Помоги проекту - поделись книгой:
Множество различных факторов, которые не поддаются словесному определению. Вопросы вроде вот такого: отчего данный ребенок начисто забывает раннее свое детство, сохраняя в памяти один-единственный эпизод, который никто никогда не примет на веру? (Да не можешь ты этого помнить, тебе ведь и трех лет не было, еще на детском стульчике сидела.) Мать что-то смутно припоминает. А отцу и это ни к чему. Под Верденом его контузило, и он удостоился привилегии забывать. Например, имена. Насчет имен ты меня даже не спрашивай. Имена для меня пустой звук. Что ему запомнилось, так это битье. А еще — что в классе он был первым учеником: то и другое взаимосвязано. Учитель Трост, по прозванью Трость, за шум на уроке неизменно карал первого ученика, который следил за порядком. Явление первое: нагнись! Явление второе: получай! Явление третье: ой-ой-ой! Явление четвертое: больно-то как!.. Всем считать! Хором!.. Вот субъект был, верно?
То, что Нелли слушать не хочется, рассказывают вновь и вновь. А самое главное начисто забыто.
Круглый стол? Был у нас такой, еще во фрёлиховском доме, на Кюстринерштрассе. В комнатушке за нашим первым магазином, мы там и обедали, и спали все трое. У стены штабель мешков с сахаром. Накрыт чем-то белым? Правильно, клеенкой. Но ты ведь никак не можешь этого помнить.
Картина немая и ужасно старая, потому что краски ее поблекли и стираются по краям. В середине сочная золотистая желтизна — круг света от висячей лампочки (бог ты мой! старый самодельный абажур из вощеной бумаги!) над белым столом. Картина страдает незавершенностью — стало быть, это не фотография. Не видно чашки, из которой в Неллино горло льется горячая сладкая жидкость. (Ячменный кофе — что же еще. А чашка, между прочим, голубая, верней, даже не чашка, а эмалированная кружечка. Да нет, этого ты помнить не можешь.) Мать справа. Не просто смеется — сияет. От отца одни лишь толстые, красные от холода пальцы, странным и жутковатым образом укороченные из-за серых шерстяных перчаток, у которых кончики пальцев обрезаны. (Господи Иисусе, в морозы ты надевал эти перчатки в лавке, кончики пальцев были свободны, чтоб считать деньги.) Бедные пальцы. Ребенку до невозможности жаль их, прямо сердце щемит — жаль при всем сиянье, наполняющем сцену, при всем ликовании, каким она лучится. (Эта смесь ликования и жалости как раз и запечатлевает в памяти описанную картину.)
Красные пальцы отца отсчитывают деньги на белый стол. Ладонь матери поглаживает рукав отцовой куртки. Сиянье на лицах означает: мы своего добились.
Банальное истолкование спустя столько лет: отец отсчитал на стол первую недельную выручку нового магазина, что на Зонненплац — на Солнечной площади. В разгар экономического кризиса — или скажем так: ближе к его концу — Бруно и Шарлотта Йордан ухватили судьбу за хвост, то бишь, помимо скромной, однако же вполне солидной лавочки во фрёлиховском доме, открыли новый магазин в новом квартале. Укрепили свое материальное положение. Открыли перед своей дочкой, которая в скором времени забудет заднюю комнату, будущее, пока что в виде собственной детской. Все как полагается. Новые покупатели ответили доверием. Вот вам и повод для сияния и счастья.
До 1350 года слово, означающее в современном немецком «память», употреблялось в смысле «дума», «помышляемое». Позднее же, как видно, возникла нужда в слове, которое вместило бы в себя понятие «помышление о событиях и переживаниях былого». Ярким примером тому служит «Траурная ода» Альбрехта Халлера, сочиненная на смерть возлюбленной Марианы (1736 г.):
Посмертное слово. Плач по усопшей — могло бы стоять в заголовке. Память — нет.
Варианты заголовка, проекты названия — ходишь с Х. по магазинам и прикидываешь. В этом году в продаже до сих пор сколько угодно большущих апельсинов, навелей, таких — с рубчиком. Осаждаем неведомое слово — кажется, и прикрывает-то его всего-навсего тонюсенькая пленочка, а ведь не ухватишь, не поймаешь. Типовой образец. Образцовый…
Образцовое детство, вскользь обронил Х., это было у аптеки, на углу Тельманштрассе. И все стало на свои места.
Образец, типичный пример. По-латыни — monstrum, хорошее слово, вполне для тебя подходящее. Хотя от него тянется ниточка к другому, куда менее приятному — «монстр», то есть «чудовище», «урод». И ведь таких здесь тоже встретится немало. Очень скоро, прямо сию минуту, объявится штандартенфюрер Руди Арндт. (Скотина он, скотина, и больше ничего. Так судит о нем Шарлотта Йордан.) Правда, у тебя эта скотина вызывает несравненно меньший интерес, чем те массы получеловеков-полускотов, которые — говоря в целом — по собственному опыту известны тебе куда лучше. Равно как и страх, бьющий высоко вверх из мрачной бездны, лежащей между человеком и скотом.
Один польский писатель сказал, что фашизм как идеология характерен не только для немцев, но немцы были в нем классиками.
И ты — среди своих немцев — не рискнешь, пожалуй, поставить эту фразу эпиграфом к книге. Но раз ты не знаешь точно, как они воспримут этот забракованный эпиграф — безучастно, с изумлением, возмущенно, с обидой, — то что же ты вообще о них знаешь?
Такой вопрос напрашивается сам собой.
Они что, рвутся в классики? «…были в нем классиками». Кто бы знал почему. Кто бы решился и в самом деле пожелал это узнать.
(Различают следующие виды памяти: механическую, образную, логическую, словесную, материальную, моторную.
Как же недостает здесь еще одного вида — памяти нравственной.)
А на очереди у нас теперь техническая проблема: как одним махом, без всякого перехода (нет ни фотографий, ни воспоминаний) перебросить семейство Йордан — отца, мать и дочку — из того сияющего вечера у стола в задней комнате в самую гущу событий, которые разыгрываются предположительно осенью 1933 года после обеда в новой Неллиной детской? Как добавление к Зонненплац.
Вновь сияние, и веселость, и согласие, столь благодетельные для памяти. И все же тебе не хочется вот так, ни с того ни с сего, подводить торговца провизией Бруно Йордана, нахлобучившего себе на голову синюю фуражку морского штурмовика, к кроватке его дочери Нелли, которая пробудилась от послеобеденного сна и должна приобщиться к радостному событию. Над нею сияют в блаженном неведенье лица родителей.
Но уж газеты они наверняка читали. По крайней мере «Генераль-анцайгер»-то наверняка выписывали. Да, уж что-что, а газету наверняка читать успевали, даже в те годы, когда работы было непочатый край. Бруно Йордан день-деньской снует как челнок между Зонненплац и фрёлиховской лавкой, которую держали, покуда было возможно; Шарлотта — одна с новым учеником в новом магазине, что в новом доме ОПЖИСКО, то бишь Общеполезного жилищно-строительного кооператива. А по воскресеньям — опять же на плечах у Бруно — вся бухгалтерия, по обеим торговым точкам. Несладко им приходилось, так и зарубите себе на носу.
В кинотеатре «Кюффхойзер» сперва шел «Большой блеф», а потом «Невидимый идет по городу», но Йорданы живут далеко и слишком устают, чтобы ходить по развлечениям, поэтому, кроме маленького репродуктора, у них только и есть что газета, и после ужина, пока глаза еще не слипаются, они садятся с нею за стол — хоть бы роман с продолжениями осилить («Женитьба по объявлению» Маргареты Зовада-Шиллер) или увлекательную рубрику «Голос читателя», в том числе крохотное, берущее за душу сочинение «Зверье в беде», вышедшее из-под пера естественника-краеведа штудиенрата Меркзатца. Тезис «КТО КУРИТ «ЮНОНУ», ТОТ ОПТИМИСТ!» — напечатанный ласкающим глаз жирным шрифтом, он неделя за неделей красовался по нижнему краю газетной полосы, — Бруно Йордан прямо относил к себе: он курил «Юнону», он был оптимист.
С другой стороны, все прочие сообщения их совершенно не трогали. Ущемление ряда свобод личности (к примеру), объявленное 1 марта 1933 года, вряд ли их коснется, ведь они пока ни публикаций не планировали (свобода слова), ни в массовых митингах не участвовали (свобода собраний) — у них просто не было такой потребности. Если же говорить о приказе, что «впредь до особых распоряжений дозволяется в превышение закона производить обыски и конфискации», так он был обращен против той категории людей, с которой Йорданы, что называется, отроду не имели ничего общего, — это я только констатирую факт, хладнокровно и непредвзято. Коммунистами они не были, хотя, конечно, не чуждались раздумий над судьбами общества и вместе с 6506 согражданами голосовали за социал-демократов. Уже тогда 15 055 из 28 658 избирательских голосов достались нацистам, но покуда еще не возникало ощущения, что каждый избирательный бюллетень находится под контролем. Избранные 2207 непреклонными горожанами — особенно из «мостового» предместья — депутаты-коммунисты тоже покуда еще на воле (их арестовали, между прочим, всего двенадцать дней спустя); безработных в городе насчитывается 3944 человека, но уже к 15 октября 1933 года численность их упадет до 2024. Однако стоит ли и можно ли одним этим объяснять головокружительный успех национал-социалистской партии на выборах 13 ноября того же года, когда город Л. при почти стопроцентном участии избирателей в выборах и минимальном количестве недействительных бюллетеней занял в Новой марке первое место по числу голосов, отданных НСДАП?
Бруно и Шарлотта Йордан от голосования не воздержались. Такой возможности более не существовало.
Они уже завладели всем.
(Кто мы такие, чтобы, цитируя подобные фразы, вкладывать в них иронию, неприязнь, издевку?) Едва ли Шарлотта и Бруно Йордан сумели проникнуться надлежащей гадливостью к якобы «систематически подготовляемым коммунистами террористическим актам», в частности к «широкомасштабным отравлениям», насчет которых рейхсминистр Герман Геринг, по его словам, мог бы представить не одну, не две, а многие «сотни тонн обличительных материалов», если б это не ставило под удар безопасность рейха. Ох и здоров же врать, обыкновенно говаривала в таких случаях Шарлотта Йордан, но было ли это сказано и на сей раз, предание не сохранило. Теперь уж не узнать, ломали ли они себе голову над тем, где же именно в их обозримо ясном городке таятся «подземелья и ходы», благодаря которым коммунисты «повсеместно» ухитряются сбежать от полицейских облав, сиречь от правосудия. Ну а против новых радиопозывных возразить было вовсе нечего, ведь эту песню — «Честность и верность вовеки храни» — Нелли одной из первых выучила с начала и до конца без ошибок, а яркие, весомые слова («Злодею — препоны везде и во всем…») лишь еще глубже запечатлели в ее душе издавна усвоенную, прочную взаимосвязь между добрым делом и добрым самочувствием: и точно по зеленым муравам пройдешь ты жизненной стезею. Немеркнущий образ.
В НСДАП — 1,5 миллиона членов. Концлагерь Дахау, о создании которого 21 марта 1933 года официально извещает «Генераль-анцайгер», рассчитан лишь на пять тысяч узников. Пять тысяч отлынивающих от работы, социально опасных и политически неблагонадежных элементов. Лица, которые впоследствии ссылались на то, что они-де знать не знали о создании концлагерей, тотально забыли, что об их создании сообщалось в газетах. (Шальное подозрение: они вправду тотально забыли. Тотальная война. Тотальная потеря памяти.)
Шарлотта и Бруно Йордан вполне могли как-нибудь воскресным утром, слушая трансляцию концерта для гамбургских докеров и прихлебывая натуральный кофе, обменяться мнениями по поводу такого рода заметок, но этот их разговор останется за рамками нашего описания, ибо фантазия тут не властна. Описан будет — в свое время — взгляд заключенного у шверинского костра в Мекленбурге в мае сорок пятого года. Взгляд сквозь сильные очки с погнутыми никелированными дужками. Стриженая голова, полосатая круглая шапочка. Человек, которого Шарлотта щедро накормила гороховым супом, а потом сказала ему: Коммунист? Так ведь за одно за это в лагерь, поди, не сажали! И фраза, какой он ответил: Где вы все только жили.
Это не был вопрос. На вопрос у того человека недостало сил. В те дни — причем не в одном лишь мекленбургском краю — из-за явной нехватки сил, и доверия, и понимания кой-какие возможности немецкой грамматики, видимо, на время вышли из строя. Вопросительные, восклицательные, повествовательные предложения было уже нельзя или пока нельзя употреблять. Некоторые, в том числе Нелли, впали в молчание. Некоторые, сокрушенно мотая головой, тихо бормотали себе под нос. Где вы жили. Что вы делали. Что теперь будет… И прочее в таком же духе.
Бруно Йордан — еще через полтора года, до неузнаваемости изменившийся, со стриженой головой, он вернется из советского плена — сидит у чужого стола в чужой кухне, жадно хлебает чужой суп и, мотая головой, твердит: Что они с нами сделали.
(Ленка говорит, что она, мол, таких фраз не понимает. В устах людей, которые при всем этом присутствовали. Она не приемлет — пока не приемлет — никаких объяснений, слушать не желает, как это можно — присутствовать, а все-таки не участвовать, ей неведома жуткая тайна человека нашего столетия. Она покуда приравнивает объяснение к оправданию и отвергает его. Говорит, что нужно быть последовательным, а в виду имеет: неумолимо-суровым. Тебе сие требование как нельзя более знакомо, и ты задаешься вопросом, когда же у тебя самой мало-помалу пошел на убыль этот безапелляционный максимализм. Иными словами, наступила «зрелость».)
На исходе лета тридцать — третьего года в лавку Бруно Йордана — ту, что во фрёлиховском доме, — является штандартенфюрер СА Руди Арндт. Первый рассказ об этом визите Нелли слышит в восемнадцать лет — Йорданы меж тем давным-давно распростились с Л., который носит теперь польское название, и фрёлиховский дом давным-давно снесли (однако же на его месте не выстроили пока новое бетонное здание, которое вы видели, катаясь на машине по городу), — когда ее отец во время долгой прогулки по южному склону Кюффхойзера решает потолковать со взрослой дочерью о том, каждого ли человека можно превратить в скота. Сам он склонен полагать, что да. Уж он-то в жизни насмотрелся. Две войны. Два плена. О Вердене даже и говорить не стоит. Хотя нет, стоит — только не в первую очередь. Французы в Марселе с их воплями «бош! бош!», швыряют камни в беззащитных пленных. А в последнем плену — свои же до полусмерти избили штудиенасессора Алекса Кунке из-за ломтя хлеба.
И вкупе со всем этим — Арндт. Тот еще субъект. Скотина. Монстр в коричневом мундире штандартенфюрера СА, в до блеска надраенных сапогах. Появляется на пороге — смирный, мухи не обидит. Так, заглянул мимоходом, чтоб спросить у торговца Бруно Йордана, не был ли он очевидцем «драк между политическими противниками», каковые недавно имели место на Кюстринерштрассе и даже достигли страниц «Генераль-анцайгера». Ответ краток: нет. Ибо означенные события, в ходе которых был произведен один выстрел, случились, как известно, поздним вечером, то есть в такой час, когда он, Бруно Йордан, давным-давно спал сном праведника у себя на Зонненплац. Так-с. А откуда он тогда знает про выстрел? Выстрел? Да в газете же писали, разве нет? Ну? — удивился штандартенфюрер. Может, искренне, но скорей всего смухлевал. Про выстрел в газете действительно писали. С нынешней точки зрения просто не верится, а вот ведь писали, равно как и об открытии первого концлагеря; и речь, с которой штандартенфюрер Арндт вскоре выступил в ресторане «Вертоград», тоже была напечатана, и объявление, которое он незадолго перед тем, во время бойкота еврейских фирм, велел опубликовать, разумеется не за свой счет:
«Внимание — магазины фирмы ХАФА! Запрет на покупки в магазинах ХАФА остается в силе, ибо, по достоверным сведениям, здесь налицо еврейские спекуляции. Командир 48-го полка СА. Руди Арндт, штандартенфюрер».
Чудовищная добросовестность.
Бруно Йордан знал, кто к нему пожаловал. И отлично понимал: этот человек взял меня на заметку. До Руди Арндта дошел прискорбный слушок, что жены кой-каких коммунистов якобы пользуются у Йордана неограниченным кредитом. Вот что для начала услыхал Бруно Йордан. Так ведь, господин штандартенфюрер, в кредит-то все берут, особенно, само собой, безработные. Но чтоб неограниченно? Кому из коммерсантов такое по карману? И почем ему знать, к каким партиям принадлежат его покупатели? Правда, кредитная книга, как назло, куда-то запропастилась.
Штандартенфюрер не настаивал, можно обойтись и без кредитной книги. Он на днях ненароком заглянул в списки, которые по чистой случайности оказались у него в руках после ликвидации местных отделений компартии. Между прочим, помнит ли фольксгеноссе[1] Йордан, какую сумму он за последние годы пожертвовал так называемой Красной помощи? Нет? В таком случае он, Арндт, готов напомнить, с точностью до последнего гроша. Нас не проведешь.
Стула в лавке у Бруно Йордана не было. Сесть некуда, хоть ноги и подкашиваются. Волей-неволей стой и — точь-в-точь как загипнотизированный кролик, скажу я тебе, — неотрывно гляди в острые зрачки за стеклами пенсне. И вообще, будь доволен, что после должной паузы прозвучало некое предложение. Ну, ладушки. Незачем так уж сразу звонить во все колокола. Штандартенфюрер иной раз тоже способен забыть, цифры, списки, да что угодно. На определенных условиях. Полмешка муки, полмешка сахару для окружного слета СА, через воскресенье в Фитце. Дешево и сердито и вполне в духе времени. И отнюдь не означает, что он с омерзением отринет пачку-другую сигарет в придачу. А еще фольксгеноссе Йордану надлежит впредь несколько тщательнее следить, чтобы германское приветствие исполнялось в его лавке с неукоснительной точностью.
Тоже, кстати говоря, не вопрос.
Вот, друг любезный, какие были субъекты!
Так высказался Бруно Йордан, через четырнадцать лет после самоличного появления этой скотины, этого монстра в его лавке и в его жизни. Единственный слушатель — его, слава богу, взрослая дочь Нелли, которая в детстве только и слыхала что германское приветствие и всего лишь два года назад с трудом приучила себя говорить «здравствуйте» и «до свидания». «Чтоб привет германским был, всегда «хайль Гитлер» говорим». Ее раздражало убожество стихотворной формы, а не содержание. Возможно, она, знавшая толк в стихах-посвящениях, даже пробовала подобрать более удачную рифму. Отцу она этого не рассказала. Она предпочитает не распространяться на тему о том, каждого ли человека можно превратить в скота. Достаточно только как следует его помучить. Дело в том, что страх… страх, видишь ли, он…
Нелли, пожалуй, стала несколько заносчива. Несколько замкнута. Пожалуй, многовато размышляет, бог весть о чем. Вероятно, Шарлотта Йордан — она знала, в каком ящике дочь хранит свой дневник, — была информирована лучше. Однако она едва ли обсуждала с мужем то, что вычитала в Неллиных записках.
Слова «концентрационный лагерь», или в просторечии «концлагерь», Нелли услыхала в семь лет, но впервые ли — теперь не выяснишь. Муж их покупательницы госпожи Гутшмитт, выйдя из такого вот лагеря, ни с кем слова не говорил. Почему? Небось подписку дать пришлось. (Так считал хайнерсдорфский дед.) Какую еще подписку? Ах, деточка…
Почем я знаю.
Тоже не вопрос. Вопросы были недопустимы. Но прежде чем взяться за предысторию несостоявшихся, пресеченных вопросов — затея бесперспективная и рискованная, — ты в конце концов завершишь ту, начатую сцену, пусть даже через не хочу. Родители так и стоят у Неллиной кроватки, намереваясь приобщить дочку к некоему радостному событию. Нелли смотрит прямо в их лица, а лица эти, повторяю, «сияют».
При других обстоятельствах отец никак не вошел бы в детскую в синей фуражке, он надел ее специально для Нелли. В принципе она почти такая же, как форменная фуражка его гребного клуба «Скорая команда», только крепится под подбородком кожаным ремешком. Что отец и демонстрирует. (В «Генераль-анцайгере» можно прочесть, когда именно все городские спортивные общества влились в соответствующие организации НСДАП. Смертельный удар немецкому пристрастию ко всяческим обществам!)
Покуда ничего особенного. Но кто это радостно сообщил Нелли: Видишь, теперь и твой отец решился. Или: Вот видишь, мы тоже от других не отстали.
Так вот, если допустить, что здесь перед, нами не роковая ошибка памяти, то сия фуражечная демонстрация и брызжущая через край — на Нелли — родительская радость слагались, по-видимому, из следующих компонентов: облегчения (неизбежный шаг сделан, причем помимо твоей воли), чистой совести (отказ от членства в этой сравнительно безобидной организации — «Морских штурмовых отрядах» — был чреват последствиями. Какими? Слишком уж лобовой вопрос), блаженной гармонии (не всякому дано быть отщепенцем, и, когда пришлось выбирать между смутно-неприятным ощущением под ложечкой и несущимся из репродуктора ревом многих тысяч глоток, Бруно Йордан, как человек общительный, проголосовал в пользу этих тысяч и против себя самого).
Нелли же познает таким манером сложное чувство благодарности — вроде того, что охватывает ее вечерами, когда мать напевает над ее кроваткой колыбельную — про добрую ночь, укрытую розами, усыпанную гвоздочками. О всамделишных ли гвоздочках там речь, лучше не спрашивать.
Выходит, одно и то же чувство — благодарность — можно испытывать по совершенно разным поводам. Запоздалое осознание внутренней экономности чувств.
А теперь насчет вышеупомянутого отчета о собрании; 2 июня 1933 года его тиснул в «Генераль-анцайгере» местный репортер, который подписывался инициалами А. Б. Так вот, накануне штандартенфюрер Руди Арндт публично заявил, что страховой служащий Бенно Вайскирх скончался не от увечий, нанесенных ему арндтовскими молодчиками, а от сердечной недостаточности. Подумаешь, поколотили немного, от этого еще никто не умирал (дословная цитата). Этот Вайскирх, не пожелавший расторгнуть свою кровосмесительную связь с еврейкой, пытался удрать от народного гнева в направлении Мещанских Лугов, не щадя своего, как всем известно, слабого сердца. Национал-социалистская совесть штандартенфюрера более чем чиста.
Нелли выучилась читать в 1935 году, а газетами начала интересоваться самое раннее года с тридцать девятого — сорокового. В прошлом, 1971 году в прохладном научном зале Берлинской государственной библиотеки тебе впервые попались на глаза объявления вроде нижеследующих. Мы особо подчеркиваем этот факт, прежде чем привести здесь тексты, которые кажутся прямо-таки невероятными.
Лозунг «Общественная польза превыше всего» уже вполне популярен, и тут 1 апреля 1933 года начинается бойкот еврейских фирм и частных практик. В Л. — ныне польском городе Г. — бойкоту подвергаются девять врачей (один ветеринар) и девять адвокатов, а также значительное, но точно не названное число коммерсантов. У их дверей несут караул усиленные посты штурмовиков, не пускающие клиентов и покупателей в приемные и магазины (хотя владельцы в те дни уже добровольно их закрывают), а прочие граждане Неллиного родного городка сидят тем временем у себя дома за кухонными, обеденными, письменными столами и сочиняют объявления, которые завтра же понесут в «Генераль-анцайгер».
Они извещают друг друга, что и сами они, и их отцы коренные пруссаки и членами Совета солдатских депутатов никогда не состояли. Иоганнес Матес, Фридрихштрассе. Они объявляют свой текстильный магазин чисто христианским предприятием. Объединяются в общество христиан-обувщиков:
«Разъяснение! Дом обуви Конрада Такка, хотя и пользуется розовой с изнанки фирменной бумагой, не есть, однако же, христианское предприятие. Лишь крупные богачи появляются на улицах с
Один из учителей танцев — их в городе два — официально уведомляет другого, что он закаленный в боях военный летчик, представитель исконно германского и наипервейшего семейства учителей танцев. Сам он — отставной обер-лейтенант 54-го полка полевой артиллерии.
Крайсляйтер НСДАП лично информирует:
«Бойкот, который штурмовые отряды СА объявили в субботу г-ну адвокату и нотариусу д-ру Курту Майеру, проживающему в Л. По адресу Фридебергерштрассе, 2, вызван ошибкой и снят».
Мелкие происшествия: еврей Ландсхайм подал жалобу на 48-й полк СА. — 28 апреля 1933 года: создана Тайная государственная полиция (гестапо). — Бомбы над Л.: маневры авиационной эскадрильи СА.
Открой окно, пришла весна, садись в машину, даль ясна!
Когда библиотекарша подходит к твоему столу, чтоб одолжить тебе карандаш, ты быстро прикрываешь объявления чистым листком бумаги. Ее удивляет, что тебе жарко, — в этих толстенных стенах сама она даже летом не расстается с вязаной кофтой. Однажды ты не выдерживаешь, вскакиваешь, сдаешь газетную подшивку на хранение, долго бродишь по улицам — Унтер-ден-Линден, Фридрихштрассе, Ораниенбургер-Тор, — заглядываешь в лица прохожих, но впустую. Остается одно: наблюдать изменения собственного лица.
Теперь несколько предварительных замечаний на тему «легковерие».
Фюрера Нелли так ни разу и не видела. Однажды — она еще и в школе не училась — магазин на Зонненплац с утра был на замке. Фюрер пожелал посетить Новую марку. Весь город сбежался на Фридрихштрассе, под огромные липы возле конечной остановки трамвая, который, понятное дело, поставили на прикол, ибо фюрер куда важнее, чем какой-то там трамвай. Было бы немаловажно выяснить, откуда пятилетняя Нелли не просто знала, но нутром чуяла, что такое фюрер. Фюрер — это когда замирает под ложечкой, и в горле стоит сладкий комок, и нужно откашляться, чтобы вместе со всеми громко выкликать его, фюрера, имя, как того настоятельно требовал громкоговоритель патрульной машины. Тот самый, который сообщал, в какой населенный пункт прибыл автомобиль фюрера и какой бурей восторга встретило его ликующее население. Фюрер продвигался вперед до крайности медленно — горожане покупали в угловой пивнушке пиво и лимонад, кричали, пели, выполняли указания полицейских и штурмовиков из оцепления. И терпеливо ждали. Нелли не поняла и не запомнила, о чем говорили в толпе, но впитала в себя мелодию могучего хора, который черпал мощь из великого множества отдельных криков, властно стремясь наконец-то излиться в одном чудовищном вопле. Она, конечно, и побаивалась, и одновременно жаждала услыхать этот вопль, в котором прозвучит и ее голос. Желала изведать, каково это — кричать при виде фюрера и ощущать себя частицей единой массы.
В конечном итоге он не приехал, потому что другие соотечественники в других городах и селах слишком уж ликовали, встречая его. Обидно было до слез, и все-таки не зря они целое утро торчали на улице. Насколько же лучше и приятней было вместе со всеми в волнении стоять на улице, чем в одиночестве развешивать за прилавком муку да сахар или трясти над геранями все ту же пыльную тряпку. Они не чувствовали себя обманутыми, когда расходились по домам и шагали через не застроенный тогда пустырь, где нынче высятся новые жилые кварталы и польские хозяйки перекликаются с балконов — о чем, понимает, к сожалению, лишь тот, кто владеет польским.
Ты вот не владеешь, а поэтому не узнаешь, для чего предназначено новенькое здание из бетона и стекла, возведенное на Кюстринерштрассе на месте фрёлиховского дома. Насчет долговременной и кратковременной памяти речь у нас пока не заходила. Ты по сей день отлично помнишь, как выглядел разрушенный двадцать семь лет назад фрёлиховский дом. И сконфузишься, если понадобится описать новую бетонную постройку, которую ты осмотрела совсем недавно и во всех подробностях.
Как действует память? Наши знания — неполные и противоречивые — утверждают, что основной механизм работает по схеме «сбор — хранение — вызов». Далее, первый, слабый, легко стираемый след фиксируется якобы в биоэлектрических процессах, протекающих между клетками, тогда как само хранение, перевод в долговременную память, является, скорей всего, прерогативой химии: молекулы памяти, упрятанные в сокровищницу…
Кстати, по новейшим данным, этот процесс совершается ночью. Во сне.
БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ
Мои родители, они люди сознательные, ей-богу, но детей воспитывали — просто ужас! Сестры вкалывали, а братья пальцем не шевелили. После смерти моего старшего брата родители вконец избаловали оставшегося мальчишку. Он теперь упрямый как осел, и псих к тому же, хотя в принципе он парень ничего, ей-богу! А на моей младшей сестре можно воду возить, Сабина сделай то, Сабина сделай это, и делает без возражений. Старшая сестра, та по любому пустяку в раж входит. Если она день не ругается, то просто заболевает. А у старшего брата, который умер, у него в одно ухо влетало, в другое вылетало. Мог целыми днями не разговаривать с родителями, он вообще был себе на уме, и, знаешь, родители никогда не приставали к нему.
А я, черт его знает… даже и не знаю, что сказать. Понимаешь, у меня дома как-то никогда не было своей точки зрения. Как и Сабина, я все без разговоров выполняла, никогда не заводилась, крутилась как белка в колесе. Я все еще живу с родителями. Одно я знаю точно: если бы я в семнадцать ушла из дома, то стала бы просто другим человеком. Я же всегда была пай-девочкой, и в школе, и вообще. Чтобы я что-то выкинула, да ни в жизнь! Вечно корпела над уроками, да и все остальное делала, ей-богу! Ну вот, представь себе, сразу после школы домой, там за уборку, никуда не ходила, на танцы только с семнадцати лет, и то в девять была уже дома, ни фига себе, а? Просто цирк. Завал начался, когда выяснилось, что у меня будет ребенок. Тут мои родители чуть не рехнулись. Первым, кому я призналась, что у меня будет ребенок, был мой старший брат. С ним я всегда всем делилась, он меня потрясающе понимал. Когда мы с ним гуляли, все думали, что он мой приятель. Я уже зарабатывала деньги, а он еще учился. Я очень баловала и очень уважала его. Потому-то мне тяжелее всех было, когда он умер. Я жутко испугалась, когда увидела его, — на нем лица не было, а губы и ногти совсем синие, ужас. Он зашел ко мне на кухню, хотел попить, слышь? Он уже оправился после воспаления легких, и вдруг началось это. Через час все кончилось. Я еще успела вызвать врача, он пытался что-то сделать, эмболия легких, и все. Родители были на работе. Как-то мне это до сих пор еще дико, я не могу говорить о своем старшем брате как о человеке, который умер. Мне все время кажется, что он просто служит в армии. Я вижу его во сне, он стоит передо мной, и я его спрашиваю: «Где ж ты так долго пропадал?» На могиле я была всего два раза, не могу, такая тоска берет, кажется, будто произошло самое страшное, что вообще бывает.
С тех пор как нет моего старшего брата, я стала самостоятельней. Раньше я чуть что всегда с ним советовалась. И вдруг мне пришлось жить своим умом. Отец мой тоже уже не самый большой авторитет, с тех пор как Ральф живет с нами. Он играет с отцом в шахматы и выигрывает, так что отцов абсолютизм сильно пошатнулся. Отец ужасно веселый, с удовольствием пропускает рюмочку, и тогда из него можно веревки вить, ей-богу. Его никто никогда не обижает, и он всем доверяет. Характером я очень на него похожа. Но с другой стороны, если надо, он гнет свою линию будь здоров. Раньше я считала потрясающим то, что он всегда все знал. А как он к моей матери относится! Сила! Мать часто болеет, и он решил построить ей дачу! Плюнул на машину и отгрохал дачу! И все-таки хозяин в доме он. Во-первых, он в духовном отношении выше матери, а во-вторых, оказалось, что мать ни черта не смыслит в том, как обходиться с деньгами в хозяйстве. Ну, а от этого пошло и все остальное. Мне кажется, дело еще в том, что мать из семьи железнодорожников, и они были в стороне от политики. Когда отец на ней женился, она была совсем девчонкой. Отец родом из зенфтенбергской местности, слышь, рабочий парень, шахтер. У дедушки, у того был железный характер: «Вот что я скажу, сын, не лезь в это, в нацистскую партию и во все остальное, я просто-напросто запрещаю тебе это!» В конце концов отца все-таки призвали, но он вернулся и начал работать в совете округа.
Все эти годы мать сидела дома. С отцом они вечно были на ножах. Только после того, как младший брат родился, она начала подрабатывать в яслях. Тут она просекла, какие проблемы у других женщин, и вдруг все эти домашние дрязги просто перестали ее трогать. Потом она перешла на завод, на полный рабочий день. Слушай, и тут мы просто диву давались, мать начала выходить в люди! Она даже вступила в партию, и это было ее собственным решением, ей-богу! Есть проблемы, с которыми она еще плохо справляется, ну, например, с партучебой. У нее ведь практически нет никакого образования, и в этом отношении я очень ценю то, что она так здорово продвинулась, ну кто она была — маленькая домашняя хозяйка, слышь, всегда в тени моего большого отца. И вдруг она выступает против него! Правда, иногда она бывает сварливой, тогда я ее просто терпеть не могу. Ну вот она, к примеру, поднимает хай, что у нее, дескать, слишком много забот с дачей. И ведь не понимает, насколько хорошо ей там. Это у нее в последнее время такие странные заскоки случаются. Ничего не имею против ее положительного развития, но ведь она теперь вбила себе в голову, что уж коли ее так закрутило, то и шмотки она должна покупать в эксквизите[2], меня это бесит. Она вдруг потеряла всякую меру, нет уж, я бы не хотела жить так, как моя мать. Хотя раньше у меня тоже были мещанские замашки, ей-богу! Я, например, страшно хотела выйти замуж, ну, и чтоб все было как у людей. Для Ральфа это стало тогда последней каплей. Сейчас мы хотим сколотить молодежный коллектив, знаешь, такую большую семью. Идея пришла нам в голову одновременно: Ральфу и мне, Тому и Эрни. Мы хотим жить вместе, потому что вообще с удовольствием проводим вместе время, а, как тебе это? Недавно мы посмотрели западный фильм о такой большой семье. У них, правда, ничего не вышло, но в наших условиях дело должно пойти лучше, я так думаю. Понимаешь, жить так, как живут другие семьи, вечно таращиться в телек, все время одно и то же, всю дорогу вдвоем, а как захочешь пообщаться с кем-нибудь, нужно бросать детей одних или жена должна торчать дома, нет уж! На первых порах я думала: только бы вместе с Ральфом, чтобы не потерять его. Потому что моя любовь к нему была сильнее, чем его ко мне. Со временем все сравнялось. Теперь я хочу попробовать, как оно в такой большой семье. Мы все работаем посменно, поэтому всегда кто-нибудь сможет оставаться дома с детьми. Потом, когда я разделаюсь с учебой, я, пожалуй, усыновлю ребенка. Все ведь из-за фигуры, понимаешь? Ральф говорит: «Представляю, как ты будешь выглядеть, если родишь еще одного!» Он зациклился на хорошей фигуре, а моя действительно не очень. Честно говоря, я на этом комплексую, особенно в отношениях с мужчинами. Я б, может, и рискнула попробовать, но тут же думаю про себя: нет уж, ведь для мужчины это не ахти какое удовольствие.
Эрни пока скептически относится к большой семье. Она совсем из другого теста сделана. Мать семейства и верная жена. Но, надо сказать, она в последнее время потрясающе изменилась. Слушай, с Эрни и Томом все так интересно! Том — мужчина как из книжки, ей-богу! Но он умеет готовить и с детьми возится, когда Эрни на работе, и, знаешь, у него получается не хуже, чем у женщины. Глядя на него, никогда не скажешь, что он способен на такое. Ну, а Эрни раньше была парикмахершей. Тому это так осточертело, он просто не мог уже слушать всю эту салонную околесицу. Как-то он ее сцапал, посадил перед телеком и сказал: «Так, а теперь хватит западных роликов, посмотришь для разнообразия «Новости дня». Пришлось ей смотреть, ни фига себе, а? На следующий вечер то же самое. Он не давал ей спуску до тех пор, пока она сама не заинтересовалась. «Слушай, подруга, — сказал он ей, — неужели ты не понимаешь, речь ведь идет не о хобби, а о жизненной позиции». Он хотел равноправного партнера и получил его. У них все было почти как у нас, ей-богу! В один прекрасный день что делает Эрни? Начинает крыть последними словами свой частный парикмахерский салон, этого мелкого предпринимателя, эксплуататор и так далее, а потом вообще уходит от него. Теперь ей не нужно мыть чужие грязные головы и кланяться за каждую марку. Плюнула она на свой шикарный халатик, теперь у нее грязные ногти и три дерьмовых смены, но она приобретает квалификацию, и, главное, ей нравится быть среди людей, которые умеют не только лясы точить. Сейчас ее волнует, сможет ли она получить назад свои деньги, те, что они уже вложили в дом, если наша большая семья распадется. Меня бы такое вообще не заботило. Вот еще! Да я ведь опять заработаю деньги, будь они неладны, я что, разорюсь? Ну, а все остальное, в конце концов, нужно попробовать. У Тома с Эрни был уже полный разлад, и только наш проект помог им опять найти общий язык. Но Эрни никак не хочет понять этого, она все трясется, что что-нибудь изменится. А ведь здорово было бы, если бы кое-что изменилось, а?
Когда мы более-менее устроимся, мы хотим сделать пристройку и открыть что-то вроде молодежного клуба, где можно заниматься музыкой и танцевать. Ральф хочет научиться играть на гитаре, я играю на аккордеоне, тогда в ансамбле я еще и пела, да и другие присоединятся со своими инструментами, класс! Мне нужно, чтобы вокруг были люди. У меня такая тоска по друзьям, и не только в ГДР, ей-богу. Я недавно была в Ленинграде — ездила на неделю от нашего предприятия, там я поняла, чего мне не хватает. В будни все идет своим чередом, но подстраиваться под это вовсе не обязательно. Когда я раньше западала на кого-то, я думала, боже упаси, только не делай этого, а то все вокруг начнут шпильки отпускать. Мне ужасно нравится общаться с иностранцами. Мы спорили в Ленинграде о свободе. Считаем ли мы себя свободными, спрашивал меня один голландец. «Ну ясное дело, — отвечаю я, — мы свободны». — «Но вы же не можете поехать, куда хотите». — «Нет, — говорю, — но, значит, мы по-другому понимаем свободу, сейчас я тебе объясню. Я свободна от эксплуатации, у меня есть право на работу, зарплата у меня такая же, как у мужчины, а скоро я получу квартиру, хотя, конечно, не все так гладко, но ведь и у вас тоже не все гладко, а?» Тут он спросил, счастлива ли я. «Да, счастлива». — «А не слишком ли мало денег ты зарабатываешь?» — «Нет, мне нравится, как я живу».
С голландцем, ей-богу, было шикарно, он так втрескался в меня. Но стоило мне опять оказаться рядом с Ральфом, как я тут же забыла голландца. В общем-то, у меня ведь нет потребности спать с другими мужчинами. Мне приятно флиртовать, немножко целоваться, ну и все. По-настоящему хорошо в постели только с Ральфом. Мы за эти годы так привыкли друг к другу, знаешь, у нас все отлично. Ральф мог бы три раза в день, у него энергии хоть отбавляй. Слушай, мне просто интересно, насколько его хватит. Боюсь, что он слишком тратится. Но когда я смотрю на его отца… Тот, от которого у меня ребенок, был музыкантом в нашем ансамбле. Но любовью там и не пахло, сплошная глупость. Он меня как-то домой к себе пригласил, когда я опоздала на последний поезд, «ну ладно, давай сварим кофейку». И милая глупая Уте клюет на эту удочку. С ума сойти! Залетела я в первый же раз, как с ним переспала. Никто мне не верит. Мне показалось все ужасно отвратным. Ох, как он старался, уговаривал меня, а без шнапса вообще бы черта с два что вышло. Я этого типа с тех пор видеть не могла, просто возненавидела его. О ребенке я ему ничего не сказала, может, просто не думала, что так получится. Брат меня тогда просветил: «Значит, Уте, заруби себе на носу, в такие-то и такие-то дни ты можешь залететь». В школе нам все по-научному объясняли, ну, в общем, с точки зрения марксизма-ленинизма, какую ответственность мы несем. А как все происходит на практике, об этом ни гугу. В восемнадцать лет еще такая дуреха, представляешь? Если бы тогда уже существовали противозачаточные таблетки или разрешали аборты, Йенса бы точно не было. Слушай, отношение к нему было такое странное. Господи, да неужели это мой ребенок, ну и дела! Только когда он начал говорить «мама» и «машина», я почувствовала знаменитую материнскую любовь.
Еще до беременности я начала изучать экономику. Но тоска по дому меня просто доконала, а потом еще эти волнения из-за ребенка. Я же там никого не знала. Вдобавок мы, честно тебе скажу, не врубались, что мы вообще изучаем. Ну, закончили бы мы, положим, через четыре года. Получили бы дипломы, но, ей-богу, так и остались бы ни бум-бум. Я решила, все к черту — и домой! Потом начала работать на заводе. На двух заводах меня просто отшили. «Беременные не могут работать посменно, так что ничем вам помочь не можем». Меня жутко возмутило, что некоторые заводы так облегчают себе жизнь. Прямо тебе скажу, матери-одиночке несладко приходится. Четыре года назад я подала заявление на квартиру, потому что мать-одиночка с ребенком по закону считаются семьей и имеют право на соответствующую квартиру. И вот представь себе, многие супружеские пары позже меня подали заявления и уже получили квартиры, а все жду, вот ведь невезуха!
Значит, я родила Йенса, а через два месяца отдала его в круглосуточные ясли и начала работать посменно. Маленькие дети все больше в кроватках лежат и не очень-то понимают, что почем. Вот когда ему полтора года стукнуло, он уже ни в какую не хотел уезжать из дома, хотя в яслях к нему относились лучше не придумать. Ой, слушай, такой славный пацан. Ей-богу! Большие круглые голубые глаза, весь в меня. Три года он пробыл на пятидневке, потом я его забрала к себе. Единственный случай, когда я дома довела бой до конца. Мать поначалу взбеленилась: «Я вырастила достаточно детей, теперь я должна еще и с ним нянчиться, когда у тебя ночная смена?» Мне же не делали скидок, я работала и в ночную, а с завода уходить не хотела.
Теперь я вдобавок ко всему еще и в техникуме учусь. Мне дают один учебный день в месяц, плюс день для работ по дому[3], и еще меня отпускают раз в неделю, когда я хожу на занятия. Знаешь, мне нужно это: кое-чему поучиться и доказать самой себе, что я не лыком шита. Стоит кому-то меня похвалить, меня тогда будто подменяют, я начинаю работать в тыщу раз лучше, и сил сразу намного больше. У меня столько обязанностей, просто вагон и маленькая тележка, иногда прямо голова кругом идет, но то, что другим все трын-трава, меня бесит и подстегивает. И тут мы, слышь, добрались до потрясающей проблемы: представь, мы от завода отправляем людей учиться, людей, о которых мы знаем, что им общественная работа до лампочки, они только в профессии хороши, да и то в лучшем случае, а ведь потом, ты ж понимаешь, они становятся государственными руководителями. Выходит, что мы сами рубим сук, на котором сидим. Черт-те что! Чего мы ждем от этих людей? Они ведь не могут завести других. Просто замкнутый круг. Я поставила перед собой цель: так воспитать людей в своем коллективе, чтобы они точно знали, зачем они работают, и душой болели за все. Ральф с Томом тоже добиваются этого. Если интересуешься своей работой так, что хочешь изменить что-то к лучшему, тогда и не ждешь этих перекуров. Меня бесит, когда я вижу, что люди на работе спят и просыпаются только в перерывах. Просто свинство! Иногда, правда, ничего не поделаешь, ну, скажем, какой с людей спрос, если вдруг материал не поступил или когда производство хромает, вот что самое грустное. Временами мне кажется, что все мои старания коту под хвост. В нашем коллективе есть твердые орешки. Они недурно устроились. Социализму ура, делают все как положено, нате посмотрите, какие мы хорошие! Но, по сути дела, думают они реакционно, ей-богу. Их нужно опровергать по-научному, и главное: никогда не признавать, что что-то плохо. Попадаются среди них, конечно, и такие, с которыми можно по-человечески поговорить, только времени на это уходит больше. Я против компромиссов, во всяком случае на работе. С Ральфом по-другому, тут приходится во многом идти на уступки.
Ральфа я все-таки считаю малость чудаковатым. Хотя многое он очень правильно оценивает, и потом, у него потрясающее общее образование. Благодаря ему я приобрела наконец-то ясную позицию, настоящую обоснованную позицию, слышь? Человеку нужно это, Ральф — он просто молоток, всегда на шаг впереди всех. На заводе он был первым, кто пытался врубиться в проблемы производства, он же был первым, кто критиковал руководство, единственный из всех. Сила! Идеи у него потрясающие. Такое захватывает, а? Вот он говорит, к примеру: «Ну хорошо, я с удовольствием командую, но я вижу, что тебе нравится плясать под чужую дудку, а это не нравится мне, Уте». Или он говорит: «Как только ты поймешь, что замужество величайшая чушь, я женюсь на тебе, Уте». В других вещах он страшно безалаберный. Вот вешает он гардину, все тяп-ляп. Упадет она в следующую минуту или нет, ему глубоко наплевать, прямо беда! Главное, что поначалу эта штуковина висит. Вот что мне совершенно не нравится. Все у него как-то временно. Его не волнует, какие на нем шмотки, может и в старье ходить. Главное, что-то надето. Но стоит кому-то заботу о нем проявить и намекнуть: «Пора бы уж новый пуловер купить, Ральф», — он сделает это. Правда, и тут у него есть талант выбирать моменты, когда мы на мели. О деньгах мы не говорим. Они просто должны быть. Вот какой он! Хотя категоричность Ральфа во многих вещах довольно хорошо прикрывает его ранимость, ей-богу. Бывает, что он ревет как малое дитя. Может, мужчины такие же ранимые, как женщины, черт его знает, никогда не задумывалась над этим. Я всегда мечтала о мужчине, которого могла бы обожать. Ральф сразу заявил, он не хочет быть этаким суровым типом с железным характером, ему просто противно, потому что это неестественно и нечестно, точно так же, как и подчиненность женщин. Но тогда я этого не поняла. А потом, он меня ко всем так ревновал, что просто уже невмоготу было. Я тогда еще в ансамбле играла, а он хотел запретить мне это, потому что все мужчины пялились на меня. Когда я с кем-то здоровалась в кафе: «Что, и с этим у тебя что-то было?» Он даже тогда лез в бутылку, когда, я с кем-нибудь просто целовалась на танцплощадке. «Со всеми, кого я знаю, можешь целоваться, — говорил он, — но с теми, кого не знаю, не смей». Иногда, когда я его брала с собой, он мог целый вечер крутить носом. Ну просто обидно становилось, ей-богу! Я сразу начинаю реветь, когда он мне сцену устраивает. Потом он, конечно, осознает, что был не прав, но факт остается, что он из-за всякой ерунды… Ну вот, я сказала: «Лучше всего, если мы разбежимся, все равно ведь ничего не получается». Как он тут разревелся, и в тот момент он показался мне беспомощным, как дитя. Я ушла. У него за это время появилась другая, и у меня тоже были другие. И все равно я ужасно психовала, когда видела его с Кристой. Она так классно выглядела, я до сих пор еще на этом сдвинута. Раньше меня жуткая тоска брала, когда он рассказывал, что встретил Кристу, он становился сразу такой возбужденный. Меня совсем с ума свел: вечно Криста да Криста. И вечно ставил мне ее в пример, как будто я должна быть такой, как она. А теперь я просто говорю: «Ну и катись к своей Кристе!» Сейчас стало лучше, сейчас я — это я, а Криста, значит, какая-то другая.
Полгода, которые он жил с Кристой, я на полную катушку использовала, все получилось автоматически. В ансамбле, вот потеха, все вокруг меня увивались, «какая ты хорошая, Уте», «какая ты отличная, Уте». В школе я только и слышала: «Стеснительная девочка, всегда держится в тени». Ни фига себе, а? Во как они в моем характере просчитались. «Послушай, — сказала я себе, — когда-нибудь ты умрешь, и тебя уже никогда не будет, так почему бы не делать то, что тебе больше всего нравится, плевать, что скажут другие». Я как-то была знакома с одним арабом. Ужасно. Я все время пытаюсь бороться с этим, и Ральф тоже разубеждает меня. Араб гадал мне по руке. Прошлое, настоящее и будущее. И все совершенно точно предсказал, ей-богу! И то, что мой второй ребенок умрет. Так и вышло. Я не стала рожать ребенка, который был от Ральфа. Учеба, надежд на квартиру никаких, и Ральф, тоже хорош, все бубнил: «Слушай, Уте, мы еще столько детей нарожать можем». Мне и сегодня еще жалко. А если б девочка была! И все это предсказал мне так точно тот араб, и еще — что я умру в пятьдесят лет!
Два года прошло, пока мы стали так здорово понимать друг друга, как сейчас. Говорят, то, что разбито, никогда уже не склеишь. Но у нас все стало лучше. Так все утряслось, что один уже скучает по другому, стоит тому только отлучиться. Родители меня раньше вечно подначивали: «Ну что, Уте, пора бы и замуж, а?» И тут я натолкнулась на железное сопротивление Ральфа. Теперь я себе говорю: «Вот еще, с какой стати я должна заставлять его что-то делать, отношения-то наши от этого не станут лучше». Вот он, компромисс: я больше не стою упрямо на своем. Я переменилась, и он тоже. А печать в паспорте — да ну ее, это не самое важное в жизни. Ральф всегда говорит: «Женщины — они и не хотят равноправия». «Я хочу, можешь не сомневаться», — сказала я. Даже мой сын и тот уже накрывает на стол, чистит мои туфли, убирает в своей комнате без всяких разговоров. Тут у меня никаких проблем, ей-богу.
Только вот как быть с верностью, я не знаю. Ральф говорит, правда, что мужчины способны на верность, так же как и женщины, все остальное в них просто так воспитано, но с другой стороны, что такое верность? Ради бога, пусть у него будут другие бабы, главное, чтоб он остался. Он мне расскажет, и я пойму, стоит мне злиться или нет, слышь? Иногда я помираю со смеху: «Везет же тебе, вечно тебе попадаются безупречные женщины». Как-то он кадрился к одной шестнадцатилетней. Я прямо отпала — как петушок!. Купались они при лунном свете, ты ж понимаешь, а она верещала: «Ральфи, посмотри, какие звезды!» Интересно, что бы он сказал, если бы я такое выдала? Сейчас у нас тишь да гладь. В ансамбле я больше не играю, и без того хлопот полон рот. Играть на пианино мне родители запрещали, потому что раньше, видите ли, мещане на нем играли, поэтому мы сейчас не играем на пианино. Они ведь сами толком не знают, что хорошо.
Но, может, у нас у всех то так, то эдак, а? Мне тоже иногда нужен покой. Вот Ральф — он всегда в одном ритме, всегда одинаковый. Поэтому я и хочу большую семью, я надеюсь, найдутся люди, с которыми мы сможем поделить обязанности.
Мечты, ну, такой, как в сказке, у меня нет. Романтика вообще не по мне. Я, пожалуй, мечтаю о том, чтобы не умереть в пятьдесят лет. И еще я хочу познакомиться со многими людьми и чтобы все меня любили. Я хочу, чтобы все друзья собрались в кучу и мы провели бы вместе длинный отпуск. И чтобы было тепло и мы могли бы флиртовать, пить, веселиться. Но только до тех пор, пока бы мне наконец не хватило. А то вечно приходится закругляться в самый разгар. Проблем с людьми у меня нет. Знаешь, эта тоска по братству не по мне. Некоторые всегда ждут, что появится кто-то другой. Не знаю, есть люди, которые от своей интеллигентности уже не знают, чего они вообще хотят. Они только все ругают, у них это считается хорошим тоном. Так и раньше было. Вот, к примеру, писатели, они же никогда не могли справиться с собственной жизнью, один покончил с собой, другой отгородился от жизни, слышь? Они такие великие в том, что пишут, проблемы других людей расписывают будь здоров, а с собственными не могут справиться, ей-богу. Ясное дело, какие-то трудности всегда есть. Если бы человек всегда всем доволен был, ой, ну это ж тоска зеленая, правда? Я через огонь и воду прошла, я имею право говорить об этом. Нет, мне бы не хотелось жить в свое удовольствие. Я знаю людей, они мечтают о такой жизни, но потом, когда перед ними встает серьезная проблема, мир для них рушится. Временами у меня так много всего происходит, что я просто не знаю, как справлюсь. В техникуме нам столько задают, ужас, я сразу так волнуюсь, вот недавно две недели мучилась с одной курсовой работой, и ничего у меня не получалось. И вдруг пришла идея в голову, и я провернула все в один миг. Ну да, и знаешь, здорово получилось, ей-богу, сейчас-то уж все быльем поросло, опять малость продвинулись. Какой-то особой цели у меня нет, просто нужно двигаться вперед.
НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ, НУ И НЕ НАДО
Ты представляешь, моей прабабушке было почти сто, когда она умерла. 99 лет и 9 месяцев. И тут ей хватило. «Не хочу, — говорит, — дожить до ста, не то все опять начнется сначала». Она думала, что ей придется еще раз вернуться в детство. Мы только смеялись. Мой отец был обучен ткацкому делу, это у нас вообще семейная традиция. Знаешь, я родом из Фогтланда. У родителей отца была небольшая гостиница с пристроенным к ней кегельбаном, там-то они и установили ткацкие станки. А моя мама, их было семеро детей в семье, она стала мотальщицей, это ей больше всего нравилось. Потом они поженились, вскоре после войны. Папа начал работать в народной полиции, он и по сей день там. Во время войны папа был солдатом, маму призвали на трудовую повинность, она два года отрабатывала, ну, как это называется, «исполняла свой долг».
В пятьдесят шестом мы уехали в Э. Господи, в горах так романтично, лес вокруг и такой простор! Жили в маленьком поселке, всего несколько семей, и все работали в горной промышленности. Мы по-настоящему сплотились, такого потом уже никогда не было. Господи, чего мы только не устраивали детьми! Если договаривались встретиться в три, то железно приходили все. Кроме одной, но ее мы как следует отлупили, и ей пришлось подчиниться, а то как же? Один раз я чуть концы не отдала. Вокруг везде были водостоки, довольно глубокие, и с одного слетела половина плиты, которая его закрывала. Темновато уже было, а я на лыжах через него. Чувствую, проваливаюсь, ой мамочки! Повисла на одной лыже головой вниз. Вот если б я туда ухнулась!
Мама брала работу на дом, фартуки стегала, а куда деваться? Так и таскала свой товар на гору да с горы. Ты представляешь, другие в шахте зарабатывали иной раз до 2000 марок, а папа получал вначале 380. Не могу сказать, что у нас были особенные запросы. Господи, радовались каждой мелочи. Знаешь, папа, он очень добрый. Когда он выходил из себя, всякое ведь бывает то нам, моей сестре и мне, доставались пощечины носовым платком. Сестра на семь лет моложе меня. Никогда не испытывала желания заботиться еще и о ней. Ну, а папа, значит, сорвет на нас зло и успокоится, он ведь не хотел делать нам больно. Носовым платком, да-да. Но мы на всякий случай орали. А мама, она, как я, моментально заводится, ой, как она ругалась! Но потом все сразу же улаживалось. Я хочу сказать, мы с мамой, пожалуй, как двое взрослых, общались друг с другом, понимаешь? Мы с ней часто оставались одни и говорили обо всем. С моей Катрин то же самое, она тоже больше тянется к взрослым. Со сверстниками ей скучно. Она ведь практически выросла с моей сестрой.
Потом, школы в деревне не было, слишком мало ребятишек, мы ездили на школьном автобусе в город. И если уроки заканчивались раньше, мы останавливали водителей самосвалов. Здорово было, там в горах вообще прошло самое прекрасное время. Потом шахту закрыли и папу перевели в В. Ему приходилось долго ехать по лесу на мотоцикле. А снегу сколько было! Он прятал в одном месте лопату, потому что ему вечно приходилось разгребать снег. Потом и мы переехали к нему, начали строить кооператив в В. А мама переживала, господи, как же мы все это оплатим? А папа сказал: «Очень просто, в рассрочку». Так что у нас на первых порах была наглядная цель. Мама работала в три смены мотальщицей. Она всегда мечтала о собственной мотальной мастерской. «Ах, — говорила она, — всю ночь я опять работала, господи, как это прекрасно». Пока в конце концов не заболела.
Должна сказать, учителя в школе, как правило, меня любили. Я всегда высказывала свое мнение. И если учитель имеет голову на плечах, ему это нравится. Я имею в виду, что и другие ведь попадались, всегда же замечаешь, смыслит учитель кое-что или нет. Вот математичка, та не могла ответить на самое простое. «Не лезьте с вашими дурацкими вопросами, — вопила она, — не то я задам вам сейчас перцу!» Мы так смеялись! Я с удовольствием ходила в школу, ничего не могу сказать. Только в шестьдесят первом у меня прихватило печень, у нас это вообще семейное. Ой мамочки, тогда мне тяжело давалась учеба. Но наш классный руководитель, он был на высоте. В школе я вечно восторгалась нашим поселком в Э. И когда наш учитель получил машину, он заехал за мной и мы вместе поехали с ним туда, наверх. Хотя я уже давно закончила школу, мы всегда встречаемся с ним, если я бываю там.
А потом я научилась ткать. После восьмого я ушла, знаешь, у нас так повелось из-за текстильной промышленности. Я хотела закончить десять классов и потом работать служащей в бюро, но они сказали, что я зря надеюсь, учебное место я все равно не получу. Вот, потом я два года училась в профессиональной школе, предприятие было полугосударственное, знаешь, там работали в основном пожилые люди, они всегда так радуются, когда к ним молодежь приходит. Действительно здорово было, такое разнообразие, работа и учеба, в самом деле. А потом у меня появился друг, ты представляешь, в мои-то пятнадцать-шестнадцать. Я с ним на танцах познакомилась. Мать была умнее меня, она сразу заявила: «Кристль, скажу тебе только одно: красота проходит, а глупость остается навсегда с тобою». Ну да, мы ведь все знаем лучше. Через год мы обручились, а пожениться мы не могли, мне еще не было восемнадцати. Потом его забрали в армию, там он совсем разучился думать, ой мамочки. С того самого дня, как родилась Катрин, просто цирк начался. Его родители решили: теперь-то она от нас никуда не денется, раз у нее ребенок от Манфреда. А я, уж такая я была, везла на себе все ихнее хозяйство. Они жили в двух километрах от нас, в нашей же местности, только пониже; и когда я приходила в конце недели, у них все еще стояла грязная посуда со среды, ты представляешь? Я хочу сказать, ведь я не лентяйка, лишний раз не присяду, но они на мне просто ездили. Мать была чуточку истеричная и холодная, она могла бы спокойно по трупам ходить. Ее первый муж погиб в войну, от него у нее было две дочери, те для нее как будто и не существовали. Манфредль был от второго брака, он был ее любимчиком, его ограждали от всякой работы, а собственного мнения он вообще не имел. Хоть бы раз она сказала: «Я приду к вам в воскресенье», — господи, ведь всего-то было подняться на горку да спуститься с нее, как же, Кристль всегда должна была таскаться к ним с внучкой, чтобы они могли взглянуть на нее.
Поделиться книгой: