Помоги проекту - поделись книгой:
ЛИСАНДРО ОТЕРО
ТАК БЫЛО
ХОСЕ СОЛЕР ПУИГ
БЕРТИЛЬОН 166
ДВА РОМАНА О РЕВОЛЮЦИИ
В ту новогоднюю ночь столицу Кубы охватила тревога: было не до веселья, все задавались вопросом, что принесет первый день наступающего года. В победе Фиделя Кастро и его повстанческой армии уже, пожалуй, никто не сомневался, большинство кубинцев открыто проклинало Батисту вместе с правящей кликой. Правда, не обошлось и без скептиков, не веривших в успешный исход революционной борьбы; ведь уже бывало не раз, когда вмешательство «великого северного соседа» спасало агонизирующих президентов… Но 1 января Гавана проснулась от радостной радиовести: Батиста провел новогоднюю ночь в самолете, он бежал. Так первый день 1959 года стал точкой отсчета новой эпохи в истории Кубы. Все, что было до него, стало «так было», все, что после, — революционной действительностью. Прошло почти двадцать лет с того дня, на Кубе закладываются основы социализма, и теперь она неуклонно идет по пути к построению коммунистического общества.
Январская революция 1959 года вызвала коренные социально-политические и экономические сдвиги, которые в свою очередь породили в стране небывалый духовный подъем. Так произошла вторая революция — «революция духа», выразившаяся прежде всего в ликвидации неграмотности. Этот процесс духовного обновления приблизил к народным массам книгу. Литература стала одним из важнейших факторов революционного воспитания трудящихся. Приобщение рабочих, крестьян и молодежи к грамоте сопровождалось расцветом культуры в стране. Революция создала не только массового читателя, но и свою литературу.
Если заглянуть не в столь отдаленную историю кубинской литературы, станет ясно, что последняя всегда была связана с жизнью народа. И в центре ее внимания, а она зародилась в прошлом веке и формировалась вместе с кубинской нацией в горниле борьбы за независимость, всегда были социальные и политические проблемы. Сила кубинской литературы — в ее связи с революционным процессом. Великий сын кубинского народа, поэт, вождь и идеолог освободительного движения Хосе Марти именно потому достиг таких высот в своем творчестве, что был выразителем чаяний и надежд народных масс своей страны.
Январская революция 1959 года открыла широкие перспективы для развития творческих способностей человека. И в этой атмосфере художники слова все настойчивее стремились воплотить революционную действительность. Писатели становятся активными помощниками коммунистической партии, их произведения пронизаны духом революции, ощущением причастности ко всему, что происходит на обновленной земле Кубы.
Выдающемуся деятелю кубинского коммунистического движения и видному литератору Хуану Маринельо принадлежат следующие слова: «Наши романисты должны сделать выбор. Их произведений ждут тысячи нетерпеливых и внимательных читателей. Чтобы оправдать надежды этой прекрасной аудитории, писатели должны связать свое искусство с историей, борьбой, надеждами того мира, который им принадлежит».
В 1959–1962 годах на Кубе появился целый ряд писателей, чьи произведения, осмысливающие революцию, заслужили признание широких читательских кругов. В эти годы было опубликовано около пятнадцати таких прозаических произведений. Среди них наибольший успех сопутствовал романам «Бертильон 166» (1960) совершенно неизвестного дотоле Хосе Солера Пуига и «Так было» (1963) гаванского журналиста Лисандро Отеро. (Русский перевод в 1961 и 1966 гг. соответственно.) Нынешнее издание этих романов, включенных в десятитомную Библиотеку кубинской литературы, несомненно, заинтересует советского читателя. Накануне XX годовщины Кубинской революции мы сможем еще глубже постичь значение этого события не только для самой Кубы, но и для всего прогрессивного человечества.
Когда победила Революция, Лисандро Отеро исполнилось двадцать шесть лет, он уже был известен в журналистских и университетских кругах среди творческой интеллигенции. Но первый литературный успех приходит к нему в 1960 году после публикации книги репортажей о двухмесячной поездке по стране: «Куба — зона аграрной реформы». Этим произведением началась его писательская биография, тесно связанная с революцией. В 1963 году за роман «Так было» он получает первую премию на ежегодном конкурсе Дома Америк. Имя Лисандро Отеро становится известно не только на Кубе, за три-четыре года роман переводится и издается на десяти языках. В одной из бесед с корреспондентом кубинского журнала «Боэмия» писатель рассказал, что начал писать в 14 лет, но лишь в 1955 году опубликовал в Париже все написанное до тех пор, объединив в книге «Сигара в святой четверг». Далее Отеро добавил, что в конце 1956 года, вернувшись в Гавану, он включился в подпольную борьбу в рядах «Движения 26 Июля», возглавляемого Фиделем Кастро. Разумеется, это стало для писателя поистине школой жизни.
В том же интервью он сообщил, что роман «Так было» — первый в предполагаемой трилогии. Отеро всегда привлекали широкие полотна Флобера и Бальзака, и еще до революции у него возникла мысль написать большой роман о зарождении, формировании и крушении кубинской буржуазии. Мысль эту он вынашивал почти десять лет, пока наконец не взялся за перо. «Человеческая комедия» служила ему образцом при создании трилогии о кубинском буржуазном обществе, хотя, разумеется, он и не пытался сравнивать себя с великим французом.
Едва выйдя в свет, роман завоевал похвальные отклики прессы. Критика отмечала необычность формы этого произведения и воздавала должное смелости молодого писателя, взявшегося за столь сложную тему. Выдающийся кубинский прозаик Алехо Карпентьер, который был членом жюри литературного конкурса, так отозвался о достоинствах романа: «Я голосовал за роман Отеро, ибо полагаю, что именно такого рода книги должны создаваться на Кубе: романы-хроники о прошлом, которое нельзя оторвать от настоящего… Лисандро Отеро смог воссоздать прошлое буржуазии с поразительной точностью и мастерством».
Для того чтобы справиться с поставленной задачей, молодому писателю надо было найти прежде всего композицию романа. И тут удачным оказалось трехплановое построение: события, разворачивающиеся в настоящем времени, перемежаются с историческими реминисценциями и внутренними монологами главного героя Луиса Даскаля.
В повествование, которое начинается 26 августа 1951 года, вплетаются главы-эпизоды под названиями «Отцы отечества» и «Белое золото». В романе как бы сталкиваются два времени: прошлое, до существования Луиса Даскаля, и настоящее, в котором он живет и действует. «Белое золото» — это история семьи Алехандро Сарриа, крупного сахаропромышленника. «Белое золото», сахар, — основа экономики Кубы и средство обогащения таких людей, как Сарриа. Но Сарриа не могли существовать без поддержки политических институтов буржуазного общества, которые олицетворяет в романе сенатор Габриэль Седрон, один из «отцов» или «столпов отечества». История его семьи развертывается в главах «Отцы отечества». Двумя дорогами шли к вершине власти Сарриа и Седроны, как будто разными, но тесно переплетающимися одна с другой. Сарриа и Седроны символизируют политическую и экономическую опору кубинских президентов-диктаторов и их правительств, полностью подчиненных интересам американского капитала.
В романе «Так было» перед читателем предстает целая галерея ярких типических образов. Это крупные дельцы, продажные политики, погрязшая в пороках «золотая молодежь». И все они составляют общество стяжателей и лицемеров, ненавидящих простой народ, — общество, раздираемое внутренними противоречиями и обреченное на гибель.
В центре произведения — судьба студента Луиса Даскаля. Мятущийся, но пока еще не мятежный, он не принадлежит к верхушке кубинской буржуазии, он выходец из небогатой семьи. Даскаля все время мучают сомнения, он не знает, как ему поступать сейчас, что ему делать завтра. Единственное, в чем он уверен, это в том, что он живет не так, как должен был бы жить. Но как? Он не знает. Он не способен к решительным действиям. Размышления, самоанализ, граничащий иногда с самобичеванием, мешают ему найти в себе силы порвать с Сарриа и Седронами. К тому же он совсем не прочь получать от них материальные блага, использовать в своих интересах их положение в обществе. Но самое главное — рядом с ним нет человека, который помог бы разобраться в окружающей действительности, найти верный путь. Даскаль представляет ту часть молодой кубинской интеллигенции, которая после колебаний и сомнений чаще всего приходила в революцию. У него все еще впереди, и все решающие для его судьбы события произойдут во второй книге трилогии — «Такой же город».
«Так было» заканчивается военным переворотом 10 февраля 1952 года, совершенным генералом Батистой и лишний раз доказавшим продажность кубинской буржуазии, полное ее равнодушие к интересам собственной нации. В те тяжелые для Кубы дни никто из политиков и крупных капиталистов не ударил палец о палец, чтобы помешать генералу захватить власть. И все же 10 февраля 1952 года многие кубинцы прозрели, поняв, насколько прогнил существовавший строй, и во многих честных молодых сердцах тогда зародился протест. Уже через год с небольшим — 26 июля 1953 года — эта молодежь во главе с Фиделем Кастро штурмовала казармы Монкада, и, возможно, среди них были и такие, как Луис Даскаль.
После романа «Так было» Лисандро Отеро опубликовал повесть «Страсти Урбино» (1966) и вторую книгу трилогии «Такой же город» (1970).
Когда 1 января 1959 года Повстанческая армия заняла город Сантьяго-де-Куба, Хосе Солеру Пуигу было за сорок, и он полной мерой уже познал горькую дореволюционную действительность. Его жизненный путь оказался нелегким: чернорабочий, рубщик сахарного тростника, маляр, уличный торговец, фабричный администратор. В 1958 году он делает первые наброски романа «Бертильон 166» и начинает работать над ним в феврале 1959 года. В то время он зарабатывал себе на жизнь лопатой и ломом на острове Пинос, трудясь по 8–9 часов в сутки. И лишь в сорок пять лет Пуиг поступает на филологический факультет университета в Сантьяго-де-Куба.
Успех «Бертильона 166» был неожиданным, и в первую очередь для самого автора, человека необыкновенно скромного и сдержанного. Когда он узнал, что его роман получил первую премию на конкурсе Дома Америк, а это произошло в 1960 году, он так, по его словам, «растерялся, что утратил дар речи». Разумеется, в родном городе его сразу же «атаковали» журналисты.
«Я хотел рассказать об атмосфере ужаса, царившей в Сантьяго-де-Куба в течение долгих двух лет, и о борьбе в этом городе против Батисты», — сказал им Хосе Солер Пуиг. Писатель справился с этой задачей. Все, что описано в романе, происходило на его глазах, хотя он и не был участником какой-либо подпольной организации. Действие романа развертывается накануне победы Революции — в октябре 1958 года, и все внимание Хосе Солера Пуига сосредоточено на перипетиях подпольной борьбы. Читая «Бертильон 166», мы знакомимся с одной из страниц истории кубинской революции. В книге не упоминается о том, что север провинции Ориенте уже был занят колонной Рауля Кастро, что колонны Эрнесто Че Гевары и Камило Сьенфуэгоса проникли в центральную часть острова, а отряды под командованием Фиделя Кастро, спустившись с гор, успешно продвигались на северо-запад и запад острова.
Подавленные страхом горожане каждое утро, разворачивая местные газеты, видят под фотографиями или рядом с именами многих скончавшихся таинственные слова «Бертильон 166», которые наводят ужас не только на обывателей. И проходит немало времени, прежде чем люди начинают понимать, что это лишь грубая уловка батистовской охранки, пытающейся выдать умерших под пытками за преступников, якобы опознанных с помощью «бертильонажа» (антропометрического метода опознания преступника). За этим «Бертильон 166» кроется мученическая смерть в застенках полиции. Ненависть к диктатуре сжигает людей, и многие гибнут по неосторожности и неопытности. Юноши и девушки, храбро сражающиеся в подполье, не всегда четко представляют себе цель, роди которой они ведут борьбу. Им кажется, что достаточно физически уничтожить врага — и желанная свобода сама придет к ним. Свобода! Она влекла их как магнит. Но, лишенные порой опытного руководителя, они совершали ошибки, за которые расплачивались жизнью.
И все же ненависть к тирану объединяла всех честных людей, несмотря на различия в их взглядах и общественном положении, сближала студента и рабочего, нищего и торговца, коммуниста и священника. Не все брали оружие в руки — священник укрывает подпольщиков, портной спасает жизнь одному из них, но враг никого не щадил. В кровавом разгуле батистовской полиции гибли не только сознательные борцы, но и люди, случайно попавшие в водоворот событий.
В «Бертильоне 166» нет стройного сюжета, эпизоды, составляющие роман, как бы нанизаны на один главный стержень, все подчинено показу мужественной борьбы народа против режима бесправия и насилия. Действие романа напряженно и динамично, как сама борьба.
Книга Пуига была, пожалуй, первым художественным произведением, в котором отразилась одна из граней революционной борьбы на Кубе — борьбы в городе, которая вместе с партизанской войной в горах Сьерра-Маэстры определила победу 1 января 1959 года. И в дальнейшем Пуиг остается верным избранной теме и все свои последующие произведения посвящает развитию революции после 1958 года.
В 1976 году ему исполнилось шестьдесят лет. Отвечая на многочисленные приветствия и вопросы, связанные с его творчеством, он сказал: «Я не ставлю перед собой специальной цели написать революционный роман, я — сам революционер, поэтому мои произведения должны быть революционными».
«Бертильон 166» стал одной из самых популярных книг не только на острове, ее перевели на восемь языков, а ее автор по праву может считаться одним из значительных писателей современной Кубы, посвятивших свое творчество революции.
Романы Лисандро Отеро и Хосе Солера Пуига, включенные в настоящий том, дают достаточно широкую панораму кубинского прошлого — не очень далекого, хорошо сохранившегося в памяти людей.
Хотя роман Отеро вышел позже романа Пуига, он рассказывает о событиях, предшествовавших тем, что происходят в «Бертильоне 166». Таким образом, создается довольно полная картина кануна революции на Кубе и ее кульминации. Произведения как бы дополняют друг друга: в первом перед нами история молодого человека пятидесятых годов, еще не определившего свой путь, во втором молодые герои уже сознательные, организованные борцы, а Куба охвачена огнем повстанческой войны. Чтобы показать революционную действительность Кубы, Лисандро Отеро и Хосе Солер Пуиг избрали один литературный прием: они сознательно обратились к прошлому, ибо понимали, что настоящее стало возможным только потому, что прошлое было побеждено. Прочитав оба романа, мы лучше поймем, какой ценой досталась кубинскому народу эта победа, еще выше оцепим вклад его сыновей и дочерей, отдавших свои жизни ради свободы и независимости родины.
ЛИСАНДРО ОТЕРО
ТАК БЫЛО
Перевод
LISANDRO OTERO
LA SITUACION
LA HABANA 1963
…и когда на море ты один с этим и видишь, что Гольфстрим, с которым ты сжился, который ты знаешь и вновь узнаешь и всегда любишь, течет так же, как тек он с тех пор, когда еще не было человека, и что он омывает этот длинный, красивый и несчастный остров с незапамятных времен, до того, как Колумб увидел его берега, и что все, что ты можешь узнать о Гольфстриме, и то, что в нем всегда было, — все это непреходяще и ценно, ибо поток его будет течь, как он тек мимо индейцев, мимо испанцев, мимо англичан, мимо американцев и мимо всех кубинцев, и все формы правления, богатство, нищета, муки, жертвы, продажность, жестокость — все уплывает…
Страна идет вперед, господа, так есть, и так было…
Горизонт уже покраснел, но я не чувствую времени. Я здесь, на пляже Варадеро, напротив длинных причалов Кавама, я здесь, и я существую. Мое имя — Луис Даскаль: несколько букв, условное обозначение, фабричное клеймо, чтобы отличать одно изделие от другого, но само по себе ничего, абсолютно ничего не значащее — просто Луис Даскаль. Я пью уже пятый или шестой бокал виски, не помню точно. День кончается, солнце вот-вот зайдет. Только на Кубе бывает такой закат. Как на безвкусной почтовой открытке. Море спокойно, а солнце очень значительно. Это необходимо, томительно необходимо, чтобы было такое вот большое солнце. Оно отвлекает от земных забот. Виски надо пить с чистой водой, потому что, когда пьешь с содовой, не пьянеешь. Этот прекрасный шотландский напиток позволяет забыть невыносимую и неотвязную альтернативу. Стоит выпить виски (можно ром или коньяк), как альтернатива отступает и открывается тот единственный путь, на котором человек может забыться, — путь, на котором все предстает в розовом свете. Теперь час коктейлей, и из сверкающего огнями бара «Кавама» несется шум. Все сейчас там. И нетрудно представить, о чем они разговаривают: у Иони потрясающий цвет лица, он контрастирует с его голубыми глазами, переговариваются женщины. Крошке Карденас идут длинные волосы, а на солнце они отливают золотом, говорят мужчины. Сейчас все там, в «Каваме», строят планы, как лучше провести сегодняшний вечер. Это должен быть великолепный вечер, потому что он последний в этом сезоне. Завтра понедельник, и все возвращаются в Гавану, а в первых числах сентября начнутся занятия в школах и университете; начнется служба и покупка зимней одежды; начнется концертный сезон в филармонии и оперный — в «Аудиториуме», а потом пойдут декабрьские праздники, которые устраивают в клубах Арельяно, и тогда Яхт-клуб и Билтмор-клуб превратятся в смешное подобие Бродвея. Завтра по шоссе потянется длинная вереница автомобилей. Но сегодня все еще здесь, и те, кто приехал только на вечер или на субботу и воскресенье, выясняют, кто уже прибыл и где устроился, а кто остался в Гаване и почему. Заодно тщательно смотрят, чтобы не смешаться с теми, кого считают ниже себя. Многие озабочены, как бы не слишком открыто, но все же похвастаться новой покупкой. Я вдруг чувствую необходимость отбросить все это и совершить что-нибудь безрассудное, какое-нибудь безумство: я выплескиваю содержимое бокала, пробежав немного, струйка виски впитывается, сверкающая ниточка превращается в темный след на мелком песке. Голова невыносимо ясна.
Вот и первая звезда взошла. Мальчишкой я приходил в ужас при мысли о том, что свет, который я вижу сейчас, излучался миллионы лет назад, что пространство безгранично и что, вероятно, существуют другие планетные системы, подобные солнечной, и, может быть, там есть жизнь; все, что не имело конца, все, чего я не знал, меня пугало. А мысль о вечном движении рождала невыносимое напряжение и страх. Я изобрел реактивные самолеты задолго до того, как появились настоящие; я изобрел их, наблюдая за неожиданными рывками детских воздушных шариков, из которых вдруг разом выходил воздух. Вот солнце и село.
Варадеро хороший, самый хороший курорт. Я немного пьян, но все равно это хороший курорт. И пейзаж эффектный — пальмы подступают прямо к воде. Тепло расслабляет, а кожа под рубашкой горит. Эта рубашка мне идет; мне нравится ее бледно-голубой цвет и приятно прикосновение нейлона к телу. На Варадеро всегда так бывает: вдруг появляется эта чувственная радость оттого, что ты живешь, оттого, что ощущаешь солнце и воду, видишь голубизну моря, видишь, как все сверкает в этом палящем белом свете. Потом приходит внутренняя удовлетворенность, точно несешь в себе скрытый огонь, и ты начинаешь понимать кошек, когда они, мурлыча, трутся о ножку стула. А если еще проплывешь раз-другой, а потом вкусно пообедаешь и обед переварится как следует, а в послеобеденную жару поспишь и под вечер выпьешь немного, беседуя с приятелем, да еще зайдешь к женщине, из тех, с кем можно познакомиться в баре «Кастильито»… то чего еще остается пожелать на рассвете следующего дня, когда видишь, что все по-прежнему на своем месте: и прозрачное светло-зеленое море, и кроны деревьев, выступающие над крышами домов, у самой воды, и сосны, и дикий виноград, вылезающий из-за пояса цементной изгороди прямо на песок пляжа. Чего остается пожелать? Правда, есть еще на свете спокойствие. Есть? Да, есть: спокойствие слона в стаде, пока вожак не пал от пули охотника. Или беззаботность гиппопотама, не подозревающего о том, что его огромная пасть, которой он тщетно пытается поймать солнце, будет развлекать миллионы зрителей в кинотеатрах всего мира. А есть и безмятежность зрителя, который, сидя в кино, наслаждается созерцанием блестящих боков чудовища, потому что пламя пожара еще не охватило все вокруг и не заставило зрителя судорожно метаться в поисках выхода. «Осторожно, гиппопотам! На тебя направлена камера. Закрой пасть! К чему забавлять людей, которые могли бы мыслить?» Нет, безмятежность все-таки существует, а Варадеро — лучшее место на земле.
Мне хорошо. Вино привело меня в состояние покоя и сонливости, и я чувствую себя словно под колпаком, в вакууме, который защищает и делает нечувствительным ко всему вокруг: сейчас я, пожалуй, отважился бы на любую дерзость, не опасаясь возмездия. Уже совсем стемнело, а я как идиот все сижу один на песке, в довершение всего кончилось виски. Я возвращаюсь в бар. Бар «Кавама» — лучший на Варадеро. Все здесь спокойно и сдержанно и ничуть не похоже на пышную претенциозность, какая бывает в других заведениях такого типа. Лучше всего пить в этом баре зимними вечерами, когда сезон уже кончился, когда слышно, как стонут сосны на пляже и тонко посвистывает ветер, просачиваясь в щели окон, выходящих на террасу. В такое время в баре бывает пусто. А сейчас с темного пляжа видны светящиеся в ночи окна «Кавамы». Искусно обтесанные каменные арки дышат счастливой уверенностью класса, не сомневающегося в прочности своего положения. В этом баре все пахнет деньгами.
Я иду. Ботинки тонут в песке. Да еще этот бокал. Я швыряю его в море. Все, как обычно, сейчас в «Каваме»: Иони, Анита, Франсиско Хавьер, Тина, Маргарита и остальные. Они смеются механически, животным, гулким смехом, и назначение этого смеха — доставлять удовольствие, а не выражать его. Смеяться следует осмотрительно, именно так, как требует хороший тон. Если человек смеется визгливо, почти наверняка он карьерист. Ляжки у Аниты — настоящее произведение искусства (красивая линия — основа изящества); чистая кожа и упругие мышцы, колени круглые и гладкие, икры в меру полные, а щиколотки гонкие. Загорелые ноги, покрытые коротким светлым пушком, контрастируют с белизной шортов и белокурыми волосами, прямыми, тщательно причесанными и аккуратно лежащими на ярко-красной кофточке. Ибо в чистых тонах — элегантность «Кавамы». Пестрота вносит фольклорную потку, напоминает, откуда человек родом, а яркие цвета, густые, определенные, говорят о наличии счета в банке или о месте предстоящего отдыха; такие цвета преобладают в «Каваме».
В баре, наверно, будет и Ана де ла Гуардиа, признанная королевой красоты на карнавале Яхт-клуба в 1920 году; теперь она бесформенная толстуха, без стеснения выставляющая на этом рынке плоти свой золотистый плод: «Вот, сеньоры, Ана Мендоса де ла Гуардиа, восемнадцати лет, воспитанная в гаванском колледже «Мериси» и бостонском колледже «Сердца господня», член Билтмор- и Яхт-клуба; объем груди — тридцать четыре дюйма, талия — двадцать три, в бедрах — тридцать пять, глаза и волосы блестящие, чему причиной умеренная диета и непременно апельсиновый сок на завтрак. И конечно, белки в достаточном количестве. Подходите, сеньоры, налетайте, берите. В приданое — пай в делах нотариальной конторы с великолепной клиентурой и четыре жилых дома на Ведадо. Кто больше?» Возможно ли, что эта женщина некогда была так же привлекательна, как ее дочь? И если это было, то отчего же теперь она не такая? Ох уж этот климат: пятнадцать лет цветения, а потом вялость, подкожный слой жира и неуклюжие движения. Долой жару! Да здравствует «Элизабет Арден» и «Элен Рубинштейн»! Да здравствуют кремы из гормонов, масла для купания, шампуни и парафиновые ванны, удаляющие с кожи волосы! Разве этого недостаточно, чтобы остановить время? Почему это топкое ювелирное изделие — ноги Аниты — должны исчезнуть? Почему бы не задержать время — не преградить дорогу смерти? Да, знаю, я слишком много выпил.
Луис Даскаль поднялся по каменным ступеням, пересек террасу и вошел в бар «Кавама». У стойки он попросил еще виски с простой водой. Чей-то голос дошел до него, оторвав от размышлений: «И Камахуани, и Ремедиос, и Сагуа, и Сулуэта у меня в руках — все тамошнее среднее сословие. Бой будет в Санта-Кларе, Санкти-Спиритус и Сьенфуэгосе. Вот где нам придется столкнуться. Но я-то везде, где надо, хорошо смазал. Ортодоксы[1] ошибаются, если думают, что победят. Следующим президентом республики — это я вам говорю — будет Карлос Эвиа[2]».
И другой голос: «Самоубийство Чибаса[3] может оказаться на руку Аграмонте[4]». Кто-то еще: «Не думаю, чтобы их фанатизм дошел до того, что президентом станет какой-нибудь идиот». И еще: «Батиста действует вовсю».
И снова первый голос, сенаторский голос Габриэля Седрона: «Действовать-то действует, но шансов у него никаких не осталось. Последняя статья в журнале «Боэмия» как раз подтверждает, что его дело гиблое».
И сразу разные голоса: «Теперь главные соперники — Аграмонте и Эвиа. Говорю тебе: Эвиа, и никто другой. — Во всяком случае, Габриэлито, — и это не лесть — партия аутентиков[5] может быть уверена, что она сформировала хорошее правительство. Уж чего-чего, а денег на Кубе хватает».
У Габриэля Седрона склонность к полноте, венчик черных волос вокруг лысины и значительный голос, чтобы говорить важные вещи. И он говорит: «В самом деле, хоть это звучит и смело, но мы, в правительстве, сделали такое, на что никто другой не отваживался». Голоса горячо поддерживают: «Да, да, например, в вопросе об использовании общественных средств или о национальном банке». Габриэль Седрон знает, как обращаться с абстрактными понятиями, у него всегда полон рот словесной шелухи. Он оглашает, поверяет, признает, оповещает, популяризирует, заявляет, провозглашает, уведомляет. Сегодня его голос особенно значителен: «Дело в том, что у нас, на Кубе, нельзя победить, не вызвав зависти. Гадюк у нас великое множество. Они не прощают. И тут главное — постараться растолстеть так, чтобы им тебя не проглотить, а не то слопают. Если подвести итоги за годы правления аутентиков, то результат окажется благоприятным. У Кубы большое будущее, и жизнь становится лучше год от года». Засим, как обычно, следует словесная шелуха.
Но в эту минуту в баре появляется Карлос Сарриа Сантос, и Луис Даскаль отходит от стойки.
У семейства Сарриа дом в Дюпоне. А Дюпон — лучшее место в этих краях. Их дом в той части Дюпона, которая называется Золотой Берег. В доме десять комнат и живопись Ландалусе, заключенная, как и положено колониальному стилю, в скромные рамки. Дом выстроен вокруг бассейна, и, если у гостей спортивное настроение, они могут прыгать в бассейн прямо с террасы второго этажа, едва встав с постели. Даскаль принят в доме Сарриа. Даскаль — друг Карлоса. А Карлос — единственный сын четы Сарриа Сантос — Алехандро и Кристины. И вот этот Карлос сейчас входит в «Каваму».
Даскалю хочется посвятить Карлоса в то, что здесь происходит:
— Видишь того типа, он способен уговорить любого. Эволюционизм реформистского толка — лучший из всех путей. «Спите на чудо-матрасах, спите безмятежно… пока мир идет вперед, к лучшему будущему». А вот еще реклама: «Люди добры. Наш мир — лучший из миров. Дайте время, и природа сотворит чудеса. К вам любезно обращаются фирмы «Панглосс компани» и «Пинк глассес инкорпорейтед». Когда Эвиа станет президентом, мы прочтем — и ничуть не встревожимся — следующее заявление в воскресном номере «Нью-Йорк таймс»: «Будьте счастливы. Поезжайте на Кубу и отбросьте все думы». Замечательная реклама, не правда ли? Великая мечта средних слоев — никаких потрясений, никакой грубости, никакой крови. Сенатор Седрон получит столько голосов, сколько ему надо, и не станет беспокоиться о том, что плантации тростника охвачены пламенем. И самое печальное, что он, возможно, прав.
— Пойдем к нашим, — повторяет Карлос.
Луис испытывает необходимость досказать, что же все-таки происходит:
— Подожди, мне сейчас все, как никогда, ясно. Это вульгарная страна, и не стоит даже труда что-нибудь делать, потому что климат здесь невыносимый.
— Пойдем к нашим, — повторяет Карлос.
Даскаль дает себя увести, и они идут на другой конец галереи к сдвинутым столикам, где развлекается вся компания.
В этом оркестре собраны самые разные инструменты — от фальцет-гобоя до контрабаса, утверждающего мужскую сущность.
— Чарли, старина, как дела?
— Эй, что говорят умные люди?
— Карлитос, где ты запропал?
Бывать вместе со стариной Чарли очень удобно, ибо его окружает некий ореол влиятельности и могущества, отблеск которого может упасть и на того, кто с ним рядом. И на Луиса Даскаля падает этот отблеск, хотя все знают его лишь как «типа, который ходит с Карлосом», знают только в лицо — «как его там, этого неврастеника?».
Темы самые разные, интонации контрастные: «Слушай, Чарли, мы тут обсуждаем, что делать завтра. — Да нет — сегодня. Завтра-то, Кипи, мы можем на твоей яхте пойти к мысу Икакос. А вот сегодня, куда деться сегодня? — В гости к Санчесам. — Нельзя, там бабушка заболела, и они повезли ее к морю. — Чтоб ей было пусто, старухе! (Смех.) — Я иду играть в кегли, вы мне потом скажете, что решили. Иони, ты позвони мне. — А почему бы не пойти в «Кастильито»? — Ой, как же ты любишь всякий сброд! Моя мама говорит, что девушкам туда ходить нельзя. — А мне вот что пришло в голову: можно пойти к нам домой, как будто мы собираемся играть в монополи или что-нибудь в этом роде, а сами включим радиолу, и, когда мама поймет, в чем дело, веселье уже будет в разгаре. — Правда, шикарно? — Точно! — Все, что угодно, только не к Санчесам, уж очень агрессивны эти девицы. — Дальше некуда. На днях они явились в трусиках. Точно исполнительницы мамбо. Когда это было? — А я проглядел. — Анита, у тебя уже есть билеты на открытие сезона в «Пайрет»? — Мама наверняка купила. — Для этого случая притащат Аурору Баутисту. — Она мне ужасно понравилась в «Безумствах любви». — У тебя галисийские вкусы, милочка. На этот фильм только и ходить членам клуба «Дочери Галисии». — Но она будет там, а она очень хороша. — Кто умеет танцевать танец пингвина? — Он Дурацкий, но забавный. (Показывает танец. Короткие прыжки, при этом ноги словно пружины. Руки прижаты к телу, а кисти рук хлопают, точно крылья.) — Ой, как же у тебя плохо получается! (Смех.) — Тинита, завтра мы придем к тебе купаться в бассейне. — Ладно. — Сейчас я изображу вам Пепе Ангуло. (Смех.)»
Даскаль вышел на террасу. И оттого, что кондиционированный воздух в баре был очень плотным, жара снаружи показалась ему даже приятной, будто он вернулся в надежно оберегающее его материнское лоно. Было приятно вот так окунуться в жару и даже постоять здесь несколько минут, пока опять не начнет выступать липкий пот и не покатится под чистой рубашкой. Хмель шумел в голове, Даскаль закурил сигарету, глубоко затянулся и выдохнул дым через нос, с удовольствием ощутив сухой и душистый запах.
У каждого свой цвет, и твой — серовато-зеленый. Цвет застоявшейся морской воды. И знаешь почему, Карлос? Представь себя в ярко-красном! (Комаров бы ты, конечно, в таком виде привлекал.) Нет, твой цвет — пепельно-серый, цвет гнилой зелени. Болотный. Ты, парень, без царя в голове, потому что ты ничем не интересуешься. Давай говорить прямо: ты не оптимист. Оптимизм вырабатывают железы, и порукой ему — хорошее пищеварение. Только при хорошем пищеварении человек может падать добра от всего и от всех. Ты же в этой компании, точно магнитная стрелка между полюсами, мечешься, то притягиваясь, то отталкиваясь. А вот обладай ты оптимизмом, ты был бы стойким, мог бы здраво принимать решения и идти своим путем. Да, я знаю, ты выше Аниты, Франсиско Хавьера и Иони, но оторваться от них ты не можешь. Тебе нравится бывать здесь, слушать, что они говорят, смотреть, ощущать, вдыхать эти запахи и находить в этом удовольствие. И потом отрекаться от всего лишь затем, чтобы очень скоро снова вернуться сюда. В тебе столько же постоянства, сколько в стрелке компаса во время шторма.
Карлос положил ему руку на плечо: «Скучаешь?» Даскаль поставил стакан на стол: «До отупения». — «Вот идут мои старики», — сказал Карлос.
Алехандро Сарриа и Кристина Сантос. Господа из Дюпона. Владельцы Ландалусе и бассейна. Для Даскаля — гостеприимные хозяева. Вот они подходят, улыбающиеся, загорелые, внушительные.
И еще кто-то идет по террасе. Даскаль смотрит, и его грудь заливает волна горячей страсти, которая тут же оборачивается совсем земным желанием. Он не знает ее имени, но Карлос сейчас скажет. Оранжевый свет придает живость ее лицу, ее угловатым чертам; от него еще темнее кажутся ее ресницы, глаза, копна волос. Карлос говорит: «Мария дель Кармен Седрон». — «Дочь красноречивого сенатора Седрона». — «Дочь».
Мария дель Кармен проходит позади четы Сарриа и идет дальше, к бару. Алехандро Сарриа с удовольствием посасывает сигару: выпускает кольца дыма и, смакуя аромат, нежно ощупывает ее пальцами, разглядывает светло-серый пепел. Алехандро с Кристиной подходят. Задаются вопросы, следуют ответы. «Развлекаетесь?» — «Здесь почти все».
Их приход в «Каваму» всегда вызывает интерес, одно лишь присутствие этой осененной золотом четы бросает золотой отблеск на лица остальных. Даскаль теперь чувствует себя могущественным. С ними за одним столом. Для всех — мартини, кроме Даскаля, который остается вереи виски. Кристина что-то говорит о погоде, Алехандро спрашивает у молодых людей, не помешала ли жара их послеобеденному сну. (Дома у Карлоса испортилась установка для кондиционирования воздуха.) С ними поздоровался Габриэль Седрон. Алехандро ответил ему. Седрон подошел со стаканом в руке.
— Как дела, Габриэлито? — спрашивает Алехандро.
Седрон протягивает руку Кристине.
— Ну как, Кристина?
— Послушай, мой адвокат тебя нашел?
— Он был здесь, но я из-за всей этой кутерьмы не смог уделить ему время.
— Как же быть?
— На будущей неделе уладим. Дай мне покончить с кое-какими делами.
— Даже лучше. Я эти дни тоже занят.
— Газета — дело важное и требует много времени.
— Это, Габриэлито, блестящая возможность, ее надо использовать.
— Пропаганда — дело важное.
— А это не просто пропаганда. Речь идет о том, чтобы повлиять на самые широкие круги. Создать общественное мнение.
— Ладно, на будущей неделе встретимся.
— Что ты скажешь о сегодняшнем событии в театре «Ориенте»?
— Чибас оставил после себя страшную путаницу. И теперь все будут драться за его наследие, каждому хочется урвать кусок пожирнее.
Карлос вполголоса извинился и отошел. Чуть раздосадованный Седрон продолжал:
— Аграмонте со своими людьми составляют антикоалиционное направление, они хотят идти на выборы одни и ни с кем не связываться, этакие «чистые»: Пелайо, Лопес Монтес, Юйо, Доминадор, Сархен, Вето и Луис Орландо. А во главе другой группировки — Мильо Очоа; с ними Маркес Стерлинг и Хосе Мануэль Гутьеррес. Мильо и Аграмонте метят на пост президента. Скорее всего, в этой битве выиграет Аграмонте, а Мильо станет вице-президентом. В прошлую субботу и воскресенье Прио[6] был на Ла Альтуре и помирал там со смеху, глядя на их склоку.
— Если отбросить всю демагогию, история с Чибасом выглядит печально, — сказал Алехандро, — все-таки Чибас был колоритной фигурой, он умел воодушевлять.
Поделиться книгой: