У Дона Великого

— Ордынцы, — тихо ответила Алена.

— Ордынцы? — переспросил Дмитрий Иванович и наклонил ухо к груди Ахмата. — Михалыч! — позвал он Боброка. — Свои посекли, знать неспроста. Отходить бы надо басурманина…

— Княже, отдай мне полоняника, — произнес отец Алены. — Отхожу, коли надобен. Челом бью…

— Добро, старче, — согласился князь, и только тут его взгляд задержался на цветастом платке Алены, рядом с которой, сияя, как новый алтын, стоял Ерема. Князь все понял и усмехнулся: — Алена?

— Дочка, — с гордостью ответил старик и добавил: — Она у меня за хозяйку…

— Хороша у тебя девка, старик! — воскликнул Владимир Андреевич и молодцевато вспушил усы. — Такую и в княжеские хоромы взять лестно…

— А и в самом деле, — с улыбкой подхватил шутку Дмитрий Иванович. — Ить краса-девица… Хочешь на Москве в моем дворе жить?

Алена, вконец смущенная, спряталась за спину отца. Ерема похолодел, ревниво поглядывая на князей. Что они — шутят или вправду собрались забрать Алену на Москву в княжеские хоромы? Гридя слегка толкнул Ерему в плечо, тихо прошептал:

— Все, Еремка, прощайся теперь со своей невестой. Заберут на княжеский двор — поминай как звали…

— Ты, Гридька! — сжал кулаки Ерема и с таким видом повернулся к своему другу, что тот сразу осекся и поспешно отодвинулся в сторону, пробормотав:

— Тю, дьявол пучеглазый! За свою Алену готов даже отца родного пришибить.

Отец Алены с новым поклоном обратился к Дмитрию Ивановичу:

— Коли не побрезгуешь, княже, зайди в мою избу, отведай чего бог послал. И вы, князья и бояре, не откажите…

Князь снял шлем, передал его отроку и сказал с легкой улыбкой:

— Ну как, други, отведаем селянских щец?

— В жару горячие щи в пот вгоняют. Нам бы кваску холодненького, — проговорил Владимир Андреевич, почмокивая губами.

— И квасок есть, как же! — обрадовался отец Алены. — В погребе прохлаждается… Страсть как шипуч! На ржаной корке настоян.

Но не успел князь сделать и шагу, как перед ним, оттолкнув старика, встал Вельяминов и отвесил поклон чуть не до земли:

— Допрежь в мои хоромы, княже, пожалуй. Тут недалече, за леском. Не обесчесть боярина перед смердом.

Дмитрий Иванович смерил взглядом Вельяминова и повернулся к Акиму:

— Веди, старче…

Вельяминов побледнел от злости и обиды. Он быстро заступил князю путь.

— Не вели казнить, княже, вели слово молвить, — сдавленным голосом проговорил он.

Князь помрачнел, исподлобья взглянул на Вельяминова и обратился к Акиму:

— Вы идите, старче, а мы тут управимся и будем за вами.

Вместе с Акимом крестьяне двинулись к деревне вслед за повозкой, на которой Алена, Ерема и Гридя увозили раненого Ахмата.

Дмитрий Иванович постоял немного, а затем крутнулся к Вельяминову, резко и громко спросил:

— Ну?! Опять в тысяцкие на Москву проситься станешь?

— Не гневись, княже, — униженно произнес Вельяминов. — Слезно бью челом. Кинь обиду, смени гнев на милость, пожалуй в тысяцкие. После родителя моего, царство ему небесное, мне в тысяцких ходить положено… Я старший сын у батюшки, наследник его… Верой и правдой служить стану.

— Верой и правдой?! — вскипел Дмитрий Иванович. — Слыхал, князь Володимер, и вы, воеводы? Верой и правдой служить он мне станет!

Вельяминов стоял в унизительной позе, полусогнувшись. Вся гордость и спесь боярская поднялись в нем, но он понимал, что это была последняя попытка получить то, чего он добивался уже давно, и шел на все. Великий князь повернулся к нему всем корпусом.

— А и упорен же ты, Иван Вельяминов, сын Васильев. Дядя твой Тимофей да и брат молодший Микула ходят в боярах, служат мне честно, а ты? — князь повысил голос. — К тверскому князю бегал, ярлык ему на великое княжение вывез из Орды. Да то все простил я, гадал, образумишься, ан вижу, думки-то у тебя прежние…

Вельяминов выпрямился.

— Не бегал я, а отъезжал… Всяк боярин волен то делать. Бояре не холопы…

— Не холопы, да и не перелетчики! — со злостью сказал князь. — Мал я был, а помню, при батюшке моем тысяцкий Алексей Хвост смуту боярскую захотел учинить, примерялся с батюшкой наравне делами править, да на том и живот свой скончал. Отец твой тож не гладко жил… Не надобны мне более тысяцкие на Москве! Слыхал, боярин? Не надобны! Случится ежели нужда какая, сам на Москве наместника поставлю, по своей воле, не по боярской… И не докучай мне более про то. Сказано — отрезано! — резко оборвал князь и, повернувшись, зашагал к деревне. За ним потянулись остальные.

Около Вельяминова задержался боярин Бренк и, наклонившись к нему, дружески произнес:

— Кинь сию заботу, боярин. Охолонь, поклонись князю. Первым станешь в боярском ряду.

Вельяминов молчал. Пожав плечами, Бренк ушел. Вельяминов воткнул взгляд в землю и долго стоял молча, как одинокий, непокорный ветрам кряжистый дуб.

— Ан не кину! — с бешеным упорством проговорил он наконец. — Жизни решусь, а бесчестья не потерплю. Что мне от роду положено, то подай… — Он с ненавистью посмотрел в сторону деревни и до боли сжал кулаки. — Око за око, зуб за зуб, так-то, князь московский.

Дмитрий Иванович шел рядом со стариком со смешанным чувством злости и отвращения, которое он всегда испытывал при встречах со старшим Вельяминовым. Непомерная тупая спесь мешала этому родовитому боярину видеть дальше своего носа, и он общему делу вредил хоть и мелко, но всегда больно. А сколько их таких-то сидят по своим боярским усадьбам! Да и не одни бояре. А князья иные… Руками и зубами вцепились лишь в свои владения, а всей земли русской за ними не видят. Слепцы! То и дело приходится силой выколачивать из них сию стародавнюю блажь…

У крайней, уже догоравшей избы, низко опустив на грудь черную, как смоль, бороду, стоял Васюк Сухоборец. Он как прибежал с поля с цепом, так и застыл окаменело, опершись на него заскорузлыми, черными от копоти руками. Неподалеку от порога, зажав в посиневших руках комочки земли, лежала зарубленная Челибеем его жена. Белая ее сорочка была залита кровью, голова почти отделена от тела, и между тонких холодных губ тускло мерцал мертвый оскал зубов.

Увидев князя и его свиту, Васюк быстро мазнул ладонями по глазам, повернулся и отрешенно, молча поклонился. Дмитрий Иванович задержался у двора и, вздохнув, перекрестился. Его примеру последовали остальные. Отрядив двух отроков, чтобы помочь кузнецу похоронить убитую, князь медленно двинулся дальше.

В это время прискакали воины, посланные в погоню за ордынцами. Старший доложил, что врагам удалось скрыться в лесной чащобе. Поймали лишь одного пленника. Он-то и поведал, что тут, совсем рядом, в лесу прятался сам Бегич.

— Мы весь лес прочесали, стоянку, где он ночевал, нашли, а сам Бегич сгинул, как в воду канул. Мы оставили на два дня сторожу малую, авось мурза опять где объявится или какая другая шайка врагов в лесу закопошится.

— Ишь старая лиса! — усмехнулся Дмитрий Иванович. — Мы его бог знает где искали, а он тут, под боком, ночевать устроился. Жалко, не поймали. Мне бы любо было на него поглядеть.

…Приземистая изба отца Алены освещалась через два подслеповатых окошка, затянутых бычьими пузырями. Яркий летний день тщетно бился в эти пузыри блеском солнечных лучей, в избу проникало их очень мало, и они тусклыми зайчиками падали на земляной пол.

В переднем углу, под образами, на широкой лавке сидел Владимир Андреевич и, по-кошачьи щуря глаза, с удовольствием потягивал из большой глиняной кружки холодный сладковато-кислый квас. На другом конце стола воевода Боброк уже опорожнил свою кружку и, расправив бороду, стал вертеть круглую бляху, висевшую на золотой цепочке у него на шее, — знак воеводства и особого княжеского доверия. Бренк стоял с кружкой у чисто выбеленной русской печи, как всегда, молчаливый и скромный.

Только одна кружка, полная бурого кваса с чепчиком белой пены наверху, темнела нетронутая на краю стола. Дмитрий Иванович пока к ней не прикоснулся, ходил взад-вперед по избе и о чем-то думал. Отец Алены, болтая пустым левым рукавом, возился в дальнем углу избы, пытаясь веником поскорее запихнуть под лавку предательский мусор.

Дмитрию Ивановичу было двадцать восемь лет, но густая каштановая борода и пушистые, сливавшиеся с нею усы делали его старше. Широкий прямой нос и крупные, сдвинутые к переносице брови придавали лицу князя строгость и даже суровость, особенно сейчас, когда его умные, с карим отблеском глаза были подернуты дымкой озабоченности. При каждом шаге полы его темно-синей накидки, наброшенной поверх лат и скрепленной золотой застежкой на груди, отскакивали далеко, обнажая мягкие сафьяновые сапоги и отделанные позолотой ножны меча.

Владимир Андреевич, покончив с квасом, почмокал губами и спросил:

— Зачем, старче, сам веником орудуешь, отчего баба твоя глаз не кажет?

Старик разогнул спину, взглянул на князя, и губы его слегка дрогнули.

— Баба? — произнес он глухо. — Померла моя баба, княже, в Орде померла…

— В Орде? — переспросил Владимир Андреевич.

— Хоть и молод ты, княже, а поди помнишь, как хан Тогай погром творил на нашей земле? — негромко и внешне спокойно сказал старик. — Нас в ту пору с женой в полон увели… Живность всю забрали, избу пожгли… Благо, добрые люди дочке с голоду тут погибнуть не дали…

— Так в Орде жена твоя и сгинула? — участливо спросил князь.

— Сам ведаешь, княже, какое житье в басурманском полоне. Изохальничали ее нехристи, ну баба и не стерпела, повесилась…

Старик умолк. Упала гнетущая тишина. Дмитрий Иванович перестал ходить, пытливо посмотрел на хозяина избы. Боброк приподнял седые нависшие брови и спросил:

— А сам ушел?

— Ушел, с памяткой вот, — качнул культей руки старик и горько усмехнулся.

Снова воцарилась тишина. Старик оставался как будто спокойным, но все присутствующие почувствовали, что под этой личиной он давно уже мужественно носит в своем сердце глубокую, неистребимую печаль.

Владимир Андреевич побарабанил пальцами по столу и шумно вздохнул:

— Эх, Орда, Орда! Сколько лет давит нас сие слово тяжким камнем. Поди сыщи на святой Руси деревню аль город, по коим не прошлась бы басурманская сабля.

Дмитрий Иванович молча оглянулся на это восклицание, посуровел. Он подошел к столу, залпом выпил свою кружку кваса и подал ее хозяину.

— Коли не все попили, попотчуй вдругорядь, — попросил он.

— Гадаю я, брате мой старейший, — продолжал свои размышления Владимир Андреевич, — большую рать станет собирать на нас Мамай. Сию вожскую победу над мурзой Бегичем он нам попомнит…

Дмитрий Иванович взял вторую кружку кваса, поданную с поклоном отцом Алены, и, прислонившись к стене, слегка подул на вздувшуюся пену.

— Ить темник Мамай власть в Орде силой взял, — рассуждал далее Владимир Андреевич. — Много знатных мурз да беков лютой смертью извел. А кои остались в Сарае, денно и нощно зарятся на власть Мамаеву. Опричь того, в Белой Орде Тохтамыш поднялся, хромой Тимур-хан грозой навис над властью Мамаевой. А ить Мамай не об двух головах. Стало быть, надо ему нашим добром всех своих недоброжелателей в Орде ублаготворить и через то во власти укрепиться. Попомните мое слово: второй Батыев погром захочет учинить Мамай на Руси.

— То все, брате, я разумею, — произнес великий князь таким тоном, как будто все это было им уже давно обдумано. Он оторвался от стены, по привычке с хитрецой прикрыл левый глаз. — Ну а мы, аль лыком шиты? Помните, как отрок тот, рыжий Ерема, истину глаголил: у них своя смекалка, а у нас своя…

Дмитрий Иванович залпом выпил квас и неторопливо вытер губы расшитым платком. Затем подошел к столу и оперся на него руками.

— Гадаю я, други, собрать князей русских в Москву на совет. Ежели в одиночку кусать будем врагов, не скинуть нам с плеч неволи тяжкой… Надобна нам рать превеликая, какой Русь до сей поры не видывала! — князь слегка откачнулся от стола. — Супротив большой силы ордынской надобна большая сила русская. Так-то!

Недолгое молчание, сжав пятерней бороду, нарушил Боброк:

— Твоя правда, княже, к тому дело клонить надобно. Ордынцев не счесть, и, чего говорить, воины они отменные. Супротив них единым скопом воевать надо. А вот тут у нас и закавыка. Сам ведаешь: князья да бояре наши кои в лес, а кои по дрова…

Дмитрий Иванович нахмурился, на лбу его сразу легла глубокая складка.

— Вижу, воевода, все примечаю, да всему дай срок… Ведаю, затаили на меня иные лютость змеиную. Ныне прижухли, как мыши в чулане, ан все ж не быть по-ихнему. Все одно подниму силушку русскую на поганых!

Боярин Бренк отошел от печи, развел руками:

— Ох, мудрено сие дело, княже. Страх великий у наших ратников перед ордынцами. Сколько раз допрежь пробовали осилить басурман, а все ж биты бывали от них. Хоть и задумаем то, да сотворим ли?

— Сотворим, Андреич! — крутнулся к Бренку Дмитрий Иванович. — Нынче на Воже одна московская рать побила поганых. Стало быть, одолеть их можно, была бы охота да дружба. То русские люди все приметят да на ус намотают. Вожская битва мала, да зато сила в ней великая заложена…

В глазах князя плеснулся гнев.

— А ежели сего иные князья да бояре не уразумеют, плакаться станут опосля на свою долю…

Отец Алены, зажав в руке веник, проникновенно смотрел на дышавшее гневом лицо князя. Когда Дмитрий Иванович кончил говорить, старик сделал шаг вперед и низко поклонился.

— Дозволь, великий князь земли русской, слово молвить. — И, выждав немного, продолжал: — Я стар, грамоте не учен, да зато жизнью крепко бит и отмечен. А поведаю я тебе, великий господин наш, одно. Гляди! — Старик выбросил вперед руку с веником. — Пока сей веник связан, он и крепок, потому как прутик к прутику прилажен и узлом стянут. А порви веревку? То-то! Сия присказка древняя, да в ней истина великая сокрыта.

Князь пристально, с любопытством смотрел на взволнованное, покрасневшее лицо старика. Тот продолжал:

— Так и ты, княже. Вяжи Русь православную воедино, не давай воли над собой боярам да князьям молодшим. Вяжи, княже! Тут тебе и победа выйдет над супостатом… — Старик перевел дух и негромко, проникновенно сказал: — А люди русские, князь Митрей Иваныч, завсегда тебе опора крепкая.

— Спасибо тебе, старче, за умные речи, — растроганно произнес Дмитрий Иванович. — Слыхал, Михалыч?

Боброк встал и поклонился князю:

— Во всех делах твоих, княже, я верный служивец. Большое дело задумал ты. Такое и прапрадед твой, великий князь Невский, вершить супротив татар опасался. Тут надобно умом раскинуть, все обдумать хорошенько… Крепко ли помнишь о врагах своих явных и тайных? Тверской князь Михаил давно ль приводил рати свои да литовские под стены Москвы? Нижегородский князь за ярлыком на великое княжение тож гонцов в Орду посылал. Олег, князь рязанский, и по сию пору помнит, как я его по твоей воле побил у Скорнищева. Литовский князь Ольгерд не раз жег посады Москвы. Сколь врагов зубы точат на твое княжение, опричь тех, кои на Москве злобой тайной исходят. Все они рады супротив тебя на поганых опереться. А в чем сила твоя?

Дмитрий Иванович поднял голову, произнес тихо и внятно:

— Хозяин сей избы уже ответил за меня, боярин. Сила моя — народ, русские люди да воля божья…

Когда Дмитрий Иванович и его спутники, поблагодарив хозяина избы, вышли во двор, там столпилась почти половина жителей селения. Случай, когда великий князь находился бы так долго в деревне, был необычайно редкостным, и крестьяне, наскоро посоветовавшись, решили не упускать его. Навстречу князю шагнул высокий, средних лет крестьянин с пунцовым рубцом через всю щеку — меткой сабли. Сняв шапку, он низко поклонился князю.

— Бью челом тебе, великий государь. Дозволь от всех нас, сирот, закладней[11] твоих, слово молвить.

Князь быстро взглянул на него.

— Молви…

— Посельской староста я тут. Окажи, государь, милость, укроти волостеля[12] твоего. Молим тебя, государь, скинь малость в сем лете хлебный да мясной и бортный оброки. Тяжки больно, а мы наги, скудость одолела… А волостель твой жестокосерден вельми, оброки взимает нещадно…

Князь все время исподлобья смотрел на старосту. Крестьяне притихли, насторожились. Князь помолчал, а потом отрезал сурово:

— Сего учинить не могу. Казне моей прибыток надобен. Оброки сии сполна потребую, а не поспеете к сроку… Гляди, посельской, ты первый кнута отведаешь…

Князья уехали, а крестьяне еще долго стояли, понурив головы. Староста, ни к кому не обращаясь, сердито проговорил:

— Вишь, сполна! А самим чего? Последние порты сымай?!

Отец Алены вздохнул, махнул рукой.

— Князь он и есть князь… Сам голышом ходи, а ему подай. Знать, уж такое житье наше, сиротское…