Помоги проекту - поделись книгой:
«Я не перееду туда, вниз, к тебе, — сказала я, — и от тебя не требую, чтобы ты переехал ко мне, все равно ведь ничего не получится, подождем, пока будет собственная квартира». Его хватило ненадолго, знаешь, он все больше раскисал, мне это никогда не нравилось. Однажды мы пошли на танцы и я предложила ему: «Пошли ко мне, переночуешь у нас, и, вообще, странно, почему нужно вечно напоминать и об этом». Но он не пошел со мной, все торчал внизу у своей матери. И тут она, видно, задала ему жару, знаешь, на следующий вечер, где-то в половине восьмого, он сваливается как снег на голову, я говорю: «Раздевайся». А он останавливается в прихожей перед зеркалом, расчесывает волосы и говорит: «Не знаю, как тебе сказать». И тут я вижу, что у него на руке нет кольца. Я говорю: «Да что там говорить?» «Ну да, — отвечает он, — я все обдумал, это не имеет больше никакого смысла. Или, — говорит он, — мы поженимся на твое восемнадцатилетие, и ты переедешь ко мне!» «Нет, — сказала я, — при таких обстоятельствах я не позволю себя шантажировать». Потом он еще сказал: «Я приду завтра утром за подарками, которые нам на помолвку подарили». От его родителей мы получили чашу для пунша, а дедушка его подарил мне шкатулку для рукоделия. Так дедушка на следующий день сказал мне: «Что ему нужно? Он, видно, спятил! Шкатулку, Кристль, оставь себе!» Он принял все очень близко к сердцу, его дедушка. Знаешь, сколько я всего передумала за это время. Манфред же никогда ни о чем не заботился, ему все казалось само собой разумеющимся. Кристль, она ведь справится. А мне тогда пришлось учебу прервать из-за ребенка, ты представляешь, папа тогда учился на курсах, денег зарабатывал мало, мама лежала в больнице с раком, получала только пенсию. Ой мамочки, был действительно ужасный год. И от Манфреда ни гроша, он служил в армии.
Значит, так! Я должна где-то достать денег. Они в конце концов тоже поняли, ну, совет округа, что я бросаю учебу и мне нужна работа. Какое-то время я работала на одном текстильном предприятии, мы делали такие игрушечные наборы для вышивки. Там я пробыла, пока не родилась Катрин. Потом перешла на электрозавод, где работала мать Манфреда. Господи, она меня там так ославила! Но ее коллеги по работе уже знали, какая она змея. А мне она все плакалась: «Как же ты могла отвергнуть моего Манфреда!»
У моих родителей был девиз: лучше один в колыбели, чем на совести. В чем могли, всегда мне помогали. Я опять стала ходить на танцы, друзья у меня были, то один, то другой. С подругой одной мы крутили парнями как хотели, для разнообразия порой менялись, представляешь? В Л., где жила Хильдегард, есть большой парк, а в парке пруд с гондолами, на нем остров, а на острове каждую среду были танцы, с первой среды в мае до последней среды в сентябре. И так романтично! Знаешь, туда приходили и венгры, и я как-то говорю своей подружке: «Слышь, Хильдегард, вон тот сзади, который так классно выглядит, — это наверняка венгр». «Ерунда, — говорит Хильдегард, — он живет в Л., это я знаю точно». Я была прямо как на иголках. Потом начался танец, и он вдруг встал и кивнул мне. Хильдегард потом накинулась на меня: «Ну, ты даешь! Тебе все по плечу!» «Что ты, — говорю я, — я же ничего не делала, он ведь сам подошел». Ох и посмеялась я тогда! Раньше Дитер, как и я, был обручен.
Договорились встретиться с ним в субботу в половине третьего, я еще хотела прошвырнуться с Хильдегард по знакомым деревням, пока туда зашли, пока сюда, и я, конечно же, опаздываю! Дитера и след простыл. Мы носились с приятелем по всей округе, я везде заглядывала и вдруг кричу: «Остановись, остановись, вон он!» А он со своим другом катит детскую коляску. Ага, вот это здорово, подумала я, наверняка он любит детей. Ох и ругался он, поливал меня последними словами. А потом мы пошли в кино. В понедельник рано утром, прежде чем ехать домой, я отправляюсь в центральный универмаг. Покупаю как раз платьице для Катрин, тут появляется он. «Иди, плати, — говорю я Хильдегард и толкаю ее в бок, — твое же платье, ты что?» Выходим на улицу, идем, значит, вдруг Дитер говорит: «Послушай, у тебя наверняка есть ребенок». «Да, — говорю, — есть». Господи, как он тут обрадовался! «Я всегда хотел женщину с ребенком, — говорит он, — тогда я сразу куплю медвежонка».
К обеду я должна была быть дома. «Я попробую получить отпуск, — сказал Дитер, — и приехать». Три дня спустя мы встречали его на вокзале. Папа, знаешь, он всегда все для меня делал, он только любил, чтобы его немножко поупрашивали. А как он волновался, скажу тебе, курил одну сигарету за другой, ой мамочки! На вокзале было два выхода. «Значит, так, — говорит папа, — ты поднимайся справа по лестнице, а я слева, увидишь его — кивни мне». А Катрин дома не могла уснуть. «Слушай, — сказала я ей, — у тебя наверняка будет папа».
Летом я поехала в Л. к его родителям. Нет, они неплохие, просто они уже настроились на другую, а она, знаешь, из тех, которые втираются в доверие к свекрови, я этого терпеть не могу. Свекор все еще водит «скорую помощь», он сам раз сорок принимал роды, веселый такой. Я никогда не хотела быть домашней хозяйкой, прежде всего из финансовых соображений, да и вообще меня это никак не устраивает. Мне предлагали работать в коммунальных услугах, продавщицей, а в это время пустили как раз коксовальный завод, как молодежный объект. Я подумала, если они отовсюду привлекают народ, значит, они должны обеспечивать всех жильем, а как же? Надо ведь с чего-то начинать. Дитер чуть со стула не упал, когда я ему про коксовальный завод рассказала, три смены, скользящий график. «И у меня есть идея, — сказала я, — ты начнешь вместе со мной». «Ну да, — говорит он, — это неплохо, вместе будем на работу ездить, вместе возвращаться домой». Понимаешь, если человек, не зная обстановки, видит вокруг только грязь, это на него действует. Я хочу сказать, даже когда там делаешь чистую работу, все равно так или иначе пачкаешься. Видела бы ты, на кого я была похожа. Но мы только смеялись, нас этой грязью не удивишь.
Ох, а потом у Дитера началось желудочное кровотечение, слушай, я уж думала, никогда не подниму его на ноги. «Лучите всего, — сказал он, — если мы свалим отсюда и начнем жить самостоятельно». Он ведь дома так дипломатично высказывал свое мнение, всегда, когда меня не было, чтобы я не слышала скандалов, ты представляешь? Сначала, значит, мы подали заявление на временную квартиру. А порядок был такой: рабочим, которые приезжали издалека, вначале предоставляли общие квартиры: каждой супружеской паре по комнате, а кухня и ванная общие. «Да, можете получить, — отвечают нам, — но только через две недели, когда будет сдан многоэтажный дом». Я прихожу в ночную смену, и тут мне одна говорит: «Кристль, что ж ты молчишь, у меня ведь есть квартира». Я спрашиваю: «А что у тебя?» «Новая квартира, можешь в нее временно вселиться». Она жила с ребенком у своего друга и надеялась на что-то другое. Я, значит, сразу туда. Большая комната, маленькая, кухня, ванная, ой мамочки! Я в восторге, теперь только не упустить момент, чтобы она не передумала! После смены завалилась в постель, лопала пряники и составляла план.
Из большой комнаты мы устроили спальню для нас троих, а в детской поставили диван, три кресла, стол, полочку повесили, на первых порах нам хватало. А я между тем опять беременная, ты представляешь? Забрала Катрин, родителям было тяжело расставаться с ней, и работала в основном с бумагами, диспетчером. Нас работало там три женщины, слушай, так здорово было! Мужчины поначалу думали, что они на нас узду набросят. Один как-то проговорился: «Когда одна из вас здесь, еще можно выдержать, но всех троих…» Они никогда не знали, чего от нас ожидать, слушай! А мы никогда не теряли спокойствия. Только смеялись.
Андре я сразу отдала в ясли. Не могу сказать, что ему это повредило. А Свен оказался сюрпризом. Я думала, что простудила низ живота. Пошла к врачу с одной коллегой, той все делали уколы, а я выхожу и хохочу. А дома говорю: «Дитчи, у меня будет ребенок» — и опять расхохоталась. Тут Дитчи подумал, что я его разыгрываю. Со Свеном просто драма была, никак не хотел на свет появляться. Господи, я жду, жду, и ничего… Смотрю как-то из окна на улицу, а напротив соседка выглядывает. «Все еще ничего?» «Нет», — говорю. А она: «А знаете, у нас была одна, тоже никак не начиналось, тогда ей дали касторку». Ой мамочки, вот это идея! В понедельник иду в универмаг, а там как раз дегустация заграничных шнапсов, ну, я опрокидываю рюмочку и касторкой запиваю. А потом мы играли в карты. В семь у меня началось…
Потом нагрузка стала слишком большой для меня, считая время на дорогу, каждый день одиннадцать часов вне дома. С комбината уйти, знаешь, не просто. Но я все-таки пошла на место продавщицы. Специальность мне понравилась, только рабочий день показался слишком длинным, всегда до шести-семи вечера. Вдруг меня вызывают в отдел кадров. Господи, думаю, что же я натворила? «Нам нужен контролер, — говорят мне, — но прямо с завтрашнего дня». Знаешь, в магазинах проводят инвентаризации, приемку товаров, при этом нужно вести учет, чего недостает. Интересно. Постоянно среди людей, в каждом магазине все по-другому. Нас теперь восемь коллег на выездной службе, когда с одним работаешь, когда с другим, мне нравится, слышишь? Поначалу было нелегко, шеф немножко ворчал. Он вообще всем только палки в колеса вставлял. Но мы друг за друга горой стояли, к нам было не подступиться. Вечно он приставал к нам с уборкой туалетов. Знаешь, такой зануда и придира и вечно не в духе. Мы его потихоньку раскрутили по-человечески. Мать его жила на Западе, у него никогда никаких забот не было. Ему стоило только письмо написать, и вещь уже тут как тут. Что покупатели хотят — его никогда не волновало. И вот как-то выдался случай. Шефа как раз не было, когда пришел представитель фирмы механических игрушек. Товары он нам предложил просто загляденье, то, чего мы раньше никогда на прилавках не видели. Вагоны с пивными бочонками, маленькие комбайны, знаешь, я выбрала всего понемногу, там ведь было так много разных предметов. Ну, товар поступил, значит, а шеф только и сказал: «Побойтесь бога». «Вы только не волнуйтесь, — говорю я, — распакуйте сначала». За два дня все эти штуковины были распроданы, ты представляешь? На прошлой неделе к нам заходил один из торгового объединения. «Коллега М. так изменился, — сказал он, — видно, сам поверил в то, что сейчас рождество».
Квалификацию я получила на курсах интенсивной подготовки без отрыва от работы, три раза в неделю, за четыре месяца все одолела. Сейчас учусь на руководителя торговой точки. Мы ведь работаем с той же документацией, что и заведующий магазином, понимаешь? Господи, дни бывают совершенно сумасшедшие, но случается, что мы и без дела слоняемся. Я встаю первой, еще пяти нет, умываюсь, накручиваю волосы на бигуди. Пока ношусь, волосы успевают высохнуть. Потом готовлю бутерброды, дети потихоньку встают. Дитер помогает их одевать, проверяет все, потом мы вместе завтракаем. Я еще мою посуду, а Катрин выносит ведро во двор. В шесть выходит из дома Дитер, а в четверть седьмого — я. Андре и Свена беру с собой, детский сад и ясли рядом. Рабочий день у меня до половины четвертого, я ведь работаю на три четверти часа меньше, чем другие, потому как трое детей. Катрин обычно раньше всех дома, я забираю малышей, потом мы вместе пьем кофе. Ты представляешь, Андре такой мягкий, когда я прихожу вымотанная, он носится по квартире: «Мамочка, ляг, полежи, я сегодня все сделаю за тебя». Я теперь стараюсь побольше взваливать на двух старших, знаешь, Дитер ведь много разъезжает. В будущем году мы получаем «трабант», да и домик на садовом участке тоже стоит денег. Поэтому ему приходится подрабатывать. В последнее время, правда, не всегда получается. Дела дома все накапливаются, меня это выводит из себя. Правда, мы ведь сами хотели иметь садовый участок. А куда еще с детьми, им же хочется иногда порезвиться. Раньше это был пустырь за городом, сейчас мы все расчистили, выкопали колодец, построили домик для ночевки, все собственными руками, ты представляешь?
Иногда мне нужно разрядиться. Вот вчера, мы хотели пойти вечером в клуб. После обеда я сказала детям: «Только не шумите, ладно, а я быстро схожу в Центрум, за материалом на брюки». Я ведь и шью, так, между делом. Выхожу из Центрума, тут пакет, там пакет, вдруг навстречу мне Рольф, давнишний приятель из В. Вместе со мной поднялся к нам, выкупал детей, натянул свежее постельное белье. Грязное я еще утром сняла, чтобы вечером надеть чистое. На блузке у меня еще пуговицы не хватало. Я говорю: «Рольф, умеешь пришивать пуговицы?» «Конечно», — говорит он. Пришил мне пуговицу. Потом без пяти восемь пришел Дитчи, а я уже совсем на взводе. Он все вокруг меня увивается, знаешь, а руки держит за спиной. «Цветов не было, Кристль, только шоколад». Слушай, и тут я себя так подло повела, ой мамочки! «Проваливай, — говорю, — меня с души воротит от злости! Пойдем, Рольф, мы уходим! А то он еще вообразит, что я только и делаю, что сижу здесь и жду его». Я люблю иногда так по-дурацки трепаться с другими мужчинами. Временами хочется же ощущать себя женщиной. До тех пор пока мужчина боится потерять женщину, можно быть спокойной. Мне иногда кажется, что Дитчи слишком уж уравновешенный. Не может же быть, чтобы я все делала правильно. Меня бесит то, что он меня никогда не критикует. Мужчины ведь не сразу берут на себя инициативу, их всегда нужно прежде попросить. Все остальное — это вопрос воспитания. Поладить с мужчинами можно всегда, нужно только найти их слабую струну. Я думаю, можно, конечно, и на дурачка попробовать, а если это не помогает? Наш дедушка всегда говорил: «Запомните одно: идеальной женщины не существует. И точно так же наоборот». У Дитчи большое преимущество: у него всегда есть свое собственное мнение, его уважают. И дети привязаны к нему.
Что мы делаем в свободное время? Ходим в наш клуб, иногда ездим в театр, смотрим телевизор, ну да я-то не часто добираюсь до него. Читаю, в основном когда устаю очень, больше современные романы, «Время аистов», «К примеру, Йозеф»[4], знаешь, книги по 1 марке 75 пфеннигов.
Первое время мне здесь не нравилось, народ уж очень забитый. «С кем ты только не знакома, — удивляются мои коллеги по работе, — мы живем здесь двадцать лет и никого не знаем». «Да, — говорю, — вы же друг друга не замечаете». Знаешь, все зависит от темперамента. Когда люди не могут проявить то, что в них заложено, у них начинаются проблемы. У нас просто огромный круг знакомых. Наши двери открыты для всех.
Господи, что человеку еще нужно? Детей у нас достаточно, квартира есть, четыре комнаты, пока дети маленькие, нам хватает. Здоровье — это главное. Когда кто-то из моих знакомых умирает, я говорю себе: «Неизвестно, как скоро настанет твой черед». Но не могу сказать, чтобы меня это особенно подавляло. Я просто не представляю себя в таком положении. Не то чтоб я иллюзии строила, нет, просто я говорю себе: «Не получается, ну и не надо». Большие проблемы, они ведь все равно не в моей власти, да я даже и не напрягаюсь на этот счет. Телевидение нас, конечно, держит в курсе, но чтобы они в самом деле стали проблемами, которые бы меня волновали, нет, не могу сказать. Пускай наука разбирается.
МИР ГЛАЗАМИ ДЕДУШКИ
Мы никуда не выбираемся. Всегда сидим дома. Летом иногда выходим поесть мороженого или играем в карты на балконе. Чтобы у нас кто-то сказал: «Сегодня поедем в музей», такого не бывает. Чаще всего я ложусь на кровать и включаю радио или магнитофон. Музыку я люблю всякую, смотря по настроению, но лучше слушать дома, там мне нравится больше, чем где-нибудь в дороге. Танцую я только на школьных вечерах. Читать не люблю. Во время каникул я, правда, кое-что прочла: одну толстую и одну тонкую книгу. Нет же никого, кто бы мог подтолкнуть и сказать: «Вот это — здорово, за это стоит взяться». «Вернера Хольта»[5] нам задали в школе. Книжка мне понравилась. Многое там так смешно представлено, хотя в действительности-то все было очень серьезно. В тот день я должна была заняться уборкой, и вдруг книга показалась мне гораздо интереснее, я открыла ее и уже не могла оторваться. Образцы для подражания? До сих пор не нашла. Ах, книжки ведь читают только для того, чтобы отключиться, или для образования. Когда по телевизору показывают мюзикл, я всегда смотрю. Театральные спектакли — те не очень меня привлекают. Во-первых, это стоит денег, и по обязанности не хочется. Я бы, наверное, пошла в театр с мамой и дядей Гансом, но их он тоже не особенно интересует.
Когда дедушка еще жил с нами, он рассказывал много всяких историй. Маму это всегда бесило, потому что в них не было ничего благоразумного, что могло бы потом в жизни пригодиться. Она всегда говорила: «Дед сведет мою Габи с ума». Он и правда придумывал всякие сумасшедшие истории, которые произойдут с нами, когда мы куда-нибудь поедем, — истории, каких вообще не бывает. У дедушки всегда находилось для меня время. Он и сюрпризы мне готовил. То красивое яблоко положит и повяжет ему платок. То зверушек из еловых шишек и ядрышек и всякой всячины. Пластинку он мне купил. Но не потому, что был праздник, рождество или пасха. Дедушка дарил просто так, для своего удовольствия. Он всегда делал вид, будто я еще ребенок. Мама находила это ужасающим. Когда я иногда ревела — случается ведь, что бываешь чем-то расстроена, а к ночи становится совсем тошно, — дедушка, услышав, всегда заходил в комнату, садился ко мне на кровать и говорил: «Ну, что случилось, Габи, может, разгоним призраков?» Так хорошо было чувствовать себя маленькой.
Все же плохо, что мама выставила его. Конечно, не ее вина, что он так много пил, я понимаю, но у него ведь никого, кроме нас, не было. Ой, сегодня у меня опять болит сердце. Не знаю, такое со мной часто бывает, но врач говорит, что это все душевное. Вначале и я почувствовала облегчение, как мы стали жить без дедушки. Он ведь выглядел совсем опустившимся. Когда мне в школе говорили: «Вчера я опять видел твоего дедушку пьяным», мне становилось так стыдно.
Папа тоже пил. Но тут и обстановка на работе была виновата, на стройке все пьют. Случалось, он во время работы отсыпался в бараке. Мой папа очень добрый. В учебе он мне ничем не мог помочь, потому что сам не очень-то разбирался, но в остальном он ради меня был готов на все. Никогда не бил меня. Когда появился дядя Ганс, папа просто исчез, хотя развода не хотел. Не верил, что мама решила всерьез. Я видела, как он плакал, вот не знала, что мужчины тоже могут плакать. Когда он очень болел, мама опять пустила его домой, и тут просто цирк начался. Папа, дядя Ганс и дедушка — это было свыше маминых сил, да и места тоже не хватало. Теперь мы уже два года ничего не слышали о папе. Он переехал в другой город, чтобы, как он сказал, не обременять нас. Я считаю неправильным то, что мы вообще знать его не хотим. Он все-таки человек, я хочу сказать, у него тоже есть чувства. А после того, что случилось с дедушкой, нужно вообще быть начеку. Я, конечно, не знаю, но у меня просто больше нет сил. К тому же все это отнимает так много времени.
Теперь мы живем вместе с дядей Гансом, он совсем не пьет. Ладно хоть они не женаты, я считаю, в этом есть здравый смысл: сэкономят на разводе. Дядя Ганс работает с мамой на одном предприятии, выполняет ответственную работу: он все планирует. По вечерам он еще приносит работу на дом. Ко мне он относится нормально. Поначалу, конечно, пытался любым способом завоевать мое расположение. Сейчас он уже обжился, и мы частенько ссоримся. Я не могу забыть, что он своим отвращением выжил дедушку. Дедушка ведь всегда принадлежал к нашей семье, он сделал все возможное, чтобы мама могла учиться, и квартирой обеспечил.
Я вот кое-что вспомнила. Не знаю, может, такие вещи нельзя сравнивать. У нас раньше жила кошка, она была уже совсем старая и не выходила больше, всегда только рядом с печкой лежала. Маму кошка приводила в ярость, она ей действовала на нервы, потому что была старая и вроде уже ни к чему. Мама хотела ее усыпить. Все время заводила разговор об этом. Я сама на себя удивлялась, ведь обычно я не такая: всегда со всем соглашаюсь, но тут я встала твердо — нет, и все. Я так переволновалась из-за кошки! Потом она все-таки умерла. Утром выхожу: молоко стоит нетронутое, а она лежит на боку окоченевшая. Я ужасно ревела, мне стало страшно, а мама меня утешала. Больше мы не хотим заводить кошку.
С тех пор как дядя Ганс живет с нами, у нас больше денег, чем раньше. Мы можем себе теперь многое позволить. У меня сейчас очень красивая комната. Мне купили стенку и угловой диван. Обои я выбирала сама. Раньше я наклеивала вокруг зеркала эстрадных певцов и животных. Теперь там ничего не висит, мне жалко обои. У меня есть телевизор. Я могу и в гостиной смотреть, но в моей комнате удобнее, не нужно даже с кровати вставать.
Дедушка был немножко неряшливый. Вещи в его комнате всегда валялись где попало, он не хотел, чтобы мама проходилась по ним пылесосом. Она должна была сначала предупредить его, тогда он все убирал и разрешал ей войти. Хочу сказать, я многое сейчас вижу глазами дедушки. У нас ведь в самом деле все точно планируется. Каждую пятницу устраивается уборка. Неужели нельзя хоть раз заняться ею в понедельник или четверг? Когда мы ждем гостей, мама очень нервничает, все ведь должно сверкать. Не дай бог кто-то забудет убрать сумку, тут у нее просто нервы сдают. У каждой вещи свое место, одна ваза слева, другая справа от лампы. И если она иной раз не успеет сходить в парикмахерскую, ах, тогда она никуда не пойдет и гостей принять не сможет. Дедушка говорил ей: «Ты сама сводишь себя с ума». Но мама вообще не обращала на него внимания, для мамы он тоже был вещью, которую можно туда-сюда передвигать. Он всегда был такой тихий, никогда ничего не требовал. Иногда он делал какие-то замечания, но их никто не слышал. Я думаю, таким людям, как дедушка, живется тяжело.
В дедушкиной комнате сейчас пахнет гораздо лучше, с тех пор как там живет дядя Ганс. Дядя Ганс не курит, не пьет шнапса, он очень чистоплотный. Его комната всегда хорошо проветрена, потом он еще спрыскивает воздух дезодорантом. Сначала мне было грустно, когда комната перестала пахнуть дедушкой. Мама только посмеялась надо мной, она сказала, что и я уже спятила. В последнее время мне часто снится, что дедушка опять с нами и мы вместе едем путешествовать, как он всегда говорил. Один раз я даже по-настоящему всхлипывала во сне. Не знаю, все вроде позади, но мне его иногда так не хватает. Хочется поделиться с кем-нибудь…
Подруги закадычной, я бы сказала, у меня нет. Но со всеми хорошие отношения. В нашем классе мы говорим обо всем: о телевизионных передачах, мальчиках и девочках, обсуждаем учителей. Я хожу в школу в новом районе города, нас собрали из разных школ и сунули в один класс. Классной у нас была фрау Беренс, она очень хотела продвинуться. Пыталась сделать класс образцовым, причем ее больше заботила собственная слава. Вечно она нам все пережевывала. Когда становишься старше, не очень-то миришься с этим. Потом фрау Беренс получила взбучку от наших родителей, и нам дали фрау Виттинг. Ее мы полюбили с первого дня. Она сразу была так откровенна с нами, ей мы никаких трудностей не доставляли. Вообще-то, ни один учитель не хочет к нам в класс, их прямо-таки насильно заставляют идти. Класс, можно сказать, совершенно испорчен. Относятся к нам как к последней дряни, ясно, что мы даем им прикурить. Я считаю, все зависит от учителей, справляются они с нами или нет. С дедушкой кое-кто прекрасно ладил, а другие не могли найти общего языка. Когда нам что-то не нравится и мы пытаемся спорить, то попадаются такие старомодные учителя, которые заявляют: «С вами мы дискутировать не собираемся». Потом вымещают все на козлах отпущения, им-то всегда достается. На этот счет я не забиваю себе голову. Бывает, конечно, учителя выходят из себя, но точно так же они и успокаиваются. Хочу сказать, что я могу согласиться с чем угодно, кроме несправедливости.
Некоторые учителя шутят вместе с нами. Но тут многие ученики сразу начинают перебарщивать, и учителя, конечно, чувствуют, что им сели на шею. Я ведь тоже вместе со всеми валяю дурака, но чувствую, когда нужно остановиться. Это надо знать, тогда и со взрослыми будет полная ясность. Что поделаешь, они хотят, чтобы к ним относились с уважением. Среди учителей у меня нет образца для подражания, нет, в самом деле. В школе нас тоже все время спрашивают, кто для нас пример. Они всегда хотят услышать, что Тельман. Но я же не могу стать как Тельман, времена-то совсем другие.
Друга у меня тоже нет, хотя мне уже шестнадцать. Я бы очень хотела иметь друга, но ведь не сейчас, когда нужно учиться? Я вижу по Хайке, она страшно отвлекается, мальчики для нее самое главное. Бывало, примчится с кем-нибудь, но тут же убегает, потому что он ждет ее на улице с мотоциклом, его ж надо развлекать. Она уже год как глотает противозачаточные таблетки, а домашние задания готовит только по ночам. Я чувствую себя прямо-таки отсталой, потому что еще ни разу даже не целовалась. В некотором смысле, не знаю, может, я и боюсь целоваться, вдруг что-то не так сделаю.
Мне б хотелось, чтобы у мамы нашлось когда-нибудь время поговорить со мной о сексе. Но она даже не заикается, а я не спрашиваю, как будто этого вообще не существует. Я стесняюсь спросить, потому что любовь всегда, с самого детства была тайной. Глупо, она уже так давно живет с дядей Гансом, а они все еще скрывают, что любят друг друга. Хотя мама знает, я никогда не вмешиваюсь в ее дела. Когда дедушка еще жил с нами, вот смеху было! Если к маме приходила подруга, он шел в гостиную и рассказывал анекдоты. Он всегда с удовольствием смотрел на женщин, маму это бесило. Ей становилось стыдно. Не знаю, но, по-моему, здесь нет ничего скверного. Дедушка был всегда очень любезен с женщинами и слушал их внимательно. Мама вообще придает большое значение тому, чтобы все было пристойно. Она выглядит гораздо лучше, чем я, хотя ей уже тридцать шесть, очень стройная и женственная. Дедушка иногда посмеивался над ней, но я бы хотела стать такой, как мама. Иногда мне кажется, что она ревнует меня к дяде Гансу. Раньше мне разрешалось оставлять дверь в ванную открытой, да и переодевалась я при нем. Сейчас мама следит за тем, чтобы он не видел меня голой. Она говорит, что это не подобает большой девочке. Но она, конечно же, боится, что он ее будет сравнивать со мной. По-моему, это нехорошо, когда мать ревнует свою собственную дочь, и ведь она выглядит намного лучше, чем я. Если бы она представила мне дядю Ганса как отца — «можешь спокойно называть меня папой», — я бы так и сделала, я же хотела иметь папу. А теперь получается так, что мне иногда стыдно. Выглядит он шикарно, всегда в джинсах, а временами так на меня смотрит, что я совсем теряюсь. Тогда выхожу из комнаты или пытаюсь пошутить, а он смеется. Мне кажется, ему нравится, что мама ревнует его. Я бы предпочла, чтобы они не давали мне этого почувствовать. Хайке, та осмеливается на большее, чем я, она по-настоящему флиртует с дядей Гансом. Общения у нас с ним не получается. Когда он дома, он сидит в своей комнате или смотрит телевизор. Или играет с мамой в карты. Порой мне кажется, что я лишняя. А ведь я очень многое делаю по дому. Когда прихожу из школы, бросаю свои вещи и включаю магнитофон на полную катушку, ведь я же одна. Иногда мне хочется зайти в дедушкину комнату, но я знаю, его там больше нет. Потом иду в туалет, потом убираю постель в диван. Потом делаю уроки, чуть-чуть прохожусь пылесосом по паласу, за искусственными коврами ведь надо ухаживать. В общем, делаю все, что успело накопиться. Иногда хожу в магазин или еще раз в школу. Рукоделием я тоже с удовольствием занимаюсь: вяжу крючком, вышиваю носовые платки. Мама научила. Из своих карманных денег, двадцати марок в месяц, я откладываю кое-что на пленки. У меня есть пленка, на ней записан дедушкин голос. Не могу ее слушать, каждый раз схожу с ума. Как так, где же он, где? Я не могу представить себе его смерти. Во время похорон я ревела как ненормальная. Ужасно! Его сестра тоже жутко плакала, хотя при жизни никогда не заботилась о нем. Вот таких вещей я не понимаю. Теперь мы больше ходим в гости к родственникам дяди Ганса. Мне всегда так странно, они, конечно, милые, но ведь совсем не знают моего дедушки, о том, что он жил. В некотором смысле, не знаю почему, меня волнует это.
Может, я не должна об этом говорить, но мой дедушка умер не своей смертью. Все произошло вот как: мы его прогнали после одного большого скандала, который ему устроила мама. Они нашли потом комнату для него и просто-напросто перевезли самые необходимые вещи. Я все время только ревела. А дедушка сказал: «Не надо плакать, так будет лучше, я ведь давно уже хотел жить один». В конце концов я поверила и перестала так много думать о нем. Хозяйка, у которой он жил, всегда злилась на меня, как будто я была виновата в его положении. Потом я перестала туда ходить. Когда мы выбрасывали барахло из дедушкиной комнаты, я думала про себя: «Как же так, он ведь еще не умер, зачем мы так спешим?» Иногда бывают такие настроения. После опять становишься благоразумной и жизнь продолжает идти своим чередом. Что поделаешь, если некоторым людям ничем нельзя помочь. Потом я несколько раз слышала, что он бывает в клубе пенсионеров. Их кормят горячим обедом, только шнапс там запрещен. И вдруг неожиданно, незадолго до рождества, дедушкина хозяйка послала за нами. Начался ужасный переполох, приехала полиция, говорили что-то о таблетках снотворного или о газе. Он долго лежал в холодной комнате, ничего не ел. Он просто больше не поднялся… Почему только? Он никогда не болел, мой дедушка. Может, он умер от голода? Я спросила маму, и она просто пришла в ярость: «Хоть ты не своди меня с ума, люди болтают от скуки, но дедушка твой умер от разрыва сердца». Не знаю. За несколько дней до смерти он принес цветы и поставил их в мою комнату, меня как раз не было дома, и свои часы положил рядом, я всегда хотела их. Меня мучит это. В молодости дедушка любил одну женщину, она умерла во время допроса, у фашистов, от нее остался маленький мальчик, мой дядя Маттиас, ему было всего несколько месяцев. Мама всегда говорит, ее не интересует, что тогда произошло, и я тоже не должна забивать себе этим голову. Я знаю только, что дедушка женился на другой женщине, которая родила потом мою маму. Но позже она сбежала с другим мужчиной. И дедушка остался с мамой один. От дяди Маттиаса, он смылся на Запад, мы иногда получали посылки. Мне кажется, дедушка очень любил дядю Маттиаса. Конечно, ему было грустно, что в его жизни все пошло кувырком, хотя он был хорошим человеком. Моего папу я почти забыла, не помню, как он выглядел, но дедушку не могу забыть. В подвале лежат еще его инструменты и старый стол с выдвижными ящиками. Что будут думать люди после моей смерти? Вот что я хотела бы знать. Хотелось бы знать, зачем люди живут, если их так быстро забывают.
Особой мечты у меня нет. Меня в общем-то все устраивает. Я бы и в дальнейшем хотела жить так, как сейчас. Хочу ли я изменить мир? Нет, этого я просто не смогу. Почему я должна делать то, чего не могу? Конечно, приходится невольно приспосабливаться. Хотелось бы немножко побольше денег, чтобы иметь возможность позволить себе кое-что. Хорошо обставить квартиру, приглашать гостей, детей одевать красиво, заботиться о том, чтобы создать приятную атмосферу вокруг. Ну, что можно еще сделать за деньги? Я б хотела найти мужа, который бы мне подходил, а еще — съездить в Италию, прежде чем я стану трясущейся старухой. Вот я смотрю на маму, она ведь еще не старая, но никогда не была за границей, всегда только дома. Нет, проблем у меня нет. Насколько я себя помню, я всегда была счастлива, только вот с дедушкой… Что такое счастье? Не знаю, может, если хочешь чего-то и это осуществляется. Вот, к примеру, когда мама подарила мне магнитофон. Свою будущую профессию, товароведа, я вообще не могу себе представить. Я ведь не знаю, куда меня сунут. Мама всегда говорит: «Только не забивай себе голову, все образуется само собой».
КАРНАВАЛЬНЫЙ КОСТЮМ
В ту пору, когда отец перестал быть для меня кумиром, мы с матерью занимались вязанием: из материала заказчика за натуральное вознаграждение, попросту говоря, за «съестное». А материалом заказчика были в основном мотки пряжи, которые работницы хлопчатобумажной прядильной фабрики во Флёе выносили на себе с предприятия.
В декабре 1945 года моя мать отдала жене мясника связанный в три нитки гарнитур нижнего белья, получив за это большую кружку колбасной похлебки, полфунта сала и два билета в театр. Такая плата возмутила мать, и, как только клиентка оказалась вне пределов слышимости, она дала волю гневу.
— Что мне на этих билетах, жарить, что ли, прикажете, — издевалась Ольга Зальман. — Одни трескают колбасу, а у других на закуску рождественские сказки. Мне хватает драм в погоне за куском черствого хлеба. И безо всяких билетов.
О возврате билетов не могло быть и речи: с властью отношений портить нельзя, а в голодное время люди, имевшие доступ к съестному, как раз и обладали властью.
Не желая работать за так, матушка Ольга попыталась найти «дураков», которые сменяли бы на театр «что-нибудь приличное». Но все было напрасно. Однако человек, внимание которого в течение шести лет было направлено на то, как бы не просрочить талоны на продукты, на уголь, одежду и другие блага, — такой человек не мог дать пропасть и театральным билетам. В конце концов Ольга Зальман заявила:
— А, все равно, отчего пропадать! — и обрядила меня и себя в «самое лучшее», под чем подразумевались наряды, сшитые из пяти разных платьев.
Поездка на трамвае через пустынные развалины центра города. Послеобеденное время: по вечерам подача электричества прекращалась, и наступал комендантский час.
Поскольку здания оперы и драмтеатра были разрушены, представления давались в «Мраморном дворце». Это был танцевальный зал, известный всем под названием «Гипсовая тюрьма», куда моя мать частенько забегала в юные годы. Я не могла представить себе мать в юности: в 1945 году ей исполнилось тридцать шесть.
Я еще никогда не была в театре и с нетерпением ожидала рождественских сказок.
Мои ожидания оправдались, даже слишком. По недоразумению или еще по какому-либо счастливому стечению обстоятельств сказки были заменены на оперу «Дон Жуан». Моя мать почувствовала, что что-то неладно, лишь когда заиграла музыка.
— Мы ошиблись, — прошептала она после первой картины.
Я возразила.
— Нечего вечно перечить, — сказала мать и добавила, что эта вещь совсем не для детей.
Но после беспросветных лет военного режима, ужаса, лишений даже моя мать была настолько ослеплена изобилием красок, света, звуков, что не в силах была до конца следовать своим представлениям о нравственности и сказала только:
— Существуют скверные мужчины. И здесь ты их увидишь. А женщины вечно бывают обмануты. Помни это, когда вырастешь.
Себя я давно уже чувствовала взрослой, а женщины в спектакле меня не интересовали совсем. Так же, как, впрочем, и мужчины. Я видела лишь Дон Жуана. Мать назвала его «старой коровой»:
— Все певцы на сцене — «старые коровы», все они отжили свой век еще до войны. «Рабочие лошадки» должны были уже околеть. Кто знавал довоенные голоса, тот набалован.
Я не могла себе представить, что моя мать набалована. Я не могла себе представить также лучшего Дон Жуана. Дон Оттавио ходил, словно аршин проглотил, у Церлины было такое выражение лица, словно она кур воровала, отметила я мимоходом. Я была поглощена музыкой.
Передо мной предстал мощный, гордый образ: строгая красота лица, благородная линия носа, пронзительный взгляд. Особая игра мышц лба на миг делала его лицо похожим на Мефистофеля, даже имени которого я тогда, собственно, еще не знала. Человек, овладевший мастерством сатаны! Целиком и полностью я отождествила себя с ним. Торжествующие фанфары седьмого такта аллегро в увертюре наполнили меня дерзким ликованием. Я осознавала всемогущество жажды чувственного познания. «Вот что владеет миром», — думала я и ощущала это в себе. Именно поэтому у меня и не могло быть неотступного стремления подчиняться той силе, которая, собственно, владела Донной Эльвирой, Церлиной, да и Донной Анной тоже. До моего сознания до конца не доходило, что дамы в опере были женщинами, а мужчины — мужчинами. Я воспринимала лишь различного рода вялость, инертность, с одной стороны, и неистовость — с другой.
И этим неистовым существом, охваченным беспредельной страстью чувственного познания, жаждой чувственной деятельности, граничащими с ересью, разумеется, была я. И разве мог тринадцатилетний человек, который только что ощутил, как в нем собираются, накапливаются, начинают бурлить силы, получивший своего рода свободу выбора, — разве мог он поддаться искушению инерцией, инертности? Лучше погибнуть, чем подчиниться! Мой отец мог показывать всем язык, говоря «да, конечно», — а я даже под страхом смерти показывала язык, крича «нет!». Трижды «нет!», несмотря на все бури, ураганы и нечистую силу.
Я покинула «Мраморный дворец» в горячке.
На другое утро я выпросила у матери старый пододеяльник, который она собиралась пустить на тряпки, раскроила его и стала шить. Я просидела над костюмом два месяца. Кроме этого, еще «ходила по миру». Это выражение было тогда в ходу и означало то же, что теперь «побираться», только в те времена в нем не было оскорбительного оттенка. А такие качества, как ловкость и пронырливость, причислялись скорее к достоинствам, нежели к недостаткам.
Я выпрашивала у родных и знакомых остатки пряжи, старые пуговицы, пряжки, позументы, перья. Я выпросила у моей тетки Ядвиги ее подвенечные чулки, а у бабушки Зельмы страусовые перья от траурной шляпы. Она называла ее «похоронным колпаком», при этом произнося слова на свой особый манер. Когда пришло известие о геройской смерти ее младшего брата, бабушка решила не ходить больше ни на какие кладбища.
И вот, обработав все, что мне удалось выклянчить, я предложила в классе устроить карнавал. Из-за нехватки угля занятия велись в подсобном помещении пивной. Кто хотел заниматься в этой пивной, обязан был тогда, зимой 1945/46 года, приносить с собой по два угольных брикета в неделю. А кто хотел принять участие в карнавале, должен был принести еще один.
На празднике я была Дон Жуаном.
ЧЕМОДАН, ИЛИ ФАУСТ НА КУХНЕ
Я выросла в доме, где книг не водилось. Родители мои управлялись с окружающей действительностью не словами, а трудом своих рук. Девизом моего отца было: «Не привлекать внимания!» Этот девиз служил и ценностным мерилом. Вещи, отклонявшиеся от среднего уровня — то есть, по его шкале ценностей, от идеала, — он называл «пижонскими», «дурацкими» либо «допотопными». А людей, отличавшихся от его идеала — то есть, в понимании Иоганна Зальмана, от нормы, — «сумасбродами».
Поскольку моя мать перед войной и во время войны не хотела больше иметь детей, а после войны было уже поздно, отцу пришлось распроститься со своей мечтой о наследнике и продолжателе рода и удовлетвориться моей персоной. Я казалась ему достаточно сильной, чтобы держать в руках инструмент, и слишком умелой, чтобы тратить время на книги. Когда мать вопреки его воле записала меня в девятый класс, он обозвал Ольгу Зальман «ненормальной», что для Иоганна Зальмана было самым грубым ругательством, когда-либо слетавшим с его уст.
Я доказала, что ценю мужество матери, тем, что старалась в его присутствии не делать уроков, связанных с чтением. На письмо он взирал снисходительно, а каллиграфию даже уважал, поскольку она, как и любое ремесло, требовала известных навыков. Писать самопишущей ручкой не бог весть как трудно, и отец называл такое писание «бумагомарательством». Самописки же в ту пору продавались только на черном рынке, а с чернильницей и ручкой-вставочкой отец еще мог примириться. Я пользовалась перьями «рондо». Предпочти я перья с острым кончиком, которыми можно было выводить буквы с нажимом и волосяными линиями, Иоганн Зальман уважал бы меня как мастера этого дела. Мастера из меня, однако, не вышло. Зато в другом мне удалось добиться его уважения. Я умела пилить и колоть дрова, приколачивать металлические дужки к каблукам ботинок, смазывать маслом замки, ставить колья для вьющихся бобов, печь пироги из дрожжевого теста, смазывать швейную машину, двумя способами обметывать петли, плести кружева на коклюшках, вязать на спицах: носки — по собственному разумению, другие вещи — по печатной инструкции, а также — вязать крючком, вышивать шерстью «под восточный ковер», ришелье, мережкой и елочным стежком. Мать умела экономить, смеяться, портняжничать, закатывать банки и готовить так, как готовили ее мать и свекровь. Пищу, приготовленную по поваренной книге, Иоганн Зальман именовал «пижонской». Подразумевалось, что нормальный человек есть такую пищу не станет и что она вредна для здоровья. А нормальный человек со здравым рассудком в нормальные времена по пятницам ест картофельные оладьи или творожники, по субботам — селедку и по воскресеньям — мясо. В первые годы после войны творог, селедка и мясо были редкостью. И матери пришлось придумать заменитель, чтобы отцу не пришлось отказываться от своих принципов. Вот она, рассмеявшись в очередной раз, и придумала псевдотворог, псевдоселедку и псевдомясо. Во всех трех случаях исходным материалом был картофель, который она выменивала в деревнях на наше постельное и столовое белье. Вскоре мы до того «прогорели», словно были настоящими погорельцами. Мать по этому поводу только посмеивалась. А отец комментировал состояние нашего быта кратким «гм!», означавшим одновременно удивление, изумление и возмущение. Еще более краткое «гм!» выражало пренебрежение, а долгое — похвалу. Самое протяженное «гм-м-м!» выдавало сомнение. Законченными предложениями отец изъяснялся исключительно с начальством или отдавая распоряжения. Вместо глагола «разговаривать» он употреблял звукоподражательный синоним «балаболить», подчеркивающий младенчески бессмысленный характер этой деятельности.
Иоганн Зальман решительно предпочитал словам инструменты. Дома он обходился одними междометиями. Для общения с женой и дочерью ему вполне хватало восьми: гм, ну, ха, пх, ну и ну, а-а, ах, тсс. Причем «тсс!» могло выражать не только приказ умолкнуть, но и требование взять гвоздь другого размера или же призыв к осторожности.
Матери для общения с Иоганном Зальманом вполне хватало смеха. Тихий смех выдавал иронию или несогласие, умеренный — одобрение или безразличие, громкий — покорность судьбе или возмущение, безудержный хохот — победу или поражение. От радости или боли мать так плотно поджимала губы, что верхняя выгибалась дугой, а на подбородке появлялись три ямочки.
То, что мать считала нужным со мной обсудить, вполне укладывалось в пятьсот слов.
До тринадцати лет я и представить себе не могла, что тайны мироздания могут быть выражены и словами. Правда, в отличие от отца я считала средоточием этих тайн не автоматические замки с секретом, а музыку.
Отец же комментировал радиомузыку кратким отрывистым восклицанием «а!». Долгим «а-а-а!» он обычно возвещал, что о чем-то догадался, что-то хорошо получается или даже удалось.
Иоганн Зальман считал недостойным звания механика того, кто был неспособен разгадать тайны любого замка или еще чего-то в этом роде. Он часто издавал протяжное «гммм!», сопровождаемое шаркающим звуком, производимым тыльной стороной ладони, потирающей заросший щетиной подбородок. Смысл этой звуковой комбинации не передашь иначе как целым предложением: «Во что бы то ни стало дознаюсь, что здесь к чему». Мать и дочь давно привыкли к этой комбинации звуков. Она сопровождала чуть ли не все отцовские действия. Для него мир состоял из замков с секретом, а нормальное население — из мастеровых.
Поелику моя матушка довела бережливость до совершенства и была от природы молчалива, отец и ее причислял к нормальному населению. Женщин же, судачивших на лестничной площадке, он называл не иначе как «балаболками». Мужского варианта у этого слова не было. Ибо мужчин, попусту тративших время на болтовню, Иоганн Зальман вообще не считал мужчинами. Он называл их словом среднего рода «трепло».
Иоганн был смугл и черноволос, как турок, Ольга была темно-русая и очень обижалась на мужа и всю родню, недовольных тем, что ребенок, которого она родила, не пошел мастью ни в мать, ни в отца.
Тому, кто хочет делать, ремонтировать и обслуживать паровозы, автоматические замки с секретом и другие чудеса техники, нужны твердая рука, трезвый ум и усердие. Порывистость и вялость здесь неуместны. Равно как и излишняя склонность к абстрактному мышлению, которую отец называл «мудрствованием». Людей, умевших мастерить вещи, Иоганн Зальман называл «умными». А тех, кто больше работал головой, — «мудрецами», и причислял к сумасбродам, считая в глубине души недоумками. Разоблачение генетической теории одаренности, владевшей умами в послевоенные годы, он воспринял как долгожданное подтверждение присущего ему здравого смысла. И выразил все это одним-единственным «ха!». Но это было не обычное «ха». Он произнес это междометие с такой экспрессией, что по силе воздействия оно могло сравниться с высунутым языком и даже превосходило его по выразительности.
Усвоенный дома культ здравого смысла помог мне воспринять «единицу за стиль», красовавшуюся на моих сочинениях в школе, как реакционную оценку моего пролетарского происхождения. Учительницу немецкого я прозвала «балаболкой».
Весной 1946 года семейству Крумбигелей, проживавшему над нами, пришлось освободить мансарду для детей многосемейного переселенца Блазека. Я помогала соседям убирать помещение и вывозить на свалку мусор. Вываливая тачку, я вдруг заметила среди всякой рухляди небольшой запертый чемодан из твердой фибры. Я решила, что он может пригодиться для обмена на картофель. Чемодан оказался таким тяжелым, что я подумала — не набит ли он деревом твердых пород? И вдруг оно уже нарублено на чурочки? В общем, я повезла чемодан обратно и дома его вскрыла.
Он был до отказа набит выпусками журнала «Реклам» — хрестоматийный набор немецкой классики. Я разрезала листы и прочла запоем все от начала до конца.
Слова, которых я не то что не видала, но и слыхом не слыхала. Шесть килограммов бумаги, заполненных незнакомыми, невиданными словами, звуками, заклинаниями. Шесть недель волшебства без всякой музыки — и притом не худшего сорта.
Я восприняла хрестоматийный набор классики как явление природы. А ее шоковое действие — как доказательство того, что тайны мира могут быть выражены и словами.
Наибольший восторг вызвали у меня «Дон Карлос», «Разбойники», «Коварство и любовь» и «Фауст». Ничего я в них, конечно, не поняла. Моя не привыкшая к мыслительной работе голова не могла разобраться в этих сложных построениях. Но моя полная неспособность не злила и не мучила меня так, как бывало, когда отец осуждал меня за тупость одним-единственным междометием «ну и ну!». Краткое «ну!» означало: «У тебя не руки, а крюки», а долгое: «Ну, дошло наконец?» Этими двумя восклицаниями Иоганн Зальман подрывал мое чувство собственного достоинства.
Глотая запоем непонятные книжки, я не чувствовала себя подавленной собственным скудоумием. Наоборот, я ощущала душевный подъем! В загадочном мраке, окружавшем меня, мне виделись духи жизни, которых в себе самой я не замечала. А отдельные вспышки света только поддерживали во мне веру в эти видения. Ибо, плавая в кромешном мраке, я вдруг натыкалась на яркий свет. В виде какой-то фразы. Я подчеркивала такие фразы красным карандашом, чтобы выяснить, кто же их автор. Я подозревала поэтов прошлого в плагиате. И не могла понять, как это давно умершие могут проникнуть в мысли живущих теперь людей и вытащить из хаоса то, что сами они найти не могут. А строки «Так жить и пес бы погнушался! И вот я магии предался»[6] я подчеркнула красным карандашом два раза.
Чтобы матери не досталось от Иоганна Зальмана за мои выходки, я сначала читала в подвале. Отправлялась туда под предлогом, что надо наколоть лучины для растопки, и приносила потом пучок-другой щепок. Но холод, темнота, а также прибитая к двери подвала табличка, запрещающая разжигать в подвале огонь и пользоваться свечами, вскоре погнали меня на чердак. «Хочу повыпиливать лобзиком», — сказала я родителям, а сама только свалила все в кучу, чтобы было под рукой, но даже ни до чего не дотронулась. В конце концов гордые слова вознесли меня в такие выси, что я совсем позабыла про низменную ложь во спасение и необходимость какого-то алиби.
Так что вскоре я уже без всяких объяснений отправлялась в соседнюю рощицу, залезала на дуб и там, воодушевившись окружающей обстановкой, воображала себя попеременно то Карлом Моором, то маркизом Позой, то Фердинандом, то Фаустом или Мефистофелем. Развилка ствола, в которой я сидела, служила мне то конской спиной, то креслом ученого, то троном. Предо мной возникали то леса Богемии, то замок короля Филиппа, то гостиная в доме Миллера, то кабинет Фауста, то гора Броккен и кухня ведьмы. Отцовский девиз «не привлекать внимания» здесь, на высоте четырех метров над развороченной бомбами землей, казался мне трусостью. Привлекательные личности, глядевшие на меня со страниц книжек, придавали мне мужество: я уже не боялась привлечь чье-то внимание.
Описанные в них давние времена я воспринимала как настоящее, а настоящее куда-то проваливалось или сливалось с тем временем, а может, и еще куда-то девалось, не знаю. Когда отец узнал от соседей о моих вылазках и сорвал меня с моего древа познания, он сменил прежнюю тактику убеждения «Чтение — пустая трата времени» на открыто наступательную «Чтение подрывает здоровье».
Мать назвала меня «мой чтец» и рассмеялась. В этом случае так громко, что даже живот затрясся. У матери чем громче смех, тем амбивалентнее смысл, который за ним стоит. Она умела даже плакать, смеясь. И если бы не была столь изощренно бережлива, отец наверняка причислил бы ее к лику «сумасбродов». Из-за ее смеха, который с годами становился все загадочнее. Однако он не называл его «дурацким», что на языке образованных сословий соответствует эпитету «неумный», он называл его «глупым». А глупый смех — это нормально. Во всяком случае, для женщины. Слова «чтица» мать просто не знала.
Я жила как бы в трехголосье: время, вычитанное из книжек, звучало как основная мелодия, настоящее — как верхний голос, будущее — как нижний.
Когда все содержимое чемодана было проглочено и шоковое действие немного ослабло, времена поменялись регистрами.
Учительнице немецкого я обязана тем, что не утратила счастливо обретенного трехголосия. Я преодолела свою неприязнь к этой женщине, потому что мне не давало покоя жгучее желание не только читать про себя высокие слова, но и произносить их вслух. Громко, во весь голос. Я просто не знала, кому бы прочесть такое. Читать самой себе вслух я побаивалась — от родителей знала, что сами с собой разговаривают одни сумасшедшие. Признаться в своем увлечении однокашникам значило бы выставить себя на посмешище: драмы Гёте и Шиллера все считали безнадежно устаревшими или же просто учебным материалом, предназначенным для зубрежки. Я посоветовала учительнице для оживления культработы в рамках ССНМ организовать в школе самодеятельный театральный коллектив и сама напросилась в нем участвовать. Учительница с моим предложением согласилась, но при одном условии: для принятия в труппу будет необходимо сдать экзамен на актерскую одаренность. Так как я во что бы то ни стало хотела выдержать этот экзамен, я купила билет на спектакль «Фауст».
Он состоялся в зале приюта для престарелых — драматический театр в свое время сгорел вместе с городом. «Фауст» был второй в моей жизни театральной постановкой после «Дон Жуана». И не оправдал моих ожиданий. Кроме всего прочего, в опере я видела кулисы, которые мешали мне, сидя на дереве, представить себе тесную готическую комнату со сводчатым потолком. В жизни я видела только кухни, спальни, гостиные и лишь один раз кабинет. Гостиные редко когда отапливались, там обычно никто не жил. А кабинет, в котором я была, был узким пеналом под крышей, холодным и нежилым. Он принадлежал одному знакомому кровельщику. Вот я и ожидала увидеть Фауста в такой холодной мансарде.
Городской театр приятно меня удивил, показав Фауста сидящим в кресле на фоне живописного задника, изображающего глубокую и даже как бы уходящую в бесконечность пещеру. Огонь в камине — тоже, конечно, нарисованный на холсте. И исполнитель роли Фауста — в шубе нараспашку.
Но разве можно было его сравнить с Дон Жуаном! Я представляла себе Фауста таким же неотразимым красавцем. Однако в спектакле не было даже музыки, которая могла бы подправить дело. Пока он говорил, с его внешностью еще можно было как-то мириться. Но когда молчал, даже с самого плохого места было видно, что нос у него картошкой, а ноги кривые.
Он декламировал гётевские стихи с явным акцентом, в котором я теперь сразу бы опознала баварский диалект. Но тогда я решила, что высокие слова должны произноситься именно так, и на экзамене нарочно изменила выговор, стараясь как можно больше приблизиться к образцу. Для пробного чтения, на котором учительница требовала прочитать отрывки из трех ролей, я выбрала первый монолог Фауста, речь маркиза Позы «Я не могу служить монарху»[7] и горестный вопль Карла Моора «Точно бельмо спало с глаз моих!»[8]. Я совершенно отдалась музыке, звучавшей в стихах, и безбрежности чувств, заключавшей в себе тайный бунт. Бунт против отцовских идеалов.
Иоганн Зальман хотел, чтобы в результате труда человеческих рук «было на что поглядеть». Когда деревянные планочки превращаются в штабель ящиков для картошки или клубок шерсти — в носки, есть «на что поглядеть». А когда я что-то там прочла?
«Пх!» — выдохнул он, застав меня как-то за книжкой. Значение этого восклицания лучше всего передается, пожалуй, словами: «Шла бы лучше спать».
С особенным удовольствием я представляла себе лицо отца при чтении двух отрывков: «Тогда, ручаюсь головой, готов за всех отдать я душу»[9] и «Дух мой жаждет подвигов, дыханье — свободы!»[10].
Поделиться книгой: