Помоги проекту - поделись книгой:
— Помню, мы встречались в тридцать третьем. Он был хорошим парнем, только очень уж неуравновешенным. А в последнее время и вовсе дошел до крайностей.
— Да, но покончил с собой он все-таки сам. Аурельяно[7] я не виню, — сказал Алехандро.
— Он был беззастенчивым демагогом, безумцем и смутьяном, — сказал Седрон, — простите, что я так говорю о покойном.
— Вы правы, сенатор, — сказала Кристина. — Только на его месте вы бы и сами действовали точно так — с позиции силы. Ты идешь со мной, Луис?
Они вышли на террасу, и горячий влажный воздух приник к коже, так что крупные и сверкающие жемчужины пота выступили из каждой поры.
— Жарко, — сказала Кристина.
— На Варадеро потому и ездят, что тут жарко, — сказал Даскаль.
Кристина некрасива. Быть красивой ей мешает довольно заметный зоб и преждевременные морщины. Но вокруг нее ореол. Ореол легкомыслия; она словно драгоценность, на которую приятно смотреть и удовольствие потрогать; волосы гладкие, блестящие, точно лакированная копна, такая густая, что не разобрать, из чего она, эта копна цвета меда, цвета свежераспиленного дерева.
— Не только поэтому.
— Это предлог, — сказал Даскаль.
— Приятный предлог, прикрывающий приятные занятия.
— Смотря по тому, как далеко в них зайти.
— Всегда все следует доводить до конца.
— Если хватит духу. Если скука так велика, что придает храбрости.
— Только не скука. Какое отвратительное слово. Тоска — это другое дело.
Трое бродячих музыкантов в рубашках с оборками на рукавах вошли в бар; на лицах — застывшее неестественно веселое выражение; у двоих в руках гитары, а у третьего — две мараки. Сквозь стеклянные двери негромко зазвучала песня:
— У меня есть кот, его зовут Диккенс, он ужасно забавный, — сказала Кристина.
— Этого мало. С ним далеко не зайдешь.
— А с тобой зашла бы?
— Может быть. Надо попробовать.
— Диккенс мой — прелесть. Он такой элегантный. Весь белый, только мордочка и перчаточки черные.
— Какой породы?
— Сиамской. Я надела ему ошейничек, такой красивый. От «Тиффани».
— Прекрасное имя: Диккенс Сиамский де Тиффани.
— Ты, если хочешь, можешь заменить его.
— Мне не идут ошейники.
— Без ошейника.
— Полная свобода?
— Только по желанию.
Трио принялось за другую песню:
Из бара вышел Алехандро.
— Не понимаю, как вы терпите эту жару.
— Иногда для разнообразия надо удирать из помещений с кондиционированным воздухом, — сказала Кристина.
— Пойдем домой. Не забудь, вечером мы ужинаем у Сельгасов.
— Ну пойдем, если хочешь.
— А вы? — спросил Алехандро.
— Не знаю, спрошу, куда пойдет Карлос, — сказал Даскаль. — Поужинаем где-нибудь. Сегодня у многих собираются.
Луис Даскаль вернулся в бар, но бармен, занятый своим делом, не обратил на него внимания. Даскаль с силой стукнул стаканом о стакан. Бармен поглядел на него пристально, но сказать что-нибудь не отважился. Новый стакан виски с водой показался безвкусным. Карлос разговаривал с Франсиско Хавьером. Вся компания куда-то исчезла. Мария дель Кармен — тоже. Седрон уже покинул свою спирто-водочную трибуну. Близился час ужина, столики опустели. Блистательные девицы разошлись, чтобы сменить спортивные платья на более строгие вечерние туалеты. Новый наплыв ожидался около девяти. Музыканты продолжали поддерживать настроение.
Пляж обезлюдел. Даскаль дошел до мола и остановился у самой воды. Безликая темнота была приятна. Выпитое виски расслабляло. По венам словно прокатывались дробинки, несмело, с тихим шорохом сталкиваясь друг с другом. Он вытянулся на песке, поставив рюмку рядом.
Вот он покой, теперь хаос уляжется. Меня зовут Луис Даскаль, я здесь, на Варадеро, сам не знаю зачем. Сюда приезжает Алехандро Сарриа, такой, какой он есть: с собственной картой, где начертан путь через лабиринт, и с собственными понятиями, разложенными по полочкам; с собственным копьем святого Георгия и собственным философским камнем, и, легко неся на плечах тяжкий груз святого Грааля, он доказывает, что может пересечь любые моря и не боится бурь. Но как провести этот наполненный сомнениями досуг? Аристократия сахарных плантаций, хранительница традиций. К свиньям традиции! Он уверен и спокоен за свои заученные четыре мыслишки и породистую самку-жену, которая скучает рядом с ним, точно проститутка в монастырской школе.
Они говорят о политике, которая теперь не что иное, как искусство выжить. Они шарлатаны, как все кустари. В иные времена политика была наукой о том, как править. И потом, черт подери, существовал компромисс со счастьем. Пример тому — Карл Великий и Черчилль. Такие могут попасть на икону, их канонизируют или причислят к лику святых. Но для этих главное — извлечь пользу для себя. Вот, пожалуйста: имярек, проведя четыре года в Капитолии, получает собственный герб, хотя и по имени видно, что он квартерон. Эти не страшатся времени. Они делают ставку на благосклонность своей среды, которая всегда прощает, не осудив. Уж такова убедительная сила товара, который каждый может пощупать. Пещеры по-прежнему полны змей. А Филипп Бланко — обыкновенный идиот.
Все эти жирные старики, которые тешат свою чувственность в артистических уборных «Тропиканы», эти покорные киты, не подозревающие о том, что возможен Моби Дик, все эти старые франты в брючках по икры — я должен высказаться, должен, и это очень важно, — все они имеют конторы на Обиспо, на О’Рейли, нашем Уолл-стрите, а по вечерам развлекаются тем, что смотрят фильмы с участием Бренды и Лины Саломе, и тревожатся, если прочитают, что старый Моссадык просит у англичан нового соглашения о нефти. Среди них Алехандро Сарриа, предводитель китов, который подкармливает своих, но не закармливает; Алехандро Сарриа, эта пиранья, пожирающая провинции. Выдающееся семейство Сарриа. С ними и Карлос во всей его противоречивости, — Карлос, не имеющий касательства к земле, сам не использующий силы рек, но тем не менее хозяин и того и другого.
Поколения приходят и уходят, только земле от этого не легче. Габриэль Седрон — отпрыск одного из тех патриархов, кто отделил Кубу от Испании, а потом сам научился доить республику. Знаменитый сенатор — по сути, лишь высший образец превосходно обученного пресмыкающегося — дал жизнь этой прекрасной девушке, возбуждающей острое желание. (Она могла бы стать идеальной моделью для рекламы поцелуя.) Этот старик в костюме из чистого дриля, старик, с головой ушедший в «озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк», великолепно плавает кролем. Ему не страшна сова, он дружен с молнией и вкушает из чаши нектар. Будущее — за мамбо: Тонголеле[9] должна стать министром.
«Да здравствуют супруг и супруга, да здравствует эта чета», — поют в баре. То же самое поют в доме Эрнандесов, Санчесов и Мендосы де ла Гуардиа. Сегодня ночью все и повсюду поют одно и то же и ведут себя одинаково. Утром были шорты из клетчатой шотландки и белая куртка из махровой ткани. После обеда — бриджи, рубашка за пятнадцать песо, купленная в магазине «Эль Энканто». Вечером — брюки из дриля и полотняная гуайабера. И в этом наряде они славят свою дражайшую половину и пьют виски; наступила ночь, она должна быть веселой, ибо завтра уже на Обиспо или О’Рейли все они будут говорить только о сахаре, чтобы иметь возможность снова и снова приезжать в «Каваму» и славить свою половину. Я хорошо знаю, как бывает в «Каваме»: знаю эти голоса, наизусть знаю приветствия, восклицания, ритм марак, знаю, как снуют потные официанты в белых накрахмаленных пиджаках, знаю эти гитары и модные цвета, хохот и, уж конечно, эту внушительность, совершенство во всем, геометрически правильную складку на брюках, аромат духов, серебряные портсигары (здесь нет подделок — я хорошо знаю, как ведутся дела у «Альфреда Данхила»), тщательно уложенные волосы и покрытую нежным загаром кожу — все это чисто, красиво и здорово, и на все это приятно смотреть.
Фигуры на шахматной доске расставлены, фигуры готовы к игре. Белый король Алехандро, черный король Габриэль, королева Кристина, слон Карлос и слон Мария дель Кармен. И я слон, конь или ладья — что именно, еще не решил. Я должен идти в их компанию, я легко приживаюсь, я обязательно должен принадлежать к чему-то, быть частью чего-нибудь, что привлекало бы меня чудовищным, но прекрасным разноцветьем. Не то вовсе отказаться от этого прогнившего, изъеденного внутри насекомого, у которого под хрупким панцирем пустота, но которое все же раскрывает крылья, силясь показать, что живет. Здесь мне отведено место паяца. Должен я отвергнуть этот мир или опуститься до его уровня? Да, я хочу уподобиться им, хочу поглотить все, проникнуть в самую суть этой жизни, раскрыть ее секреты, хочу, чтобы все это осталось во мне и преобразилось; вот так же дерево не замечает, как опадают листья, гниют и лежат погребенные под слоем пыли, пока не станут перегноем; а время между тем делает свое дело, и уголь с синими прожилками, уголь, который не гниет, таится в земных недрах и однажды является бессмертным сверкающим камнем. Но над этим природа работала тысячи лет. Завтра, в Гаване, я заключу эту сделку, я найду Кристину и буду следовать за ней, пока она не станет моею, а вместе с ней и все, что составляет ее сущность, потому что она нужна мне, господи, нужна для того, чтобы отдать ей весь запас энергии и желания, которые рождаются здесь, в «Каваме», нужна, чтобы погрузиться с нею в этот апокалипсис сладострастия. Я не хочу больше пить, во мне не осталось ни чувств, ни мыслей — только желание. Я хочу отдохнуть.
БЕЛОЕ ЗОЛОТО
Сан-Кристобаль-де-ла-Гавана горел в солнечных лучах. «Герцог Толедский» медленно подходил к городу, попутный ветер надувал паруса. Один из матросов сказал: «Ну как? Вот она, прекрасная Гавана!» Каетано Сарриа смотрел. Город пылал в добела раскаленном полудне. Немного погодя он изменился. А к вечеру окрасился в характерные для него бледно-розовые, густо-апельсиновые и охряные тона, расцвеченные резкими пятнами крыш цвета сепии, коричневато-красных и темно-красных; бледный фон неба прочерчивали прямые башни церквей, перила и решетки извивались, как гигантские инфузории, купола на горизонте легко осели на остриях башен. А ближе — казалось, достать рукой — разноголосица цветных витражей. В рассеянном свете старый город был точно поднят в воздух таинственной силой. Этот город был создан для того, чтобы любить его, любить вот таким, в прозрачном свете, который словно приподымал все земное; любить его улицы и парки, его веселье и его море, окаймляющее город широкой волной — для того такой широкой, чтобы омывать берега; любить его жестокое лето, обостряющее чувственность, и его легкие бризы, освежающие ночь.
«А как тут с войнами?» — спросил Каетано, пока «Герцог Толедский» бросал якорь в бухте. «Не будет здесь больше войн. Последняя проучила их. Испания прочно держится на этом острове». Каетано переправился на берег в длинной шлюпке, набитой пассажирами, дюками с одеждой и фанерными чемоданами. Он остановился в отеле «Телеграф» и спросил, где можно справиться о судах, которые держат путь в другие порты острова.
В конторе «Армона» ему ответили, что пароход в Карденас отходит на следующий день. Он заплатил за билет четыре песо золотом и двадцать пять сентаво. Позавтракал в отеле — омлет и стакан красного вина. Потом поднялся к себе в номер и бросился на постель. Осматривать столицу он не захотел: могли проснуться желания, ненужные трудовому человеку.
Рейсовый пароходик пришвартовался к пассажирской пристани Карденаса, и меж бухт канатов и пустых ящиков Каетано увидел толстого мужчину в вельветовой куртке, который пристально разглядывал пассажиров. Спустившись по трапу, Каетано направился к нему. Дядя равнодушно раскрыл навстречу ему объятия и без особого энтузиазма обнял. Каетано почувствовал, как ухо щекочут густые дядины усы. Молча пройдя по волнорезу, они вышли на площадь, засаженную редкими деревьями. Негр держал под уздцы двух усталых лошадей. Дядя велел Каетано садиться верхом, а негра послал за баулом. Пока они ехали по прямым улицам Карденаса, Дядя сообщил Каетано о многочисленных обязанностях, которые ему предстояло выполнять, и о скудном за них вознаграждении. На пути им повстречался всадник на норовистой кобыле местной породы — старый франт в рубашке тонкого голландского полотна и открытом камзоле французского покроя. И тут последовал первый совет: «Не подражай этому. Он пойдет по миру». Лавка находилась в трех часах езды. Когда добрались, уже смеркалось. Дядя указал на угол за прилавком, где можно было устроиться на ночь. «Завтра встанешь в пять. Надеюсь на твою благодарность. Отныне — работай и копи». Каетано Сарриа заснул под стрекот сверчков.
ОТЦЫ ОТЕЧЕСТВА
При вести о том, что Испания сложила оружие, из дверей с криками повалили люди, а добровольцы заперлись вместе с солдатами в казарме. Лавочники-испанцы опасались, как бы не начались грабежи и насилия. Но час шел за часом, а на улицах по-прежнему царило шумное веселье, по-прежнему танцевали, и только. Тогда торговцы вышли из домов и отрядили группу на поиски мамби[10].
Мамби нашли в крепости Эль-Вихиа, над которой развевался новый флаг острова[11]. Вернувшись в Сагуа, торговцы побывали в казарме, и в тот же вечер испанские регулярные войска отошли по направлению к столице. На следующий день в город вступили повстанцы. Праздник длился два дня.
Отец Габриэлито вошел в городок вместе с Освободительной армией; он крепко держался в седле; на нем был нарядный мундир, а за поясом — мачете и пистолет; длинные расчесанные бакенбарды благоухали лилией.
Четыре года спустя все было иначе. Габриэлито видел, как в городок въезжали люди; на сытых мулах и со сверкающим оружием, они казались огромными и чужими. Они были светловолосые, а говорили так, будто язык у них во рту не ворочался. Лагерь они разбили на выгоне.
Народ в городе веселился. С самого утра в городском совете все было готово: кубинский флаг, сшитый важными дамами, ждал только момента, когда его поднимут. Американцы все почти остались в лагере. Пришел капитан в сопровождении нескольких офицеров, и алькальд провел их к себе в кабинет. Потом они вышли во двор, где собрался весь цвет Сагуа. А народ ждал на улице и глазел на флагшток.
Когда спустили флаг со звездами, оркестр заиграл «Эстарэспангельбанер»[12], как они называли свой гимн. И тогда вверх пошел флаг с одной-единственной звездой[13] — это был великий миг, оркестр исполнил «Аль Комбате»[14], и все вокруг стали кричать и бросать в воздух шляпы. Жена алькальда прослезилась, все обнимались. И Габриэлито слышал, как кто-то рядом сказал: «Это историческое событие, сегодняшний день надо запомнить навсегда. — И добавил с рыданием в голосе: — Двадцатое мая тысяча девятьсот второго года».
Габриэлито все это видел. И когда взвился новый флаг, он набрал горсть земли и высморкался в ладонь; он знал, что переживает день, о котором будет рассказывать, когда станет взрослым.
Именно тогда и начались добрые времена для семейства Седрон.
БЕЛОЕ ЗОЛОТО
Дядя овдовел, и, хотя детей у него не было, во второй раз пытать супружеское счастье он не стал. Постепенно Каетано узнавал все больше. У дяди были плантации сахарного тростника близ Матансас и фермы с хорошими пастбищами для откорма мясного скота. Узнал он и о том, что в домике у самого моря жила молоденькая девушка, которая некогда зачала от дяди. Пройдут годы, малыш подрастет, и дядя даст ему свое имя. Несомненно.
Каетано начинал работу, когда солнце только вставало, а кончал с темнотой. Дядя объезжал поля верхом на своем спокойном коне, ссужая деньги крестьянам. Долг ему возвращали натурой, и тростник он выгодно перепродавал. Это приносило ему больше, чем лавка, в которой во время частых отлучек своего покровителя работал Каетано.
В то время в округе завелся разбойник, известный под именем Матага, и дядя, всю жизнь закапывавший деньги в кувшине под сейбой, открыл счет в банке Карденаса и купил винчестер, который стал возить в кожаном чехле у седла.
Однажды ночью дядя уже возвращался домой, как вдруг лошадь забеспокоилась. Опасаясь, что это Матага, дядя открыл чехол, но вытащить винчестер не успел: пуля вошла под левым глазом и вышла чуть выше затылка. Труп обнаружили наутро, весь исклеванный птицами.
По Карденасу поползли слухи, обвинявшие Каетано; нашлись и горячие защитники: «Что за клевета! Это работящий и достойный молодой человек».
Когда год спустя изловили Матагу, тот признался во множестве преступлений, но это отрицал. После похорон дяди Каетано ожесточенно трудился, приводя в порядок бумаги. А через несколько месяцев пришли вести о том, что Гомес и Масео[15] снова поднимаются. Генерал-капитан[16] послал войска в восточную провинцию.
А Каетано, ровно ничего не понимавший в политике этого «извечно верноподданного острова»[17], купил еще одну лавку на те деньги, что остались на дядином счету в банке Карденаса.
ЗИМА НАЧИНАЕТСЯ
Узел не выходит, и Даскаль распускает галстук во второй раз. Еще одна попытка. Галстук новый и никак не дается, упрямо вылезая из-под тугого воротничка рубашки; еще виток, узел затягивается, концы выравниваются; в последний раз Луис тихонько дергает за один из концов, и вот на этот вечер галстук приручен.
В лифте Даскаль закуривает сигарету. На улице уже дует первый северный ветер. Скорее к гаражу. Он несколько раз нажимает на акселератор, чтобы разогреть мотор. Даскаль рассеянно ведет машину по улицам Ведадо. У одной из лавок останавливается купить мятных таблеток.
За тополями проглядывает серый каменный дом. Швейцар в темно-синей ливрее, открывая решетчатую калитку, говорит: «Они на террасе, рядом с летней столовой».
По тропинке, обсаженной пальмами, Даскаль идет к отделанному мрамором входу. Белый сверкающий портик. На распахнутых дверях — бронзовый лабиринт решетки; в вестибюле — неясный, отдаленный шум, обрывки разговоров, джаз, голос Эллингтона. Длинное, до самого потолка, зеркало в золоченой раме и две бархатные, винного цвета шторы, потом прямоугольный зал с портретами, выполненными маслом. На крепком, черного дерева столике — серебряный поднос с нераспечатанными письмами. Вид у зала внушительный: у большого окна рояль, на рояле семейные фотографии в золотых рамках (особенно выделяется фотография Дона Каетано — Патриарха), портреты Альфонса XIII и Леопольда Бельгийского с дарственными надписями. Обтянутая зелено-белым шелком софа, крытые набивной камкой кресла, диваны. И коллекции: яшма, фарфор, веера.
Голоса теперь слышнее. Дверь стеклянная. Первое, что почувствовал Даскаль на террасе, — это запах дорогого коньяка, потом голубоватый дымок дорогих сигар. Алехандро Сарриа подошел поздороваться. «Как дела, Луис?» — и прочее. «Я рад, что ты пришел». И тут же, не переводя дыхания: «Карлос где-то здесь». И: «В саду полно симпатичного народу», а в заключение: «Чего хочешь выпить?»
Снова эта ярмарка. Кто это сказал, что мир — великий театр? Вычурно, но точно. И о человеческой комедии. Не так вычурно. Но так же точно. Итак, мы скользим по липкому следу, который оставляет за собой улитка. Сладкая слизь, отвратительная и в то же время затягивающая. Здесь те, кому хорошо среди блеска и сияния. Они наизусть и в подробностях знают родословную каждого, и на Кубе член семейства Сарриа все равно что в Испании кто-нибудь из рода Альба или во Франции кто-то из рода Конде. Сад освещен, он большой, в нем нежарко. Не забыта и простая, но характерная для кубинского пейзажа деталь: около бара карликовая пальма в кадке. Какие только запахи не носятся в воздухе, от духов «Диор» до аромата живой розы (не следует пренебрегать и дарами природы). Белый рассеянный свет фонарей создает настроение, возбуждает причудливые желания; в этом мягком свете дебютантка — маленькая принцесса, со своего пьедестала уверенно глядящая на мир; в канадском Королевском банке на ее имя открыт счет за номером 8321, и она жаждет точно таких же бесцветных ощущений, какие волнуют ее крохотный мозг, когда она слушает радио и слащавая музыка будоражит ее. Случается, что, заведя интрижку на один вечер, она сбегает, и в «бьюике», где-нибудь возле маленького озерца на территории Кантри-клуба, он шарит стрелкой по шкале приемника, касаясь ее груди, и все вдруг наполняется ритмами, и оба привычно возбуждаются в этой знакомой обстановке. На следующий день он поднимется, когда солнце будет в зените, примет холодный душ, выпьет за завтраком апельсиновый сок и в обществе верного «Эмерсона» — холодильника мощностью в полторы лошадиные силы, надежно гарантирующего абсолютную свежесть, — съест бифштекс и стакан йогурта, а под вечер закатится в теннисный клуб Ведадо или, если не подвернется ничего лучшего, отправится гонять в футбол. Да будет так во веки веков. Аминь. Уйти от этого? Восстать? Примириться? Все мы несем равную ответственность. Невиновных нет. Тот, кто просто мирится с этим, тоже виновен. А тот, кто восстает, не понимает абсурдности своей затеи, как не понимает ее муравей, что собирается сдвинуть камень. Судьба Атласа никогда меня не привлекала. Пусть другие взваливают себе на плечи тяжесть мира. Для нас всегда остается возможность стерпеть и жить дальше — этакая сознательная пассивность. Ты трус, повиновение тебе удобно, а отвращение проходит; для трех обезьян-безделушек из яшмы жизнь прекрасна: ничего не слышат, ничего не видят, ничего не говорят. Взяв в друзья терпимость, ты женишься и обзаведешься детьми, в конце каждого месяца станешь получать деньги и кончишь тем, что будешь спать в полуденную сиесту. И тогда останется одна-единственная настоящая проблема — пищеварение, потому что жара при всех условиях плохо действует на печень. Конечно, есть и такие, что ловят момент. Или такие, что в поте лица трудятся по ночам, ублажая чью-нибудь наследницу. За редким исключением, не поддающимся разгадке, все люди, собирающиеся здесь, устрашающе серы. Вот он, наш правящий класс будущего. Не способные постичь ничего, что сложнее вальса «Голубой Дунай». Эта энергия, что бурлит и бьется, ища выхода, унизительна. А силясь сдержать ее — задыхаешься. Вот мы и дошли до Кристины. Кристина не похожа на других. Она изучила все три тома «Истории искусств», а на ночном столике у нее всегда свежий номер «Реалите». Она на память знает основные положения книги Эмили Пост и постоянно пользуется ими в этом огромном доме из серого камня; доме дона Каетано, построенном солидно, наперекор векам; в доме, который расширил Алехандро, сделав пристройки все в том же неопределенном и претенциозном стиле; в доме, окруженном английским парком, где можно устраивать «garden party»[18]. Но каждое лето этот дом пустеет, потому что хозяева уезжают в Канны, Париж, Сан-Себастьян или на Варадеро и, уж конечно, в Нью-Йорк. Все это покоится на толстом пакете бон, акций, титулах и дымящихся трубах сахарных заводов. И именно поэтому юные, прекрасные и постоянно свежие девицы словно бросают вызов. Их надо победить, сразить в постели, чтобы потом выставить напоказ как символ собственного престижа. Только в постели, когда они лежат со спутанными волосами, потные и стонущие, только тогда сходит с них безупречная лакировка. Но к этому ведет долгий путь, и с него не следует сбиваться. С Кристиной совсем иначе. К ней можно приходить когда угодно и заручиться этим могуществом, ничем существенным не поступись.
Панчете Росалес, большеголовый, с глазами навыкате, смеется, обнажая почерневшие от никотина зубы и жует сигару, которая всегда торчит у него в углу рта, словно дымящееся ружейное дуло. На утонченном и мягком Алехандро Сарриа сшитый у Оскара костюм из отличной ткани, в котором ему удается выглядеть все еще стройным, хотя жирок уже начинает откладываться.
— Ты не понял меня, я не собираюсь создавать партии вроде партии аутентиков или либеральной, но что-то организовать надо, — говорит Алехандро.
— Объясни получше.
— К несчастью, каждое новое правительство оказывается более демагогичным, чем предыдущее. Прио еще что-то сохранил от революции тридцать третьего года. И если бы ему позволили грабить, все бы сошло благополучно, но нужна прочная гарантия; для экономического развития нужна твердая и осязаемая гарантия.
Панчете Росалес сплевывает коричневую слюну, а Алехандро, заметив пятно на мраморе, поднимает брови.
— Никогда не знаешь заранее, — продолжает Алехандро, — что им движет — каприз или политиканство. Вот ведь и теперь мы не знаем, чем кончится эта затея с соглашением между рабочими и хозяевами.
— Что правда, то правда. Всегда точно по канату идешь.
— А потом этот Чибас, который всех подстрекал.
— Просто смутьян. К счастью, он умер.
— И те, кто идет за ним, такие же смутьяны.
— В самом деле, — сказал Росалес, — так и до анархии недолго.
На галерее, выходящей на западную сторону сада, — Ана Мендоса и Маргарита Новаль, еще загоревшие после сезона, проведенного на Варадеро. Платья на них точь-в-точь модели знаменитой Мелли. Каждая фраза начинается на высоких тонах, а кончается на низких. «Приемы здесь всегда хорошие, но сам дом ужасный. — И виновата в этом сама Кристина. Ты заметила портьеры у входа? — Наверное, еще от бабушки. — Этот дом — родителей мужа, и все тут осталось, как было. — Я бы все это сняла. Как поживает Франсиско Хавьер? — Он очень милый, а вот Карлос невыносим. — Иони такой шикарный. — Мне больше нравится Франсиско Хавьер, он делает убийственные коктейли; в прошлом году у Санчесов на Варадеро он всех споил. Ты слышала про его потрясающий роман с Сильвией? — Нет, нет, расскажи! — Да ничего, просто они всюду появлялись вместе, он страшно втрескался, и дело чуть было не кончилось свадьбой. — Ничего удивительного, Сильвия ужасно расчетливая и видит Франсиско Хавьера насквозь. — Нет, милочка, не так-то все просто».
Алехандро Сарриа разглядывает кончики своих ботинок и остается доволен блеском. На этот счет его слуга специально проинструктирован: чтобы не слишком блестели, но и не были матовыми. Панчете Росалес внимательно слушает.
— На Кубе ничто и никогда заранее не планируется. Я вот на днях читал у Ортеги-и-Гассета…
— Отреги и кого? — спрашивает Панчете.
— И-Гассета.
— Немец?
— Нет, испанец.
— Жалко! Немцы такие организованные. Вот чего нам не хватает — нескольких тысяч немцев.
Поделиться книгой: