ты, Витя. Чужой.

По радио передавали старые записи Утесова. Кузовлев сделал звук чуть громче.

Потом вздохнул, зачем-то встряхнул емкость, посмотрел сквозь нее на свет, будто созерцание мелких пузырьков в водно-спиртовом растворе успокаивает, и, наконец, сказал:

— Ладно, болтать ты все равно не будешь, а разговор у нас такой, что без бутылки никак. Только смотри, не попадись кому в городке!

— В роте останусь.

— И то дело. Я как раз хочу послушать, что ты думаешь о том, как оно дальше-то. Начну с вопроса: почему считаешь, что власть даст дорезать гражданских?

— Потому как власти они более не нужны.

— Что так?

— Люди видели, как милиция изымала оружие и принимала участие в грабежах. Видели, как испортив на прощание воздух, бесследно исчезли депутаты, директора, завы и замы. Бросив электорат на разграбление, поругание и лютую смерть.

Не все начальство бежало, кстати. Кто совсем потерял берега и разум, нынче записались в националисты и фундаменталисты. Грабят и режут. Повторилась то, что уже было в ту войну. Не хватает только дуче или фюрера. Тряпкоголовые обязательно подарили бы ему белого скакуна и шашку.

— Уже. И именно белого. Джохар доволен был. Конник, правда из него, — буркнул Кузовлев. — Вчера по телевизору показали. И вообще, Витя, вне службы можешь со мною 'на ты'.

— Хорошо, Гена. Слушай дальше. Постарайся понять, что те, кто останется в живых, никогда не смогут власти доверять, уважать ее, слушаться. Бояться — тоже не будут.

— Почему?!

— Они ей теперь враги навечно! Они всемогущих владык с голой задницей в упор разглядывали. Они теперь знают, чего стоят все ужимки и прыжки слуг народных. И цена та — сложена окончательно.

Замечал, наверное: в анкетах есть два вечных пункта. Первый: а не сидел ли ты часом? Второй: был ли на оккупированных территориях? Хотя война та, сколько уж лет как закончилась, пунктик тот никто не убрал. И не по дурости, кстати, оккупированные территории, они в разной местности и в разные времена случаются…

Лютость к бывшим сидельцам — по той же причине. Они уже прошли СИЗО и зону. И кое-что усвоили. К примеру, как родная милиция встречает этап, прогоняя его через строй с дубьем. И много еще чему можно там, Гена, научиться. К тому же, сам должен понимать, порядочному человеку сесть даже проще, чем откровенному мерзавцу.

— Понимаю. У нас от сумы да от тюрьмы… Да кого ни ткни из старых большевиков — все с тюремным стажем! Опять же, и нынешние, все где-то рядом проходили. Кто-то и задерживался, факт ведь. Казалось бы, могли бы и погуманнее, сами же когда-то…

— Нет. Не могли. И не смогут никогда, — спокойно и уверенно сказал Вояр. — Потому как знают они, что и к чему, откуда и почем. Тут понимать надо: обе названные мною категории граждан для любой власти — враги.

Следовательно, вайнахам дадут максимально зачистить местность. Чужими руками такие дела делать всегда предпочтительнее. И не будем об этом больше!

— Хорошо. Не будем. Но все-таки, Витя, ты не слишком категоричен?

Утесов из репродуктора затянул: 'Есть море, в котором я плыл и тонул…'

— Не-а, — мотнул головой уже слегка захмелевший Вояр. И, кивнув в сторону репродуктора — Хочешь, расскажу, как в Одессе это выглядело. При самой в мире гуманной советской власти?

— Тебе-то откуда знать?

— Дед рассказывал в качестве примера, когда объяснял мне про сущность власти.

— А кто он у тебя был?

— У него, Гена, партбилет еще дореволюционный. Он, товарищ капитан, из тех был, кто Ленина даже не Стариком называл, а просто Володей. Четвертый день ему сегодня…

— Помянем? — предложил Кузовлев.

Помянули. Похрустели немудреной закуской, подумав, как же все-таки здорово стало, когда скинулись, и купили в ротную канцелярию холодильник. Потом Вояр продолжил:

— Да и потом, там у нас родня, друзья. У многих старики еще живы. Так я их спрашивал. Кто отмолчался, а кто и рассказал…

— Так что там было-то?

— А было там, Гена, вот что: уходя, советские войска подорвали в нескольких местах водопровод и буквально стерли с лица земли КНС. Чтобы, значит, все в дерьме утонули. Это, заметим, в городе с двухсотпятидесятитысячным населением! В Причерноморье, где эпидемическая обстановка всегда напряженная! Про чумной курган на Водопроводной я тебе рассказывать не буду, это и так все знают.

