Помоги проекту - поделись книгой:
Когда я от имени Карла Моора потребовала клятвы в верности «до самой смерти» и простерла вперед «руку мужчины», учительница прыснула. Я спросила, может, я что-то напутала. В ответ она предложила мне взять три другие роли, более подходящие для девочки, посоветовала заняться дикцией, то есть громким и отчетливым чтением вслух, и дала мне срок для переэкзаменовки. Но я знала, что роли Гретхен, Амалии и Луизы Миллер мне не подходят.
«Но ведь они женщины», — возразила учительница.
Тогда я напомнила ей, что она сама нам рассказывала о старинном китайском театре, где все роли играют мужчины; из этого вполне логично заключить, что и женщины могут играть все роли.
Учительница не прониклась моей логикой и предложила мне роль Лизхен в постановке «Легенды о Фаусте», которую она собиралась осуществить с создаваемым ею самодеятельным коллективом школьников.
Я отказалась.
Но совету учительницы я последовала — ведь он позволял мне считать себя не полоумной, а просто трудолюбивой и прилежной. И, оставшись дома одна, я надевала халат матери, становилась в позу возле кухонного стола и декламировала на баварском диалекте стихи из «Фауста», часть I, явление 1.
БРАЧНАЯ АФЕРИСТКА
Мать моя была настоящая женщина: все свои роли играла добросовестно и прилежно. Зато папочка никаких ролей не играл: он просто жил. Но совесть его всегда была нечиста. И все из-за жены. Она работала в первую смену диспетчером, во вторую и третью — за так. В 1960 году папаша оставил жену, нечистую совесть и дочку и махнул из Дессау в Гамбург. Вскоре я последовала его примеру, поскольку от равноправия меня уже начало тошнить. Я не желала превращаться в рабочую лошадь, как моя мать. Мне хотелось чего-то другого.
В Гамбурге я сразу почувствовала, что такое чужбина. Чтобы избавиться от этого неприятного чувства, я в восемнадцать лет выскочила замуж за господина с собственной квартирой. Звали его Арвед, он работал в какой-то фирме агентом по сбыту и ненавидел свою профессию. За время нашей совместной жизни он переменил не меньше дюжины фирм — тут были и канцелярские принадлежности, и швейные машины, и словари, и карнавальные маски, и все виды страховки, и обувь, и бог знает что еще; Арвед завидовал беззаботной жизни, которой я жила, так что в конце концов каждый его рабочий день я воспринимала как немой упрек.
Я родила двоих детей, заботилась о них, о доме и об Арведе и жалела своего мужа. Прожив со мной четырнадцать лет, он развелся и женился на магазине мягкой мебели. Богатство его новой супруги позволяло ему ежедневно выкраивать три-четыре часа свободного времени. Он использовал его для археологических изысканий.
Поскольку Арвед видел детей только в выходные дни и никогда с ними не играл, суд присудил мне и шестилетнюю дочь, и семилетнего сына. При условии, что я сумею дать детям приличное воспитание.
Ежемесячно муж выплачивал мне на содержание детей 650 марок. Этого не хватало даже на квартирную плату.
Так как у меня не было отзывчивых родных или знакомых, готовых прийти мне на помощь, а найти места в школе-интернате тоже не удалось, мне пришлось работать ночами. Перебивалась случайными заработками — то уборщицей, то помощницей бармена, то приходящей нянькой. Мне ли было привередничать! Ведь специальности у меня никакой. Чтобы выполнять все свои обязанности мало-мальски прилично, мне пришлось бы крутиться как белке в колесе, днем и ночью ни на минуту не смыкая глаз. Поэтому уже через несколько недель начали выявляться разные упущения с моей стороны. Например, дети шумели в подъезде, лили воду из окна или играли во дворе в одних носках, пока я спала. Хозяин дома высказал свои претензии в ультимативной форме. Большинство жильцов держались со мной весьма холодно, узнав, что я разведена. Поскольку упущения продолжались, домовладелец поставил об этом в известность отца заброшенных детей. И так как я не смогла выполнить поставленное мне на суде условие, во втором слушании дела мне отказали в праве на воспитание детей. Их забрали в магазин мягкой мебели.
В первом слушании отцу было предоставлено право видеться с детьми раз в четыре недели. Второе слушание признало за матерью такое же право и с той же периодичностью. Местом для свиданий с детьми был предусмотрен все тот же магазин. Из чисто педагогических соображений. После первого посещения — и я, и дети обрушили друг на друга шквал слез, объятий и воплей — я продумала во всех деталях план убийства. Жертвой его должен был стать судья, который вел дело о разводе. После второго посещения я купила снотворных таблеток на 57 марок 30 пфеннигов. После третьего я пересекла границу и попросила политического убежища.
Все формальности были выполнены быстро и даже не без оттенка сердечности.
Так как моя мать умерла в Дессау, моем родном городе, я направилась именно туда, и в первые дни город показался мне воплощенной мечтой. Из-за Верлицкого моста.
Мост этот начинается на почтительном расстоянии от реки. Над низинными лугами, соединяя собой отдельные дамбы-плотины, плавной дугой вздымается ввысь узкоколейка, обрамленная с одной стороны пешеходной дорожкой из деревянных планок. Там, где рельсы выгибаются серпом, ближняя к дорожке рельса проходит ниже, чем дальняя. Все сооружение состоит из металлических конструкций и опирается на обычные столбы — такие же, как у других паводковых мостов в этой местности. Каждый шаг на таком мосту отдается гулом. В особенности если болты, которыми крепятся планки пешеходной дорожки, наполовину отвернуты или вообще отсутствуют. Время и пешеходы сгладили щербинки на древесине и придали ей благородный вид. Железные перила отполированы до блеска. Лишь над рекой мост поддерживается сверху арочной конструкцией. От воды несет аптечными запахами. Пена закручивается воронками.
Мост закрывает собой стволы дубов, так что сперва я увидела только могучие сучья их крон. Это внушило мне симпатию к здешним местам, которая не исчезла, даже когда я перешла с моста на плотину; в общем, город показался мне вполне приемлемым для проживания.
Впечатление это улетучилось, как только я встретила на улице дальнюю родственницу, которая тут же принялась меня поносить за лень и неумение жить. Кто бежит из страны, где трудолюбивым открыты все пути, тот просто не хочет трудиться. А трудолюбы что ни год ездят отдыхать в Италию или на Майорку и шлют своим родственникам посылки.
Дессау не так велик, чтобы можно было не опасаться повторной встречи, так что город сразу утратил в моих глазах все свое обаяние. Поэтому я его покинула и вернулась в Берлин.
Опять-таки из сентиментальных побуждений. Здесь я попросила политического убежища, и здесь же, как мне было известно, живет моя школьная подруга Ирене, в свое время вышедшая замуж за «большого ученого». Во всяком случае, так написала мне когда-то мать. Масштабы, усвоенные мной в Гамбурге, нарисовали в моем воображении виллу, ибо преуспевающий ученый не может жить иначе как на вилле. В доме, конечно, есть комнаты для гостей, и одну из них Ирене, несомненно, предоставит в мое распоряжение. Естественно, на время; зная характер Ирене, я считала, что на ее отзывчивость вполне можно положиться.
И в этом отношении моя уверенность целиком себя оправдала. Меня и впрямь приютили. Правда, в двухкомнатной квартире. На дверной табличке было написано «Мёбиус» — девичья фамилия Ирене. Короче говоря: две разведенные женщины и двое детей в двухкомнатной квартире. Насчет числа детей надо бы уточнить: одному дитяти стукнуло семнадцать, так что вернее было бы сказать — три женщины и мальчик. Мальчику было двенадцать, и звали его Томас.
В первый год нашего совместного существования я работала на электроламповом заводе. В три смены. Нам с Ирене приходилось так устраиваться, чтобы наши смены не совпадали и днем кто-то из нас мог побыть с Томасом. Мальчишке угрожало остаться на второй год. С Ирене мы почти не виделись. И мне это не нравилось.
Кроме того, здоровье мое начало пошаливать — я так и не научилась засыпать в любое время дня и ночи. У многих моих товарок по работе дела обстояли не лучше. И, стоя перед зеркалом, мы частенько жаловались друг другу, что раньше времени старимся от постоянной усталости, и обменивались советами. Как-то раз, во время коллективной поездки за город, женщины из моей бригады посоветовали мне дать брачное объявление в газету. Я нашла этот совет дурацким. Но товарки заявили, что мне слабо́, и предложили пари на шесть бутылок светлого вина, которое пришлось нам всем по вкусу…
Поскольку браком я была сыта по горло, бояться мне было нечего, и я согласилась на пари. Но Ирене не получала газет, в которых печатаются брачные объявления, а у меня не было охоты тратить деньги и силы на составление текста. Поэтому я воспользовалась тем, который одна из моих гамбургских приятельниц когда-то опубликовала в газете и который я запомнила только потому, что никто на него не откликнулся. Я поместила в газете «Вохенпост» следующий текст:
«Миниат. женщ. (35 — 1, 55), приятн. внешн., предан., скром., жаждет обож. и обслуж. энергич. мужч. в кач. заботл. трудолюб, хозяйки, нежн. любовн. и всепрощ. матери. Серьезн. предл. пр. напр. по адресу «Берлинер цайтунг 679839».
Я получила 119 писем, которые рассортировала по числу строк. Самые длинные я сочла наиболее перспективными. Я ответила на них и назначила 21 свидание.
Уже во время девятого я поняла, что нечаянно угодила в самый дефицит. Начала в шутку, а вышло всерьез.
Поэтому я уволилась с электролампового и сменила профессию. Девятый претендент и стал моим первым клиентом. Он был разведенец, как и предыдущие восемь. Но он был первым, сбежавшим от жены. От остальных жены сбежали сами. У всех девяти нервы были расшатаны до предела. Одного слова «эмансипация» было достаточно, чтобы привести их в бешенство. Все это меня крайне удивило, и я решила остановить свой выбор на девятом — как говорится, лиха беда начало, и, значит, начинать надо с того, что полегче.
У женщин тогда не было еще никакого опыта в брачных аферах. Я была в этой области, так сказать, первопроходцем.
Инстинкт подсказал мне, что человек, способный отомстить обидчице, подав на развод, обладает более спокойным характером, чем тот, кто кипит жаждой отомстить. От трудных клиентов я на первых порах отказывалась, так как моя нервная система тоже была подорвана четырнадцатью годами супружеской жизни и увенчавшими их судебными процессами. Помимо всего прочего, общественных нагрузок у девятого было больше, чем у других.
Новая работа украсила не только мою жизнь. Утром я делала для своего клиента все, что нужно по хозяйству. Днем немного трудилась в квартире Ирене. Вторую половину дня проводила с Томасом и его сестрой Розой, а вечера с Ирене, если она работала в утреннюю или дневную смену. У клиента — его звали Альфред — почти все вечера были заняты собраниями и заседаниями, так что меня он видел лишь ночью. Да и то большей частью спящей. Альфред был мне только благодарен, ибо я ничего от него не требовала. Он наслаждался возможностью быть скучным. По утрам, поднятый с постели и обласканный комплиментами его трудовой дисциплине, вытертый махровым полотенцем после душа, облаченный в свежее белье и накормленный вкусным завтраком, он иногда завершал традиционный прощальный поцелуй фразой: «Ты делаешь меня счастливым». Эта фраза была мне знакома: я слышала ее еще из уст моего бывшего супруга. Мне не пришлось перестраиваться. Я четырнадцать лет проработала в этой отрасли. Приспосабливание стало моей узкой специальностью, которой я владела с младых ногтей. Зачем же мне, специалисту высокого класса, стоять у конвейера, как какой-нибудь ученице?
После того как я в течение трех месяцев бесплатно обслуживала Альфреда, он захотел путем женитьбы придать этому непривычному состоянию привычную форму. Я согласилась и исчезла, захватив его сбережения (2376 марок), затем изменила прическу и цвет волос и посадила сама себя под домашний арест в квартире Ирене.
Через два месяца, убедившись, что полиция и не думает меня разыскивать, я дала в газету еще одно брачное объявление в том же стиле. Оно имело еще более широкий резонанс. На этот раз я выбрала клиента, занимавшего руководящую должность; ему наверняка приходилось постоянно испытывать большое давление. А поскольку давление, исходящее сверху, он не рисковал ни вернуть наверх, ни передать вниз, на своих рабочих, то ему, чтобы спустить пар, был нужен выпускной вентиль, то есть жена. Его бывшая супруга не сумела по достоинству оценить важность своей роли в деле восстановления работоспособности мужа и подала на развод. Я же тотчас осознала, в чем состоит моя функция, и взялась по мере сил ее выполнять. Когда взрывы бешенства нового клиента выходили за пределы моей выдержки, я перенацеливала его энергию на кухню, где всегда наготове стояли стулья, предназначенные на слом. Проработав в таком качестве шестьдесят семь дней кряду, я скрылась с глаз новоиспеченного супруга с шестью тысячами марок в кармане. На первый взгляд эта сумма может показаться неоправданно высокой, однако все на свете относительно, и ее размер предстает в существенно ином свете, если сопоставить его с количеством синяков, равно как и других столь же почетных отметин, оставленных клиентом на моем теле. Я опять изменила цвет волос и прическу, но без домашнего ареста решила обойтись.
Вскоре я начала обходиться и без возни с прическами. И перерывы в работе определялись уже только моей потребностью в отдыхе.
Таковая потребность была намного больше после клиента с вентилем, чем после последующих, поскольку брачной аферистке для успешной работы необходим знак качества. То есть она должна пребывать в безупречном физическом состоянии. Синяки, царапины, следы укусов и тому подобное, помимо всего прочего, еще и наводят на мысль, что у женщины было прошлое. А право на прошлое моя клиентура признавала только за друзьями и любовницами. От идеальной супруги, каковую я должна была изображать, ожидалось как бы полное его отсутствие. Лучше всего у меня получалась версия невинного существа, которому после смерти рано покинувшей нас матери пришлось вести хозяйство отца: отец держал дочь в ежовых рукавицах и не пускал ее даже на танцы, не говоря уже о других развлечениях. Чем деспотичнее получался у меня образ отца, тем больше симпатии вызывали мы оба.
За три года я заработала на брачных аферах сорок тысяч марок, включая надбавки за вредность и производственные травмы. С половины этой суммы я уплатила налоги, представив ее как жалованье экономки. Дело в том, что Ирене Мёбиус вскоре догадалась о роде моих занятий и выразила готовность их покрывать. Ради чего и оформила меня своей экономкой. Сама Ирене по-прежнему работала электротехником.
Постепенно я научилась заманивать людей и держать их в плену за невидимым забором. Как только я в совершенстве овладела материалом, я купила полуразвалившуюся дачу с огромным заброшенным участком и одним махом замела все следы своей предыдущей деятельности. Попросту говоря, я выманила клиентов на дачу и заставила их вкалывать.
Заборы не только сами были невидимы, но и делали невидимыми всех, кто за ними. Мое поместье к северо-востоку от Прицвалька оказалось как бы накрытым шапкой-невидимкой.
Сначала мужчины занялись приведением в порядок постройки, чтобы было где жить. Затем принялись за участок. Когда он стал напоминать ухоженный сад, там работало двенадцать человек, а когда уже скорее на садоводство — девятнадцать.
Так что я удалилась не одна, а со свитой. Но и сама незримо сопровождала свою свиту, и даже на Прицвалькских угодьях никогда не снимала свою персональную шапку-невидимку.
И с изумлением констатировала, что никто из новоприбывших никогда не говорил, что его обманули или обобрали. Да и старожилы, осевшие здесь за истекшее время, ни на что не жаловались. Все рассказывали только об успехах — кто сухо и деловито, кто с налетом хвастовства.
Я обнаружила, что известная психологическая стабильность, которой я добивалась на своем новом поприще, имитируя восхищение, покорность, нежную заботливость, самоотверженность и прочие ностальгические женские добродетели, к моей великой радости, в общем и целом сохранилась. До удаления от дел мои клиенты официально именовали эти добродетели не «ностальгическими», а «пережиточными» или даже «реакционными». Я создала для них неофициальный заповедник, где они могли отдохнуть от своих идеологических и моральных перегрузок. Многие из этих мужчин приобретали здоровый вид, как только избавлялись от постоянных укоров совести. Их муки были мне знакомы еще по отцу. Он не мог наслаждаться и, следовательно, по-настоящему пользоваться теми удобствами, которыми старалась украсить его жизнь мать, потому что совесть его была нечиста. Психотерапевтический эффект моей тактики заключался в нешаблонном подходе к проблемам совести моих клиентов.
Впрочем, некоторое однообразие терапии после удаления от дел удивительно удачно сочеталось с однообразием предыдущего опыта моих подопечных.
К примеру, как только второй заманенный мною клиент составил компанию первому, старожил тут же сообщил новоселу, что он получил право жить как Робинзон нового типа в знак признания его выдающихся заслуг перед обществом. Новенький тут же заверил его, что и он отмечен точно такой же наградой.
И каждому вновь прибывшему неукоснительно сообщалась легенда о награждении.
И каждый тотчас присовокуплял ее к своей биографии.
Когда усадьба стала походить на плодовый питомник, я начала испытывать антипатию к этому однообразию обоих видов. Она безудержно во мне росла. И наконец перешла в отвращение. Да такое, что я сама сорвала шапку-невидимку с безобразий, творящихся в окрестностях Прицвалька, и сама донесла на себя как на брачную аферистку.
— Можете выставить свидетелей, которые бы подтвердили ваше самообвинение? — спросили у меня сотрудники ближайшего полицейского участка.
— Сколько угодно, целых двадцать семь, — ответила я и указала место их пребывания.
Через некоторое время меня известили, что по указанному адресу находится садоводческий кооператив, члены которого категорически отрицают нанесение им какого-либо ущерба с моей стороны.
СВИДАНИЕ С Ф.
Давно уже намеревалась я предпринять поездку в Ф., однако, как это обычно бывает, все что-то мешало. Но вот моего мужа послали на курсы партучебы, а обе мои девочки отдыхали в пионерском лагере. Это была последняя возможность поехать, ведь каникулы уже заканчивались. И я отправилась в путь, наконец-то не захватив с собой шариковой ручки, без навязчивой мысли, как то или иное получше отобразить в репортаже, поехала просто ради своего удовольствия, устроив праздник самой себе — свидание с городом Ф.
Ночевать я там не собиралась, отправилась налегке, взяв только побольше мелочи на карманные расходы. Я села в поезд, хотя автобусом добралась бы вдвое быстрее, но впереди было целых два свободных дня, и я решила ехать в Ф. не торопясь, тем же путем, что и в детстве…
У перрона в Ф. все так же буйно росла трава с одуванчиками — это было первое, что я увидела и летом сорок третьего, выпрыгнув из вагона. Нас эвакуировали сюда из-за сильных бомбежек, здесь мы были в безопасности.
Неузнанная прошла я с перрона через проход к вокзалу. Да и кто мог узнать меня спустя двадцать лет, даже контролер у входа в вокзал стоял совсем другой. Он окинул меня пристальным взглядом. Наверняка лишь потому, что я была чужая здесь, новое лицо. В таком захолустье, как Ф., контролер на вокзале уж точно знает, кто приезжий, а кто здешний. Но, возможно, человек этот просто испытывал свою проницательность, пытаясь определить, к кому это я приехала. Но у меня в Ф. нет родственников, я не знаю даже, живут ли здесь еще Литти и Нанти — подруги моего детства.
Я вошла в здание вокзала. Табличка «К залам ожидания» висела на прежнем месте. В Ф. два зала ожидания: первого и второго класса. Тогда, помню, «второклассный» зал был для нас в зимнее время местом встреч за чашкой горячего чая или кофе у докрасна раскаленной железной печи. Ведь молодежных клубов еще не существовало.
А вот и привокзальная площадь, обсаженная каштанами. Между ними несколько лип. Будто приветствуя меня, каштаны подняли свечи, среди которых больше белых, чем красных. Слева — памятник павшим воинам, за ним почта. И повсюду расставлены огромные каменные чаши — из них выглядывает запыленная зелень и цветы. Всмотревшись, я различила там пустые коробки из-под сигарет и пирожных, хотя рядом высились урны для мусора из того же камня.
Хорошо все же, что Эрнст не поехал со мной, эти каменные чаши его опять бы разозлили. Он убедился бы воочию, что теперь такими предметами украшают даже деревни. Я его знаю, он помчался бы в местный Совет выяснять, кто сделал эти чаши. Дело в том, что у нас в Д. обосновался весьма предприимчивый каменотес, который очень неплохо зарабатывал на таких чашах. По самым скромным подсчетам, они приносили доход, в десять раз превышающий выручку от изготовления надгробных плит. И вот как-то Эрнст выступил в местной газете со статьей, направленной против каменотеса и ответственных лиц в горсовете. Однако ни отцам города, ни каменотесу это ничуть не помешало и в дальнейшем украшать улицы, площади и скверы подобными «произведениями искусства».
Улица, ведущая на привокзальную площадь, называлась теперь Аллея Вильгельма Пика. На скамейках, окрашенных в красный, зеленый, голубой цвета, сидели старики и громко разговаривали. У одних речь шла о внуках, которые или учатся в вузах, или служат в армии, у других — о качестве трубочного табака.
А вот и луг, все такой же зеленый. Я остановилась и, закрыв глаза, попыталась представить себе большую карусель в самом центре луга, за ней палатку, где продавались лотерейные билеты, напротив нее, ближе ко мне, деревянный ларек, в котором мы обстреливали матерчатыми мячами старые, измятые консервные банки.
К действительности меня вернул раздавшийся рядом лай собаки. Я вздрогнула, открыла глаза. «Гаррас, ко мне!» — позвал какой-то человек. Собака послушалась и оставила меня в покое. Я пошла дальше, вспоминая карусель. Для девочек из моего класса, особенно для Литти, Нанти и меня, она была самым любимым развлечением. Помню, однажды во время катания на карусели меня угораздило сбросить свои деревянные сандалии одну за другой вниз, прямо в толпу зевак. Литти и Нанти сделали то же. К счастью, мы ни в кого не попали, но взбучки едва удалось избежать.
Кустики майорана росли на прежнем месте, они дохнули на меня знакомым запахом, только жилых бараков около них больше не было. В одном из них жил Герхард — моя первая любовь. Мы с его матерью, помню, сварили в старом, в пятнах ржавчины котле из подобранной после уборки урожая свеклы первый в моей жизни сироп. Только он оказался крепче нашей любви. С той поры свекольный сироп кажется мне горьким на вкус.
И тут я заметила вдалеке развевающийся белый флажок. Настроение мое поднялось. Это же флажок кафе-мороженого Гофмана. Неужели оно еще существует!
Дверь чуть приоткрыта, я распахиваю ее настежь. Ну и вид! У нас в Д. такой роскоши не увидишь. Обитые красной и черной кожей табуреты положены на столы. Вокруг сплошные зеркала. Декоративные растения в кадках между столами окаймлены бамбуковыми палочками. Девушка в крошечном кокетливом дедероновом передничке старательно начищает и без того блестящую вазочку для мороженого. Увидев меня, она поспешно снимает одну из табуреток со стола, подставляет ее мне и приглашает:
— Садитесь, пожалуйста!
Может, она думает, что я закажу самое дорогое мороженое со взбитыми сливками, шоколадом и фруктами. Уголки ее рта презрительно опускаются, когда я говорю:
— Сделайте мне, пожалуйста, два-три шарика с собой.
Девушка кладет три шарика земляничного мороженого в вафельный стаканчик и протягивает его мне. Я выхожу из кафе и пальцем вдавливаю шарики в стаканчик, спиной ощущая испытующий взгляд девушки-мороженщицы. На улице я ловлю на себе удивленные взгляды. Как видно, в Ф. женщины моего возраста не имеют обыкновения прогуливаться по улицам, лакомясь мороженым.
Какая-то старушка с корзиной на спине спросила:
— Не слишком ли холодный завтрак, милочка?
— Вовсе нет.
Это был мой первый разговор в Ф., и происходил он поблизости от бумажной лавки Коппе.
Я отлично помнила ее владельца — пожилого, немного сгорбленного человека, который всегда после закрытия лавки возился с бумагами в подвале, карманным фонариком освещая отдельные стеллажи и перекладывая стопки тетрадей с одной полки на другую. Казалось, он выполнял совершенно бессмысленную работу. Так думали мы, дети, когда, сидя на корточках перед подвальным окошком, отчаянно жестикулировали, что, впрочем, нисколько не мешало человеку в подвале сортировать бумаги. Лишь много позднее мы обратили внимание на то, что в его лавке всегда все было на своем месте и ему никогда ничего не приходилось искать. Так что эта возня в подвале была, как оказалось, не столь уж бессмысленной. Однажды Коппе исчез. Мы его больше никогда не видели, слышали только, что он оказался предателем, врагом фюрера. Его имя высечено среди других на памятнике жертвам фашизма.
Я только теперь заметила, что все дома вокруг бывшей лавки Коппе свежевыбелены. Хотя и прежде в Ф., высаживая перед дверьми «майские деревца», всегда белили дома. Фасады аптекарских магазинов были также заново выбелены.
Где-то тут должна висеть рекламная вывеска. Действительно, вот и она. «Имеется в продаже лак для волос», — читаю я, и далее: «Солнцезащитные очки с большими стеклами». Наверное, это очки, закрывающие пол-лица, — мечта моих девочек. Секунду поколебалась: может, зайти, купить две пары? Однако все же прошла мимо: лица моих девочек вовсе незачем закрывать.
Я припомнила одну историю: двадцать лет назад на этой же вывеске было написано «Имеются в продаже ароматические эссенции». Как-то раз я накупила великое множество флаконов, так как мне хотелось что-то добавить в печенье, которое мы пекли к моей конфирмации. Однако меня одолели сомнения, и я тайком испекла немного «контрольного» печенья, каковое напитала всеми без исключения купленными мною снадобьями. А после со слезами умоляла мать не добавлять ни одну из купленных мною эссенций в конфирмационное печенье, поскольку «контрольное» оказалось на вкус хуже крысиного яда. А ночью в постели я плакала: очень уж было жаль денег, истраченных на флаконы с разными многообещающими этикетками.
А вот наконец и школа. То же здание из красного кирпича, только вот школьной столовой почему-то нет. На ее месте стоянка с велосипедами и мопедами. И вот мысленно я убираю мопеды и велосипеды прочь, а на их место ставлю школьную столовую с кухней. Здесь всегда пахло ячневой кашей, слизистой, голубовато-серой. И сразу же вспомнились ржаные хлебцы, которые выдавались там же и которых мне всегда хотелось еще. Помню, хлебцы эти продавала дочь местного богатея. Продавала по твердой цене: два хлебца за одно сочинение.
Темы были примерно такими: «Почему мы вносим вклад в окончательную победу, собирая лекарственные растения?» или «Почему молодая девушка уедет в город только после окончательной победы?».
Не могу устоять против желания войти на школьный двор, хотя меня могут спросить, кто я такая и что мне здесь нужно. Дети, вероятно, примут меня за новую учительницу. А если ко мне обратится учитель, я скажу ему: «Я хотела бы присутствовать на уроке в классе господина Мюллера». Наверняка здесь тоже есть свой господин Мюллер, ведь Мюллеры есть везде. Но Сокровище Донат был только у нас. Донат рассказывал нам разные истории, захватывающие и романтические. Некоторые из них я и сейчас могу повторить слово в слово. Но только о том, почему у него такое странное прозвище — Сокровище, — он не рассказывал никогда. Или вот — Мудрак, новый учитель, всего на четыре года старше нас. Мы, девочки, иногда над ним подтрунивали. «Интересно, покраснеет ли он, если спросить его, что такое менструация?» Он действительно краснел.
Перемена. Этого еще недоставало. Дети так же быстро сбегают вниз по лестнице, как когда-то и мы. Интересно, есть ли среди них дети Литти и Нанти? Вон та длинноволосая, тонконогая девчушка вполне может быть дочерью Литти. Вот она облокачивается о ствол яблони и рисует что-то носком туфли на песке — и я уже почти в этом уверена. Но вот ее зовут, и моя уверенность мигом улетучивается. Ведь едва ли Литти назвала бы свою дочь Ивонной. Прохожу немного дальше. Какой-то мальчик толкает меня и извиняется. Вишневая косточка попадает мне в руку, но на сей раз — никакого извинения. Ни слова не говоря, иду к душевой. Сверкающие чистотой умывальники, даже есть душ. И опять Ивонна. Какой-то черноволосый мальчик показывает ей на велосипедную стоянку:
— У меня есть свободное место!
Ивонна смеется:
— И для ящика тоже?
— Для какого ящика?
— Для я-щи-ка к ба-за-ру, — по слогам произносит Ивонна, словно хочет сказать: «Уже забыл?»
— А, ясно! — восклицает мальчик. — Я тебя потом подожду.
Звонок. Перемены сейчас такие же короткие, как и в мое время. Но я хочу еще кое-что узнать и поэтому останавливаю одну из девочек примерно в возрасте Ивонны:
— Что это у вас за базар и что вы там продаете?
— Мастерим поделки, делаем куклы из соломы — кто что умеет. Заработанные деньги перечисляем в фонд помощи Вьетнаму. Извините, мне нужно идти. — И она убегает в школу.
Необъяснимый приступ любопытства охватывает меня и влечет в подвал. Спускаюсь. Ступеньки старые и стертые, как и прежде. Паутина и запах мокрого камня. Первая дверь направо не заперта. Заглядываю — в комнате свалены старые сломанные парты, списанные классные доски, географические карты, ненужные книги, на одной из парт стоит глобус, рядом — надбитая фаянсовая тарелка. Как завороженная, смотрю я на нее. Несомненно, это одна из наших школьных тарелок. Снова явственно ощущаю запах ячневой каши. Ни секунды не колеблясь, стряхиваю насыпанные на тарелку скрепки, и цветные мелки, хватаю тарелку и пытаюсь запихнуть ее в сумку. Это удается сделать не сразу, я волнуюсь, все-таки это первая в моей жизни кража. Наконец-то моя добыча в сумке.
Не помню, как я вышла из подвала, миновала школьный двор. По улице шла и постоянно оглядывалась. В себя я пришла только в поле за деревней. Место знакомое… Двадцать лет назад я здесь ползала на коленках между рядами маленьких ростков свеклы, прореживая ее. После этой работы горели колени и болела спина.
Поделиться книгой: