У Дона Великого

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

арай-Берке — прославленная столица золотоордынских ханов — открывалась путнику из-за степного бугра как-то сразу и вся целиком. Широко и привольно распласталась она по левобережью верховьев Ахтубы — самого мощного протока Волги. К ней, как некогда к Древнему Риму, устремлялись со всех сторон света степные извилистые дороги. Сюда, в дырявые карманы ханов, беков, мурз и нойонов, стекались огромные богатства с подвластных стран и народов в виде дани, тамги, проторов и других пошлин и прямого грабежа во время военных походов. Вздымаясь над бескрайней степью золочеными верхами ханских дворцов, каменными мечетями, церквами христиан, буддийскими пагодами, ордынская столица крепко гнездилась здесь, на юго-восточном краю Европы. Было время, когда ее властелины, подмяв русские княжества, горели стремлением идти дальше на запад, чтобы подвергнуть огню и мечу и остальные европейские страны. Эти властелины помнили завет «воителя вселенной» Чингисхана, когда он из своей азиатской столицы Каракорума призывал монголо-татарских батыров завоевать все западные земли, где только ступит копыто монгольского коня, вплоть до самых полуночных морей. Внук Чингисхана Батый двинул свои полчища в этот опустошительный поход, и притихшая Европа ощутимо почуяла страшную угрозу своему благополучию, увидев в Батые нового Аттилу. Но на пути мощного шквала встала Русь. Силы были неравными, и русская земля на двести сорок лет подпала под иноземное иго. Но невиданный героизм и стойкость русского народа поглотили силу ордынских полчищ, они так и не смогли покорить западные страны. Кровью тысяч лучших сынов русской земли купила тогда Европа свою независимость.

Ханскую столицу душил августовский зной. Горячий заволжский ветер нес песок и скручивал воздушные воронки из пыли и мусора на узких улицах Сарай-Берке. Даже рынок, самое неугомонное место города, затих, разморенный духотой.

Мамай также изнывал от жары. В одной нижней белой рубахе, распахнутой на груди, в широких темно-синих плисовых шароварах и домашних чувяках с загнутыми кверху носами он то и дело отхлебывал из серебряного кувшина прохладный кисловатый кумыс. Поскорей закончить срочные государственные дела и вон из пыльного города на степной простор!

Вместе с визирем Хазматом они составили послания грозному повелителю Самарканда Тимур-ленгу и хану Тохтамышу, только год назад утвердившемуся во власти в соседней Белой Орде. Оба послания были по-восточному витиевато-дружественные, содержали уверения в дружбе и мире. Для того решающего шага, который задумал сделать Мамай, надо было, чтобы на восточной границе Золотой Орды пребывали мир и тишина. Он спросил Хазмата, нет ли вестей от мурзы Бегича. Вестей пока не было, и Мамай отпустил визиря. Победа Бегича над Москвой также нужна была Мамаю для того шага, который он решил совершить.

Мамай хотел уже переодеваться в дорогу, да остановился, присел на скамью, покрытую ковром, задумался. Он не хотел делиться своими мыслями с Хазматом. Хазмат был знатным, принадлежал к одной из ветвей сильно расплодившегося рода чингисханидов. А он, Мамай? Он был сыном довольно богатого, но, увы, совсем не родовитого скотовода, жившего в Крымском улусе. Более двадцати лет назад, молодой, проворный, он своей личной храбростью, способностями в военном деле, природной хитростью и умением ладить с военачальниками выбился в конце концов в джагуны. Это придало ему смелости. Не стесняясь в средствах, иногда даже вероломно убирая с дороги опасных соперников, он стал тысячником.

Расторопного, смышленого тысячника заметил правивший тогда хан Бердибек, который тоже не брезговал ничем: убив своего отца Джанибека, он завладел троном. Бердибек приблизил к себе Мамая, отдал ему в жены свою дочь. Вскоре хан возвел его в темники и сделал полноправным правителем Крымского улуса. Мамай завел своих нукеров, его влияние возрастало как в улусе, так и за его пределами. Но это его не удовлетворяло. Непомерное тщеславие толкало к большему. Однако он не был чингисханидом и происходил, как он сам выражался, «из навоза». Это было главным препятствием для его дальнейшего возвышения. И он стал ждать своего часа.

Когда в 60—70-х годах XIV века в Золотой Орде наступила пора смут и дворцовых переворотов и родовитые претенденты на трон убивали ханов, чтобы, обретя власть, уже через полгода или год быть самим убитыми,

Мамай, уже обладая фактически значительной военной и гражданской властью, решил вступить в эту кровавую игру. Он не решился сразу сам занять трон. Он подбирал и возводил при себе в послушные ханы отдельных ленивых и неспособных чингисханидов, занимавшихся лишь своими гаремами. Но когда в 1378 году умер его подручный хан Мухаммед-Булак, Мамай решил, что его час пришел, и отказался от назначения подставных ханов. Он поступил так не потому, что при дворе не было подходящих преемников среди чингисханидов. Напротив, желающих было сколько угодно, но Мамай решил сам наконец стать ханом. В этом и состоял важнейший шаг, который он задумал осуществить. Конечно, он и сейчас был полновластным хозяином Орды. Но ему необходимо было, чтобы объявление его ханом произошло торжественно, с соблюдением всех заветов Чингисхана и обычаев, применявшихся в таких случаях выдающимися правителями Золотой Орды Батыем и Узбеком.

Сразу же после смерти Мухаммед-Булака Мамай начал постепенно подготавливать свое восшествие на пустовавший трон. Часть возможных соперников из рода чингисханидов он или отослал в дальние улусы, или просто казнил. На их место он взял верных приспешников, усилил личную гвардию нукеров. Он милостиво не препятствовал, а, напротив, поощрял, когда льстивые придворные воздавали теперь уже ему ханские почести, называли теперь уже его «неустрашимым» или «повелителем воды и суши». Оставшиеся при дворе знатные чингисханиды притихли, выражая покорство и смирение. Теперь нужно было, чтобы Бегич принес победу. На волне всеобщего ликования по поводу новых успехов золотоордынского оружия будет легче осуществить торжественное провозглашение себя ханом Золотой Орды.

Довольный своими размышлениями, Мамай быстро оделся и вышел во двор. Он легко вскочил на поданного ему вороного скакуна и в сопровождении свиты нукеров помчался вон из душного города.

Согласно придворному обычаю свою летнюю резиденцию Мамай устроил на цветущем зеленом острове, омываемом Ахтубой, Бузаном и Волгой. Туда же выехала и вся придворная знать. Здесь господствовали шатры. На переднем плане стоял обширный и высокий парадный шатер хана, в котором проходили приемы иноземных посольств, заморских гостей-купцов, высших сановников и военачальников Орды. Шатер «повелителя стран света» был покрыт белым войлоком с причудливой расшивкой неведомыми чудовищами в виде многоголовых драконов. По верхнему ярусу шатра тянулась широкая позолоченная кайма, спускавшаяся двумя концами к его пологу, показывая тем самым вход в шатер. Пологий круглый верх был увенчан длинным древком, на котором трепетало от ветра пятиугольное белое знамя с девятью разноцветными лентами, а выше, на самом острие его, торчал рыжий пучок волос от конского хвоста. Магическая цифра «девять» и рыжий конский хвост были эмблемой «непобедимого, неповторимого священного воителя вселенной», то есть самого Чингисхана. Мамай всячески показывал свое почтение к памяти Чингисхана и Батыя, стараясь подражать им и этим поддерживать боевой дух золотоордынских воинов, а заодно укреплять и свою власть.

Внутри царственного шатра стены были увешаны коврами и длинными парчовыми занавесками, деревянный настил пола также покрывал огромный темно-красный ковер. Поверх него от входа пролегла ярко-красная широкая ковровая дорожка. Она вела в глубину шатра, к небольшому возвышению, на котором стояли рядом два — для хана и самого Мамая — кресла-трона, отделанные резьбой и позолотой. В особо торжественных случаях с левой стороны того же возвышения ставились еще два таких же кресла — для главных жен хана и Мамая.

Перед шатром расстилалась большая зеленая поляна. Ставить здесь что-либо строго воспрещалось. На этой поляне часто зажигали костры, между которыми должны были проходить иноземцы, желавшие встретиться с ханом в его шатре. Через эти унизительные огни прошли многие русские князья и бояре, когда вынуждены были являться к ханскому двору. Этот древний обряд призван был показать полную покорность князей-улусников и очистить их разум от всяких злых умыслов.

Позади главного шатра стояли жилые шатры ханских и Мамаевых жен, тургаудов-охранников и многочисленной придворной челяди, а вправо и влево от него располагались полукругом шатры придворных сановников по степени их знатности и родовитости, как того и требовал закон таборной жизни кочевников. А дальше густо теснились небольшие низкие шатры сторожевых воинов, конюхов, мастеровых людей и всех прочих обитателей этого войлочного города.

Мост через Ахтубу представлял собой широкий, протянувшийся от берега к берегу настил из толстых, скрепленных друг с другом и хорошо выструганных досок. Настил лежал поверх выстроившихся в длинный ряд больших лодок, поставленных на тяжелые якоря и связанных между собою прочными ремнями. Их концы и на той и на другой стороне реки были намотаны на толстые, глубоко вбитые в землю столбы.

Перед въездом на мост поднималась высокая деревянная арка, наверху ее также развевалось пятиугольное белое знамя с девятью лентами и пучком волос, только поменьше. Под аркой неторопливо прохаживался нукер-охранник из дворцовых тургаудов и сердито отмахивался от невесть откуда появившегося старика воина. Старик, держа под уздцы лошадь, ходил взад-вперед за часовым и о чем-то его просил. Праздничный чапан, малахай и все лицо старика были в пыли: как видно, он прибыл издалека.

Это был Мусук, отец Ахмата. Из дальнего полуоседлого кочевья решил он добраться до самого «владыки суши и моря» в поисках справедливости. Мусук надеялся, что Мамай помнит того, кто некогда спас ему жизнь в бою и кому он, будучи еще темником, собственноручно повесил на грудь деревянную пейцзу[13]. Старший сын старика Ахмат был силой взят тургаудами мурзы Бегича в проклятый поход на Русь. Мусук попросит великого владыку вернуть сына. Одному ему с подростком Турсуном не управиться с хозяйством и не прокормить многочисленное семейство.

Старик уже, наверное, десятый раз кланялся часовому:

— Пропусти меня через мост. Господин воды и суши милостив и справедлив, да хранит его всемогущий аллах.

— Уйди, старый ишак, не то вот этой плетью я покажу тебе путь.

Тургауд-часовой был раздражен. От жары шумело в ушах, хотелось пить. А тут еще этот старик, как назойливая муха, уже целый час не давал покоя.

— Меня плетью? — взъерошился Мусук. — Может, ты думаешь, желторотый, моя рука одряхлела, разучилась ссекать бараньи головы?

Он схватился за саблю и придвинулся к часовому, тыча ему в нос пейцзу, висевшую у него на шее.

— Видишь, видишь, куриная твоя голова! — наступал Мусук.

Он уже понял, что добром через мост не переберешься, и решил идти напролом, устремившись под арку. Но часовой оказался не робкого десятка.

— Назад! — грозно заорал он и обнажил саблю.

Старик отпрянул не по годам резво и тоже выхватил саблю.

— Проклятый! — запальчиво выкрикнул он. — Помет собачий!

Противники уперлись друг в друга яростными взглядами и с поднятыми саблями начали топтаться по кругу, слегка приседая.

Однако развернувшимся событиям у арки не суждено было дозреть. По дороге к мосту скакала группа нукеров во главе с богато одетым всадником. На его груди поверх одежды болталась большая золотая пейцза с изображением тигра. Это был мурза Бегич.

После бегства с Руси Бегич не очень торопился в Сарай-Берке. Он выжидал: пусть гнев Мамая немного поутихнет. Но прискакал гонец с приказом — немедля явиться в столицу.

Бегич ехал в мрачных размышлениях. Побитый военачальник, кому он нужен? Придворные будут или ухмыляться, или со вздохами сочувствовать. А Мамай? Какие громы и молнии обрушит он на его голову? Ведь военачальники, уцелевшие после разгрома на Воже, обеляя себя, будут все валить на него. О, он хорошо знает этих завистливых скорпионов!

Челибей, ехавший позади Бегича, тоже сильно тревожился. Конечно, за поражение на Воже он не ответчик. Но, посылая его в поход с тайным поручением, Мамай надеялся, что тургауд принесет ему радостную весть. Да и Ахмата он зарубил на виду у нукеров. Все-таки как-никак джагун, а не простой воин. За все это арапник Мамая может крепко походить по его спине. Ого, и еще как! И хорошо, если этим все кончится. Покачиваясь в седле, Челибей напряженно думал, как отвести или хотя бы уменьшить беду. Но в голову ничего не приходило.

Увидев знатного всадника, часовой мгновенно бросил саблю в ножны, оттолкнул Мусука и поклонился в пояс. Мусук тоже спрятал саблю, бросился вперед и простер руки к морде лошади Бегича.

— О добрый сайд, подобный степному кречету, славный батыр повелителя воды и суши! Проведи меня к светлому взору нашего господина…

Мурза оторвался от своих тяжких дум и тупо уставился на Мусука, не поняв сразу, чего хочет от него этот старик. Но Челибей пристально вглядывался в лицо Мусука. Вдруг он радостно ухмыльнулся: ему пришла в голову золотая мысль. Нагнувшись к Бегичу, он тихо сказал:

— Отец Ахмата… Того самого… — И что-то быстро зашептал ему на ухо.

Мурза угрюмо смотрел на Мусука, потом тяжело вздохнул и проговорил:

— Ты думаешь, это поможет? — Помолчал и добавил с надеждой: — Может, и правда сами онгоны[14] пришли мне на помощь. Зааркань…

Мусук был тут же схвачен нукерами и скручен ремнями по рукам и ногам.

…Ханский шатер был набит придворными до отказа. Но тишина стояла такая, что слышно было, как где-то вверху жужжала залетевшая большая зеленая муха. Мамай, словно взъерошенный хищник, стоял на помосте между двумя тронами — ханским, теперь пустовавшим, и своим собственным, по которому его рука нетерпеливо отбивала рукояткой арапника мелкую дробь. Полы его роскошного, шитого золотом, кроваво-красного чапана раздвинулись, обнажив шелковый чекмень, перехваченный пестрым широким поясом, из-за которого выглядывала ручка кинжала, усеянная самоцветными камнями. Сплющенные глаза Мамая источали молнии, в разъяренном оскале белели зубы. С высоты помоста он грозно смотрел вниз на мурзу Бегича, стоявшего на ковре с низко опущенной головой.

— Разбили?! — выдохнул наконец Мамай, и все вздрогнули от неожиданности. Бешенство мешало ему говорить. — Моих лучших нукеров разбили?! А ты, трусливый пес, ты почему жив? Как смел ты возвратиться один, без воинов, без русских пленников и дани?

Мамай быстро сбежал с помоста и, подняв арапник, ринулся к Бегичу, словно собираясь рассечь мурзу пополам. В рядах придворных негодующе задвигались. Главный векиль — смотритель ханского двора — сердито шепнул Хазмату:

— На знатного нойона с арапником?..

Мамай чутьем сразу уловил негодование окружающих и понял: в ярости он хватил через край, подняв арапник на чингисханида. Однако прежним властным окриком он приказал:

— Связать! Ежели твоя голова, мурза, уцелела там, то свалится тут!..

Рядом с мурзой мигом выросли два дюжих тургауда. Мягко, по-кошачьи быстро Мамай вновь взбежал на помост и сел как бы невзначай на троп хана. Он видел, что придворные это заметили, но продолжал сидеть на ханском месте, лихорадочно соображая, как поступить с Бегичем дальше. Но мурза сам пришел ему на помощь. Хватаясь за последнюю надежду, он оттолкнул тургаудов и подскочил к самому помосту.

— Мой повелитель! — громко воскликнул Бегич. — Низкая измена в твоем войске дала победу русам на Воже!

— Измена?! — вскинулся Мамай, ухватившись за поручни трона. Он подался вперед, сверля колючим взглядом неудачливого мурзу.

— Да, неустрашимый! — уже более твердо произнес Бегич.

Он сделал знак Челибею. Тот метнулся к выходу из шатра. Не прошло и минуты, как он швырнул связанного Мусука к ногам мурзы. Мусук проворно встал на колени и быстро пополз к помосту.

— О великий повелитель! Я приехал к тебе… — начал было он, но Бегич перебил его:

— Вот отец джагуна Ахмата, отец черной собаки, перебежавшей к русам. Он отдал врагам весь наш обоз, посеял смуту и страх у наших воинов. Не будь этого шакала в твоем войске, я привез бы тебе, о великий, победу.

— Врешь, мурза! — вскричал гневно Мусук. — В нашем аиле никогда не было изменников и не бу…

Сильный удар Мамаева арапника по лицу не дал Мусуку договорить. Второй удар свалил его на ковер.

— Подлый сабанчи[15], вскормивший змею! Ты смеешь дерзить знатному мурзе! Выбросить этот собачий помет из шатра и… казнить за измену весь его аил, как то велит наш кочевой закон…

Мусука утащили. Наступила тишина. Бегич учуял в словах Мамая проблеск милости, гроза как будто проходила. Мамай тоже облегченно вздохнул и плотнее уселся на троне. В запальчивости он слишком рьяно накинулся на Бегича. А наказывать его по всей строгости сейчас опасно, можно вызвать некстати большое недовольство знати… И как хорошо, что в шатре вовремя оказался Мусук. Конечно, Мамай нисколько не верил тому, что причиной поражения на Воже была измена какого-то джагуна, но он сразу ухватился за эту спасительную ниточку. Тем самым вина Бегича как бы сама собой значительно уменьшилась.

Визирь Хазмат, осанистый, отъевшийся сановник, выступил вперед и почтительно поклонился.

— Дозволь сказать, о великий…

Мамай, хмурый, суровый, молчал. Хазмат выждал положенное время и продолжал:

— Повелитель наш, подобный лучезарному солнцу! Окажи достойную тебя справедливость. Дай свое высокое прощение мурзе Бегичу. Он знатнейший меж нами и в прежних битвах не единожды доблесть показал.

Мамай исподлобья посмотрел на Хазмата, их взгляды встретились. Он понимал: цветистая просьба Хазмата на деле означала твердое требование всей придворной знати. Продолжая молчать, Мамай обвел глазами всех присутствующих. Он раздумывал: как поступить? Наконец, изобразив на лице подобие улыбки, он примирительно, глядя на Бегича, сказал:

— Ежели человеку высекут зад, умнеет не зад, а башка. А, мурза?

Кругом засмеялись. Бегич понял, что он прощен. Но у Мамая за плечами был немалый опыт повелителя. Ведь поражение на Воже все-таки произошло, и богатая добыча, на которую уже нацелились знатные нахлебники, ускользнула. Кому же, как не ему, надо было это исправить. Он сделал легкое движение.

— Внимание и повиновение! — тотчас же воскликнул Хазмат. Все стихли.

Мамай неожиданно пружинисто вскинулся с трона и высоко поднял свой арапник. Он сразу преобразился. Среднего роста, уже несколько тучноватый, немного суетливый, с резкими движениями и зорким взглядом, он вдруг стал как будто значительно выше, величественнее, от него повеяло могуществом. Его подвижность превратилась в стремительность, резкость — в уверенность и властную непререкаемость. Улыбка мгновенно исчезла с лица, оно стало хищным и злобным. Мамай знал, что воины любили в нем это преображение: оно всегда заражало их воинственным духом.

Громко и жестко он крикнул:

— Русов я проучу сам! — и рассек воздух рукоятью арапника. — Немедля! Теперь же! Я привезу ту добычу, какую ты, мурза, не сумел взять!

Придворные одобрительно зашумели. Мамай предстал перед ними в том обличье, которое больше всего было им по душе. Именно за это его терпели, восхваляли, возвышали…

Мамай осуществил свою угрозу, но далеко не так, как ему хотелось бы. Много раз за эти дни Мамай поминал лихим словом Бегича: он погубил на Воже лучшие тумены Орды. А сколько полегло там способных, испытанных военачальников! Чтобы восстановить прежнюю военную мощь, необходимо было время, и немалое. А Мамаю, прежде всего в личных целях, нужна была скорая победа, хотя бы небольшая. Поэтому в погожие сентябрьские дни он ринулся на Русь изгоном, то есть с малым войском и облегченным обозом, приказав каждому всаднику иметь запасную лошадь. Он очень быстро пересек степи и вихрем ворвался в многострадальную рязанскую землю. Рязанский князь был застигнут врасплох, он не думал, что Мамай после Вожи так скоро совершит набег. Ему удалось вместе с семьей уйти на север, за Оку.

Вновь в который уж раз запылали города и села Рязанщины. Мамай награбил добра, захватил много пленников, но идти дальше, в пределы Московского княжества, не решился. Он учел урок Бегича и понял, что для решительной борьбы с Москвой надо крепко подготовиться и накопить силы.

С победой и большой добычей вернулся Мамай в Орду, где его встретили с восторгом. Здесь наконец и свершилась его давняя мечта: торжественно, с соблюдением всех правил и обычаев он самозванно провозгласил себя ханом Золотой Орды, надев расшитый золотом и увенчанный пучком рыжих конских волос ханский малахай. Теперь он как бы приблизился по степени знатности к своей главной жене, дочери хана Бердибека, принадлежавшей к роду чингисханидов. И это обязывало его тут же, на торжестве, подкрепить свое ханское достоинство — бросить призыв необычный, вдохновляющий и заманчивый, чтобы все почувствовали, на что способен их новый властелин. В наступившей тишине Мамаев голос прозвучал грозно и властно:

— Русь, улус наш, подняла оружие на соколов степей, на потомков лучезарного Бату-хана. Так пусть Русь исчезнет! Пусть прах ее, как пепел костра, развеют ветры, пусть она погибнет, как змея, под копытами наших коней! Мы повторим поход ослепительного, благословенного в веках Бату-хана! И да поможет нам всемогущий аллах!

Громкие восторженные крики слились с последними словами хана. Многие швыряли вверх малахаи, хвалебные возгласы неслись к помосту со всех сторон. Мамай чуть усмехнулся уголком рта: все начато хорошо, а победоносный поход на Русь завершит сделанное сегодня, навсегда укрепит и его самого, и его потомство на золотоордынском троне.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

дал войско мое у Вожи князь московский?

— Пытал… Да отмолвил я, запоздал ты с ратным сбором и не поспел, — усмехнулся сидевший за столом боярин Вельяминов.

— Добро. Как опять пытать станет, молви: собраны были рати, да прослышал князь Олег, ордынцы уж побиты, и не пошел к Воже.

— А вот Даниил Пронский, удельный твой князь-подручник, поспел. Проворен, знать. Даже воеводил полком Левой руки на Воже. Вот как.

Олег резко крутнул головой, гневно стукнул палкой об пол.

— Пронские… Давно они на меня зубы точат. Удел держат в моем великом княжестве, а служить норовят Москве. Змееныши!

Олег вздохнул, посмотрел в окно, за которым хмурился серый осенний день. Вспомнилось тягостное. Вслух сказал:

— Как семь лет назад побили меня под Скорнищевом москвичи, так тогдашний князь Владимир Пронский враз явился в Рязань на мое великое княжение. Да я его выгнал и привел под свою волю. А ныне сей коротышка кривоногий Даниил туда же метит. Из кожи лезет, Москве подстилается. Ну да погоди, скручу и Даниила…

Олег пошевелил больной ногой, поморщился. Прошлым летом, когда ордынский царевич Арапша напал на Рязань, он, весь израненный, едва отбился мечом от вражеских воинов. Травы и мази помогли излечиться от ран, а вот нога опять разболелась. Он повредил ее, спасаясь недавно от набега Мамая. Пришлось спешно бежать за Оку. Тут уж было не до мазей и трав. Вот и взял опять палку в руки.

Продолжая начатый разговор, Олег подошел к главному, что его занимало:

— Даниил Пронский так себе, козявка. Тут хлопот мало. А вот князь московский… Как его подсечь под корень? Тут нам с тобой крепко подумать надо. После победы на Воже он ныне герой. По всем городам и весям русским слава о нем бежит гоголем. Сила! А на силу надобна сила. Для того и посылаю тебя в Орду. Тебе, боярин, препоручаю сие тайное и важное дело…

Боярин Вельяминов был гостем у князя Олега. От добротного заморского вина в голове у него стучали молоточки, глаза застилало дымчатой кисеей, лицо пылало от тепла и пота. Но он не выпускал из рук кружку, то и дело отхлебывая из нее бурую влагу булькающими глотками. На его клинообразной рыжей бороде повисло несколько винных капель, кончик большого носа с крупной лиловатой бородавкой густо порозовел.

Слушая князя Олега, Вельяминов думал о своем. Уже один раз он ездил к Мамаю за ярлыком на великое княжение для тверского князя Михаила. Ярлык-то он получил, но московский князь силой заставил Михаила смириться, и все пошло прахом. Фальшивой покорностью ему удалось укротить гнев Дмитрия Ивановича. А ныне как бы все начинается сызнова. Он опять втайне от московского князя едет в Орду добывать ярлык на великое княжение Владимирское рязанскому князю. Будет ли на сей раз выгода ему, Вельяминову? Правда, ныне Мамай сильно озлоблен против московского князя. Он сокрушит Москву, а рязанский князь ему поможет и станет великим князем. Вот тогда Иван Вельяминов может возвыситься не только до тысяцкого, но и до великокняжеского окольничего, ближнего боярина. От этой сладостной мечты трепетала вся его душа.

А князь Олег, прикоснувшись к плечу боярина двумя пальцами, на которых сверкнули перстни, вкрадчиво говорил:

— Будешь служить мне преданно, по совести, я и повыше тысяцкого тебя посажу. Я не московский князь. Мне надобен помощник и советчик. Так-то.

Рязанскому великому князю Олегу Ивановичу было без малого сорок лет. Сухопарый, выше среднего роста, с продолговатым тонким лицом и глубоко запавшими глазами, он не спеша, слегка прихрамывая, ходил по горнице, постукивая палкой об пол. Персидского шелка, расшитый позументами темно-голубой халат доходил ему до пят. Из-под него выглядывали чуть загнутые кверху носки красных сафьяновых сапог. В горнице стоял легкий смолистый запах. Пол с хорошо пригнанными половицами, пропакленные стены из толстых добротных бревен, прижатые к ним простые скамьи и стол были еще не покрашены и, гладко выструганные, отливали чуть желтоватым матовым блеском. Часть княжеских хором, сгоревших во время Мамаева набега, теперь отстраивалась заново.

Из ларца, стоявшего на столе, князь взял свернутый в трубочку пергамент и положил его перед Вельяминовым.

— Сие грамота Мамаю. И даров шлю много…

Вельяминов качнул головой.

— А то Мамай мало награбил в твоем княжестве.

— То так… — вздохнул князь. — Да без больших даров в Орду и соваться нечего. Не подмажешь — не поедешь. Слава богу, в моих тайных подвалах добро нетронутым осталось. Сколь набегов было на Рязань, а про подвалы мои они так и не сведали… Отдельно Мамаю шлю парчу на халат, ларец дивный, заморский, новгородский купчина подарил, а в нем монеты разные серебром да золотом, кинжал с самоцветной рукоятью, из Булгара Волжского вывезен, да скакуна серого в яблоках со всей сбруей верховой… Добрый конь, самому бы пригодился, да вот приходится отдавать… Ну и все другое — женам Мамаевым, пропади они пропадом, главному визирю Хазмату… Еще кому там из знатных прислужников Мамаевых. Да к чему учить-то тебя! — Олег слегка усмехнулся. — Как тверскому князю Михаилу с купцом Некоматом ярлык в Орде добывал, поди не забыл?