Задумка была примерно такая: столкнуть оккупантов с угрозой эпидемий.

— А население?

— Да черт с ним, с населением! Электростанцию на прощание, тоже, разумеется, взорвали. Люди помнят, в городе месяца два было темно и жутко.

Починили все только при помощи румын… И электростанцию, и канализацию, и водопровод. А еще злые румыны бесплатно кормили в школах детей.

Те же румыны долго вытаскивали из-под пирсов машины, затопленные Советской Армией вместе с ранеными. И освобождали от трупов портовый холодильник, где раненых красноармейцев забыли без пищи и воды. Двери там, понимаешь, герметично закрываются, так что, помирали люди трудно и муторно.

За воспоминания о том, что и почем можно было в те годы купить на Привозе, после войны закрывали сходу, и, не размышляя давали десятку. Как за подрыв и вражескую пропаганду. Это ж действительно никуда не годится, что разнорабочий в Одессе имел за день 20 марок, при том, что буханка белого стоила полмарки, мясо — три марки, а водка — пять. Или около того.

У Лехи Макарова дед именно так и нарвался. Вспомнил как-то по бусу в неподходящей компании, как сытно и здорово жилось при Германе Пынте. Стуканули, конечно. И поехал человек…

— Положим, в Одессе я тоже бывал, — с легкой неприязнью заметил Кузовлев. — И знаю, что добрые румыны расстреляли на бывших пороховых складах 26 тысяч человек. В основном, евреев.

— А я и не говорил, что они хорошие… — ответил Вояр. — Я говорил об одинаковости, или, скорее, схожести повадок. Власть проявляет гуманность и доброту только когда это ей выгодно.

И, ясное дело, в каждой избушке — свои игрушки. Кому нравится стрелять жидов и комиссаров, кто желает истребить эксплуататоров, кому-то поперек горла встали вейсманисты-морганисты, врачи-убийцы или безродные космополиты — выбор есть на любой вкус, всегда, особенно, если дело идет о пострелять или защитить. Вот к примеру, возьмем секс-меньшинства…

— А при чем тут они? — удивился ротный.

— А при том, что когда в Одессу пришла Советская Власть, обыватели ощутили себя в роли гонимых пи… Просто тогда люди не знали, в массе своей, кто это такие, геи. Но гнобили их именно в таком стиле.

НКВД устроил в городе форменную войну с народом. За длинный язык и неподобающее поведение из города вывезли от восьмидесяти до девяноста тысяч человек. Тысяч двадцать впоследствии вернулись. Кого могли призвать — призвали. Заодно выгребли у крестьян в области продукты, включая и то, что было на семена. Люди потом очень трудно выживали, поверь. На мерзлой картошке и том, что все-таки удалось утаить. И всем было ясно до слез: вернулась родная и любимая власть. Теперь, пусть и без штанов, но необходимо изображать радость.

И знаешь, ведь искренне радовались! Например тому, что румыны, уходя, ничего взрывать не стали. Так что, и канализация, и водопровод, и электричество — все осталось в целости. Анекдот, но здания ЧК, синагоги и ментовки на Еврейской, тоже не пострадали. Как тут не радоваться?

А Пынтю потом многие годы люди добрым словом поминали. Его ведь наши, когда Румынию захватили, зачем-то выловили. А потом — выпустили. Ну не было за человеком грехов!

Так вот оно все. По-разному бывает. Когда и свой — хуже врага, а когда и оккупант лучше друга.

Собеседники еще раз разлили, выпили, закусили немудреной, собранной на скорую руку закуской. Ротный понюхал горбушку, сморщил лоб, помялся и выдал:

— Значит, ты…

— Можешь записать, капитан, что лейтенант Вояр к любой власти относится презрительно. Далее — по известному тексту, — жестко ответил Виктор.

— И все-таки, оккупанты, о которых ты рассказывал, фашистами были, — упрямо повторил ротный.

— А вот это уже вообще ни в какие ворота не лезет, — огорчился Виктор. — Впрочем, Гена, ты у нас неграмотный, тебе простительно. Только не обижайся, Бога ради!

— Да чего уж мне, сапогу, на тебя обижаться. Ты у нас, оказывается, из тех еще мальчиков, правильных, — не удержался от колкости ротный.

— Слушать будешь, или включишь дурочку про тяжкое детство и деревянные игрушки? — с ледяным безразличием поинтересовался Вояр.

Иногда после вопросов, заданных таким тоном, мужчины сходятся в рукопашной. Но чаще, кто-то признает безусловное превосходство собеседника, и действительно, начинает внимательно слушать.