«На мужа не глядя, предайся печали притворной, И в пламя он кинется ради тебя, безукорной! Сносить не способен твой гнев и твое отчужденье, — Он с жизнью готов распроститься тебе в угожденье. Ни в чем Дашаратха супруге своей не перечит. Пускай пред тобой жемчуга и алмазы он мечет, Ты стой на своем и не вздумай прельщаться соблазном. Даров не бери, упоенная блеском алмазным! Свое осознан преимущество, дочь Ашвапати: Могущество чудной красы и божественной стати! Когда бы не ты, Дашаратхе погибнуть пришлось бы. Исполнить обязан теперь повелитель две просьбы. Напомни, когда тебя с пола поднимет Всевластный, Что клятвой себя он связал после битвы опасной. Пусть Рама четырнадцать лет обретается в чаще, А Бхарату раджей назначит Великоблестящий». И слову горбуньи послушно Кайкейи-царица Вверялась, как ложной тропе — молодая ослица. «Почти с колесо, дорогая, твой горб несравненный. Его по заслугам украшу я цепью бесценной! В себе воплощает он все чародейства вселенной И служит вместилищем хитростей касты военной. Твой горб умащу я сандалом, — сказала царица, — Когда на отцовском престоле мой сын водворится! Как только прикажет властитель постылому Раме В леса удалиться, тебя я осыплю дарами. Убором златым увенчаю чело, как богине. О Мантхара, будешь купаться в моей благостыне!» Кайкейи на ложе блистала, как пламень алтарный, Но сказано было царице горбуньей коварной: «Коль скоро вода утечет — пи к чему и плотина! Должна ты в своей правоте убедить господина». В Дом Гнева царица прекрасная с этой смутьянкой Вошла, как небесная дева с надменной осанкой. Сняла украшенья свои золотые Кайкейи, Свое ожерелье жемчужное сбросила с шеи И, в гневе на голой земле распростершись, горбунье Сказала: «Коль наши старанья останутся втуне, Не будет ни Бхарате трона, ни Раме изгнанья, Царя известите, что здесь я лежу без дыханья! Нa что мне теперь жемчуга, и алмазы, и лалы? Умру, если Раме достанутся земли Кошалы!» Она отшвырнула свои драгоценности яро И, словно упавшая с неба супруга кимнара, Приникла к земле обнаженной пылающим телом И скорую смерть объявила желанным уделом. Царица, без ярких венков, без камней самоцветных, Казалась угасшей звездой в небесах предрассветных. Часть десятая (Дашаратха находит Кайкейи)
В Кайкейи обитель — подобье небесного рая — Вошел повелитель, безлюдный покой озирая. Обычно царица Каккейи, в своем постоянстве, Царя ожидала на ложе в роскошном убранстве. И Maну потомок, любовным желаньем охвачен, Задумался, видом постели пустой озадачен. Царицей, некстати покинувшей опочивальный Покой, раздосадован был повелитель печальный. Привратницу спрашивать стал он о царской супруге, И женщина эта ладони сложила в испуге: «В Дом Гнева моя госпожа удалилась в расстройстве!» Властительный раджа туда поспешил в беспокойстве. Он жалость почувствовал к этой презревшей приличье Жене молодой, что забыла свой сан и величье, На голую землю сменив златостланное ложе. Кайкейи была ему, старому, жизни дороже! Безгрешный увидел ее, одержимую скверной. Она, как богиня, блистала красой беспримерной. Царица отломанной ветвью древесной казалась, На землю низринутой девой небесной казалась, Она чародейства игрой бестелесной казалась, Испуганной ланью, плененной в лесу звероловом..; И царь наклонился к поверженной с ласковым словом, - Слоновьего стада вожак со слонихою рядом, Что ранил охотник стрелою, напитанной ядом. Касаясь прекрасного тела супруги желанной, Сказал Дашаратха: «Не бойся! Как сумрак туманный Рассеяло солнце — твою разгоню я кручину. Поведай мне, робкая, этой печали причину!» Часть одиннадцатая (Кайкейи требует два дара)
Полна ликованья, во власти опасной затеи, Как вестница смерти, к царю обратилась Кайкеии: «Приверженный долгу подвижник, о благе радетель, Ты дал мне великую клятву, Кошалы владетель. Свидетели — тридцать бессмертных, сам Индра — свидетель, И солнце, и месяц, и звезды, и стороны света Слыхали тобой изреченное слово обета. Известно гандхарвам и ракшасам, духам и тварям О щедрой награде, обещанной мне государем». Властитель Айодхьи пылал, уязвленный любовью. В объятьях Кайкейи — внимал он ее славословью. Взывала к богам восхвалявшая мужа царица, И лучник великий готов был жене покориться. «Мой раджа, напомню тебе о сраженье давнишнем, Где бились могучие асуры с Индрой всевышним. Шамбара изранил тебя, ненавистник смертельный, И ты бы, наверно, отправился в мир запредельный, Но, видели боги, - в тяжелую эту годину Кайкейи на помощь пришла своему господину! И были два дара обещаны мне по заслугам Тобой, Дашаратха, моим венценосным супругом. Ты слово из уст изронил, и оно непреложно. А если ты клятву преступишь, мне жить невозможно! Властитель, нарушив обет, пожалеешь об этом: Тобой оскорбленная, с белым расстанусь я светом!» Весьма опечалился раджа, собой не владея. Казалось, оленя в капкан завлекает Кайкейи. Она расставляла тенета, готовила стрелы. Добычей охотничьей стал властелин престарелый. И волю свою изъявила немедля царица: «Хотя ожидает помазанья Рамы столица, Не сын Каушальи, но Бхарата пусть воцарится! А Рама четырнадцати лет из бересты одежду Пусть носит в изгнанье, утратив на царство надежду. Ты Раму в леса прикажи на рассвете отправить, Дабы от соперника Бхарату разом избавить! Пускай возликует законный наследник, по праву Отцовский престол получив и Кошалы державу. Два дара обещанных дай мне, Айодхьи владетель! О царь, нерушимое слово — твоя добродетель!» Часть двенадцатая (Раджа отвечает Кайкейи)
Злосердью Кайкейи-царицы, ее своеволыо Дивился властитель, пронзенный внезапною болью. Он вслух размышлял: «Искушает меня наважденье, Мутится мой ум или душу томит сновиденье?» И раджа, Кайкейи жестокое слово услыша, Всем телом дрожал, как олень, зверолова услыша. Дыханье царя, оскорбленного речью супруги, Казалось шипеньем змеи зачарованной в круге. «О, горе! — вскричал побуждаемый честью и долгом, На голой земле пролежавший в беспамягстве долгом. - Зачем, ненавистница, волю дала душевредству? Какие обиды чинил тебе Рама, ответствуй? — И, праведным гневом палим изнутри, как жаровней, Добавил: — Дарил тебя Рама любовью сыновней! Зачем же ущерб, недостойной натуре в угоду, Наносишь ему и великому нашему роду? Не царские дочери, по ядовитые змеи Подобно тебе поступают, — сказал он Кайкейи. — Себе па погибель я ввел тебя в наше семейство! В упадок повергнет Кошалу твое лиходейство! Скажи, за какую провинность я Раму отрину? За что нанесу оскорбленье любимому сыну? Его добродетели славит народ повсеместно. Да будет об этом тебе, криводушной, известно! С богатством расстался бы я, с Каушальей, Сумитрой ... Но Рама? Да что тебе в голову впало, злохитрой! Мой Рама — отрада отца, воплощенье отваги. Без солнца земля проживет и растенье — без влаги, Но дух мой расстанется с плотью, когда я безвинно, По воле твоей изгоню благосдавного сына. Пусть водами Индры не будет омыта природа, И Сурья на землю лучей не прольет с небосвода! Но вид уходящего Рамы для сердца надрывней, Чем яркого солнца утрата и радужных ливней! Так царствуй, змея вредоносная, с Бхаратой вместе Стране в поруганье и нашему роду в бесчестье! Когда государство Кошалы повергнешь в упадок, Врагам поклонись, чтоб они навели в ней порядок! Зачем, раскрошившись, из этого скверны сосуда Не выпали зубы, когда изрыгалась оттуда Хула на того, от кого не видала ты худа? С рожденья мой сын благородства печатью отмечен. Мой Рама с людьми благодушен, приветлив, сердечен, Почтителен, ласков, безгневен, душою не злобен. Мой Рама обидного слова изречь не способен! Исчадье бесстыжее царского дома Кекаия, Не думай, чудовищной речью меня подстрекая, Что я для тебя, скудоумной, пущусь на злодейство! Державу замыслила ты погубить и семейство. Постылая лгунья, претит мне твое лицедейство!» Врагов сокрушитель, под стать одинокой вдовице, Рыдая, ударился в ноги жестокой царице. Как в муке предсмертной, супругу молил он усердно; «Ко мне, госпожа дивнобедрая, будь милосердна!» Часть тринадцатая (Мольба Дашаратхи)
И снова просил у Кайкейи пощады властитель, Проживший свой век добродетельно, долга блюститель: «Не прихоти ради,— о пользе державы радея, Преемника раджа себе избирает, Кайкейи! Царица с округлыми бедрами, с ликом прекрасным, Дай Раме Айодхьи правителем стать полновластным! И Раму, и Бхарату — любящих братьев обрадуй! Тебе почитанье народное будет наградой». Стремясь победить нечестивицы злость и предвзятость, Молил он: «Уважь мою старость, наставников святость!» Глаза повелителя были от слез медно-красны, Но были его увещанья и просьбы напрасны. На землю свалился в беспамятстве раджа несчастный. Весьма оскорбленный супругой своей непреклонной, Он горько вздыхал и ворочался ночью бессонной. Когда на заре пробудили царя славословья, Велел он певцу отойти от его изголовья. (3a Рамой посылают царского возничего Сумантру.)
Часть пятнадцатая (Сумантра во дворце Рамы)
Помазанья Рамы ждала с нетерпеньем столица. По городу лихо Сумантры неслась колесница. Дворец белоснежный узрел, торжествуя, возница. Красой отличались ворота его и террасы. Он высился вроде горы осиянной, Кайласы, Казалось, блистает не Рамы, по Индры обитель, Что в райском селенье воздвигнул богов повелитель. Обилыо камней драгоценных, златым изваяньям Громады порталов обязаны были сияньем. Огромный дворец походил па пещеру златую, Что Меру собою украсила, гору святую. В покоях сверкали гирлянды жемчужин отменных, Искрились тяжелые гроздья камней драгоценных. И, белым сандалом изысканно благоухая, Подобно туманом повитой вершине Малайя, Был полон дворец журавлей белокрылых, павлинов, Что дивно плясали, хвосты опахалом раскинув. А стены — приятное зрелище стад беззаботных — Являли резцом иссеченных прекрасных животных. Как месяц, как солнце, блистающий, стройный сверх меры, Дворец богоравного Рамы, — жилище Куберы, Небесную Индры обитель узрел колесничий, С пернатыми пестрыми, с разноголосицей птичьей, Горбатых прислужников, замерших в низком поклоне, И граждан Айодхъи, что, Раму увидеть на троне Желая, стеклись ко двору и сложили ладони. В дворцовом саду обретались олени и птицы. Сумантра, коней осадив, соскочил с колесницы, И, дрогнув, забилось от радости сердце возницы. Он трепет внезапный восторга почувствовал кожей: На ней волоски поднимались от сладостной дрожи. У царской обители, схожей с горою Кайласа, Толпился народ в ожиданье счастливого часа. Увидел Сумантра и Рамы друзей закадычных, Мужей — обладателей многих достоинств отличных. Олени, павлины гуляли у царского дома, Что блеском сравнялся с жилищем Властителя Грома. Внимая веселым речам, просветленные лица Встречая, направился в опочивальню возница. Часть шестнадцатая (Пробуждение Рамы)
Сумантра не мог пренебречь соблюденьем приличий. И в спальном покое почтил песнопеньем возничий Того, кго, блистая, простерся на царственном ложе. Был солнцу в зените подобен царевич пригожий. Промолвил Сумантра: «О сын Каушальи прекрасный, Не медли! Тебя призывает родитель всевластный. О Рама, коль скоро взойдешь на мою колесницу, Мы ждать не заставим его и Кайкейи-царицу!» Часть семнадцатая (Рама едет к Дашаратхи)
Торжественно двинулся Рама по улице главной, И сладостный дым фимиама вдыхал Богоравный. Украшенный стягами пестрыми град многолюдный Увидел Айодхьи предбудущий царь правосудный. Его окружало цветистых знамен колыханье, Он чувствовал запах сандала, алоэ дыханье. Дома белоснежные в городе этом чудесном, Блистая, вздымались под стать облакам поднебесным. Дорогою царской везли Многосильного кони. В курильницах жгли драгоценную смесь благовонии. Навалены были сандала душистого груды, И дивно сверкали круюм жемчуга, изумруды. Льняные одежды и шелковые одеянья, Венки и охапки цветов добавляли сиянья. Блестела везде по обочинам утварь из меди С великим обильем припасов и жертвенной снеди. Подобен пути, что избрал в небесах Жизнедавец, Был радостный путь, оглашаемый тысячью здравиц. Он кадями рисовых клецок, поджаренных зерен Был щедро уставлен, окурен сандалом, просторен. Сюяли чаны простокваши: цветов плетеницы На всем протяженье украсили ход колесницы. Возничий Сумантра привез Раму во дворец.Престарелый властитель Айодхьи, обливаясь слезами, восседал на престоле вместе с любимой супругой и был не в силах объявить Раме свое решение.
Встревоженный видом Дашаратхи, доблестный царевич стал расспрашивать Кайкейи о том, какое горестное сооытие послужило причиной столь великого расстройства государя. Царица, без тени смущенья, поведала Раме о происшедшем.
«Да прикажи мне отец мой и повелитель броситься в огонь — и то я выполню волю его без колебаний,— ответил ей благородный Рагхава.— Из уважения к данному им обету я отправлюсь в лесную чащу, облачусь в одежду из древесной коры и уберу волосы в пучок, как это делают святые отшельники. В лесу Дандака проживу я четырнадцать лет безотлучно».
Сита — воплощение любви и верности — пожелала следовать в изгнание за своим супругом. Лакшмана, преданный брат, также ни за что не соглашался покинуть богоравного царевича перед лицом постигшей его беды. С трудом согласился Рама уступить их настояниям.
Бессердечная Кайкейи сама принесла для будущих отшельников грубые одежды из древесной коры и велела им тут же сменить свое убранство на этот непривычный наряд. На глазах у Дашаратхи цареьичи переоделись. Меж тем Сита, блистающая красотой в одеянье из желтого гаелка, глядя на платье из древесной коры, затрепетала, словно лань при виде охотника, расставляющего тенета.
Заливаясь слезами, она с помощью Рамы пыталась исполнить желание Кайкейи.
Возмущенный, опечаленный горестным зрелищем, Да-шаратха бранил и упрекал царицу в жестокосердии. По приказу престарелого правителя Кошалы его приближенные принесли богатое убранство и драгоценности для Ситы, а также оружие и снаряжение для обоих царевичей.
Часть сороковая (Горе Айодхьи)
Cумантра, как Матали — Раджи Богов колесничий, — До тонкостей ведал придворный обряд и обычай. Ладони сложив, пожелал он царевичу блага И молвил: «О Рама, твоя беспредельна отвага. Взойди на мою колесницу! Домчу тебя разом. Поверь, доброславный, моргнуть не успеешь ты глазом. Четырнадцать лет обретаться вдали от столицы Ты должен теперь, изволеньем Кайкейи-царицы!» Меж тем на повозку златую по собственной воле Прекрасная Сита взошла, покорившись недоле. И солнечный блеск излучали ее украшенья — Невестке от свекра властительного подношенья. Оружье для Рамы и Лакншаны Великодарный Велел поместить в колеснице своей златозарной. Бесценные луки, мечи, и щиты, и кольчуги На дно колесницы сложили заботливо слуги. Обоих царевичей, Ситу прекрасную — третью, Помчала коней четверня, понуждаемых плетью. На долтие годы великого Раму, как птица, Как яростный вихрь, уносила в леса колесница Отчаявшись, люди кричали: «Помедли, возница!» Шумели, вопили, как будто не в здравом рассудке, Как будто умом оскудели, бедняги, за сутки. И рев разъяренных слонов, лошадиное ржанье Внимали вконец обессиленные горожане. За Рамой бежали они, как от зноя спасаясь, Бегут без оглядки, в теченье речное бросаясь, — Бежали, как будто влекло их в жару полноводье, — Бежали, крича: «Придержи, колесничий, поводья!» «Помедли! — взывали столичные жители слезно, — На Раму позволь наглядеться, покамест не поздно! О, если прощанье могло не убить Каушалью, Ее материнское сердце оковано сталью! Как солнце блистает над Меру-горой каждодневно, Так, следуя солнца примеру, Видехи царевна Навечно душой со своим повелителем слита. Послушная дхарме, супругу сопутствует Сита. О Лакшмана, благо пребудет с тобой, доброславным, Идущим в изгнанье за братом своим богоравным!» Бегущие вслед колеснице Икшваку потомка, Сдержаться не в силах, кричали и плакали громко. И выбежал царь из дворца: "Погляжу я на сына!" А царские жены рыдали вокруг властелина, — Слонихи, что с ревом стекаются к яме ужасной, Где бьется, плененный ловцами, вожак трубногласный. И царь побледнел, словно месяца лик светозарный В ту пору, когда его демон глотает коварный. Увидя, что раджа становится скорби добычей, Вскричал опечаленный Рама: «Гони, колесничий!» Как только быстрей завертелись резные ободья, Взмолился народ: «Придержи, колесничий, поводья!» И слезы лились из очей унывающих граждан: Предбудущий раджа был ими возлюблен, возжаждан! И эти потоки текли, как вода дождевая, Взметенную скачкой дорожную пыль прибивая. И слезы, — как влага из чашечки лотоса зыбкой, Чей стебель внезапно задет проплывающей рыбкой, — У женщин из глаз проливались, и сердце на части Рвалось у царя Дашаратхи от горькой напасти. За сыном возлюбленным двинулся город столичный, И выглядел древом подрубленным царь горемычный. И Раме вдогон зазвучали сильнее рыданья Мужей, что увидели старого раджи страданья. «О Рама!» — одни восклицали, объяты печалью, Другие жалели царевича мать, Каушалью. И горем убитых, бегущих по Царской дороге, Родителей Рама узрел, обернувшись в тревоге. Не скачущих он увидал в колесницах блестящих, Но плачущих он увидал и безмерно скорбящих. И, связанный дхармой, открыто в любимые лица Не смея взглянуть, закричал он: «Быстрее, возница!» Толкая вперед, как слона ездового — стрекало, Ужасное зрелище в душу ему проникало, Подобно тому, как стремится корова к теленку, Рыдая, царица бежала за Рамой вдогонку. «О Рама! О Сита!» Но жалобный стон Каушальи! Копыта коней, по земле колотя, заглушали. Часть пятдесят девятая (Рассказ Сумантры о проводах Рамы)
Вернувшись в Айодхью, Сумантра сказал: «Повелитель, Держава твоя — неизбывного горя обитель! Поникли деревья прекрасные, полные неги, — Сказал он,— увяла листва, и цветы, и побеги. О раджа, везде пересохли пруды и озера, И в дебрях не видно животных, приятных для взора. Не бродят стадами слоны трубногласные в чаще, Немой и пустынной, как будто о Раме скорбящей. Сомкнулись душистые лотосы, грязным налетом Подернута влага речная и пахнет болотом. Не видно ни рыбок, ни птиц, умиляющих душу, Весельем своим оживляющих воды и сушу. Густые деревья, что были цветеньем богаты, Теперь оскудели, утратив свои ароматы. Где ветви клонились, плодами душистыми славясь, Там вянущий цвет не сменяет упругая завязь! О бык среди Ману потомков, при въезде в столицу, Встречая пустую, без Рамы, твою колесницу, Никто не приветствовал нынче Сумантру-возницу! На Царском пути я услышал толпы многолюдной Рыданья о Раме, свершающем путь многотрудный. И жены у башенных окон, сдержаться не в силе, Стонали и слезы из глаз неподкрашенных лили. И, Рамы не видя, прекрасные эти, в печали, Сквозь горькие слезы, друг дружку едва различали, В стеченье народа, где плакали все без изъятья, Друзей от врагов распознать не хватало понятья. Почуя людскую разладицу и неустройство, Слоны ездовые и кони пришли в беспокойство. О раджа великоблестящий, подобна отныне Столица твоя Каушалье, скорбящей о сыне». И слово супруге сказал наделенный всевластьем Правитель Айодхьи, своим сокрушенный злосчастьем: «Без Рамы — тонуть в океане кручины остался! С невесткой — что с берегом бурной пучины расстался Мои воздыхапья, — сказал он, — как волн колыханье. Воздетые руки, — сказал он, — как рыб трепыханье. Горючие слезы, — сказал он, — морские теченья. И пряди седые, — сказал, — водяные растенья. Горбуньи коварная речь — крокодилов обилье. Кайкейи — врата в преисподнюю, морда кобылья!» Часть шестьдесят девятая (Сон Бхараты)
Ночною порой, с появленьем посланников знатных, Привиделось Бхарате много вещей неприятных. С трудом на заре пробудился царевич достойный, Тоску и тревогу вселил в пего сон беспокойный. Тут сверстники Бхараты, видя царевича в горе, Ему рассказали немало забавных историй. Умели они толковать о смешных небылицах, Плясать, побасёнки и притчи разыгрывать в лицах. Но Бхарата, горестно глядя на эти потуги, Промолвил: «Недоброе знаменье было мне, други! Нечесаный, бледный, мне снился отец ненаглядный. Свалился он в пруд, от навоза коровьего смрадный. Он плавал со смехом и, каши отведав кунжутной, — Я видел, — из пригоршней масло он пил поминутно. Все тело царя Дашаратхи лоснилось от масла. Упала на землю луна и мгновенно погасла. Иссякшие воды морские и землю во мраке Узрел я, и сразу объял меня ужас двоякий. Еще мне привиделись нынче другие напасти: Что бивень слона ездового распался на части, Что жарко блиставшее пламя внезапно потухло, Что разом листва на деревьях свернулась, пожухла. Мне снилось: окутаны дымом, обрушились горы, А твердь под ногами разверзлась — и нет им опоры! И в черном убранстве — отца на железном сиденье, Влекомого женщиной черной, мне было виденье. Царя украшали багряных цветов плетеницы. Ослов увидал я в оглоблях его колесницы, Что к югу стремилась, а мерзкая ракшаси в красном Глумилась над ним, сотрясаема смехом ужасным. Чью гибель, друзья, знаменует виденье ночное? В нем было для нашего рода предвестье дурное! Кто едет во сне в колеснице, влекомой ослами, Тому угрожает костра погребального пламя! И горло мое пересохло, и дружеской шутке Внимать я не в силах, как будто не в здравом рассудке, Дрожу от боязни, хоть страх недостоин мужчины. Слабеет мой голос, поблекла краса от кручины. Я словно в разладе с собою самим без причины». За Бхаратой, гостившим у своего дяди, царя народа кекайя, Ашвапати, были отряжены гонцы из Айодхьи. На расспросы встревоженного царевича они не отвечали ни слова. Вернувшись в столицу Кошалы, Бхарата поспешил во дворец. Там узнал он от Кайкейп о ее корыстных происках, из-за коюрых скончался царь Дашаратха, чье сердце не могло вынести разлуки с любимым сыном. Бхарата не чувствует себя вправе занять отцовский престол. Моля царицу Каушалыо о прощенье, он клянется разыскать Раму и привезти в Айодхью, дабы вернуть старшему брату, законному наследнику, царство, завещанное отцом.
Совершив погребальный обряд и собрав неисчислимое войско, благородный Бхарата отправляется на поиски Рамы.
Часть восемдесят третья (Путешествие Бхараты)
Почтительный Бхарата, еле дождавшись денницы, Чтоб свидеться с братом, велел заложить колесницы. Передние шли со жрецами, с мужами совета И были под стать колеснице Дарителя Света. И десятитысячной ратью слоны боевые За Бхаратой двинулись, как облака грозовые. Там было сто раз по шестьсот колесниц, нагруженных Отрядами ратников, луками вооруженных, — Сто раз по шестьсот колесниц, оснащенных для боя, В которых отважные лучники ехали стоя. Сто тысяч наездников храбрых но данному знаку Погнали сто тысяч копей за потомком Пкшваку. Царицы, как праздника ждущие Рамы возврата, Сидели в повозках, отлитых из чистого злата. За Бхаратой следуя, слушая грохот и ржанье, О Раме беседуя, радовались горожане. Они восклицали, бросаясь друг другу в объятья: «Вы Раму и Лакшману скоро увидите, братья! Добро, воплощенное в Рагху великом потомке, Рассеет печали земные, как солнце — потемки!» В стремленье найти благородного Раму едины, На поиски вышли достойные простолюдины, Что дивно алмазы гранят, обжигают кувшины. Явились прядильщики шелка и шерсти отменных, Сверлильщики узких отверстий в камнях драгоценных, Искусники тe, что куют золотые изделья, Павлинов ловцы, продавцы благовонного зелья. Там первой руки мастера-оружейники были, Ткачи, повара, лицедеи-затейники были. Там лекари, виноторговцы, закройщики были, Чеканщики, резчики, банщики, мойщики были. И пильщики, и рыбаки, бороздившие воды, И лучшие из пастухов — главари, верховоды. Стекло выдувая, кормились умельцы иные, Другие — одежды выделывали шерстяные. В телегах, влекомых быками, за Бхаратой следом Отправились брахманы, жизнь посвятившие ведам. Сандалом тела умастили, сменили одежду И Раму увидеть лелеяли в сердце надежду. Торжественно двигались копи, слоны, колесницы За отпрыском братолюбивым Кайкейи-царицы. На праздничный лад горожане настроены были, Весельем охвачены Бхараты воины были. И долго царевич терпел путевые мытарства, Но Гангу увидел, вступая в нишадское царство. К столице нишадской он конскую рать и слоновью Привел осмотрительно, движимый братской любовью. Там царствовал Гуха. Он Рамой не мог надышаться, И Рама любил за величие духа пишадца. К стенам Шрингавера и Ганги божественным водам Приблизилось Бхараты войско торжественным ходом И замерло... Резвые стаи гусей златоперых Играли, красуясь, на этих прибрежных просторах. Священные волны увидел Айодхьи правитель, Лесами поросшие склоны и Гухи обитель. Не чужд красноречья, он молвил сановникам знатным: «Я нашему войску, готовому к подвигам ратным, У Ганги великой, что слиться спешит с океаном, Велю па приволье немедля раскинуться станом! Как только забрезжит над Гангой денницы сиянье, Мы все переправимся и совершим возлиянье Водой, чтобы радже земному, почившему в благе, В селеньях небесных не знать недостатка во влаге». Усталое воинство спало, но, братниной доле Сочувствуя, Бхарата глаз не смыкал поневоле: «О Рама, ты должен сидеть на отцовском престоле!» Часть девяносто четвёртая (Слово Рамы о красоте Читракуты)
Возлюбленный сын Дашаратхи царевне Видехи Горы пестроцветыой открыл красоту и утехи; Желая развеять печаль и душевную смуту, Как Индра — супруге своей, показал Читракуту: «При виде такой благодати забудешь мытарства, Разлуку с друзьями, утрату отцовского царства. Дивись, луноликая, стаям бесчисленным птичьим И пиков, пронзающих небо, любуйся величьем, Окраской волшебной утесы обязаны рудам. Серебряный пик и пунцовый соседствуют чудом. Вон желтый, как будто от едкого сока марены, И синий, как будто нашел ты сапфир драгоценный. Искрится хрустальный, поблизости рдеет кровавый, А этот синеет вдали, как сапфир без оправы! Иные мерцают, подобно звезде или ртути, И царственный облик они придают Читракуте. Оленей, медведей не счесть, леопардов пятнистых И ярких пернатых, ютящихся в дебрях тенистых. Богата гора Читракута анколой пахучей, Кунжутом, бамбуком, жасмином и тыквой ползучей, Ююбой и манго, эбеновым деревом, хлебным, Анюкой, цитронами, вараной — древом целебным, И яблоней «бильвой», и асаны цветом лиловым, И яблоней розовоцветной, и болиголовом, Медовою мадхукой, вечнозеленою бхавьей, — Ее упоительный сок — человеку во здравье. Блаженством и негой любовной объяты кимнары, На взгорьях тенистых играют влюбленные пары. На сучьях развесив убранство, мечи и доспехи, Резвятся четы видьядхаров, царевна Видехи! Размытые ложа и русла речные похожи На складки слоновьей, покрытой испариной, кожи. Цветочным дыханьем насыщенный ветер ущелья Приносит прохладу и в сердце вселяет веселье. Деревьям густым, пестрокрылых пернатых приюту, Я радуюсь вместе с тобой, возлюбив Читракуту. Теперь нам обоим, взойдя на прекрасную гору, Придется встречать не однажды осеннюю пору. Я взыскан двоякой наградой: и Бхарату-брата Никто не обидел, и слово отцовское свято! Охотно ли здесь разделяешь со мною, царевна, Все то, что приятно — словесно, телесно, душевно? От царственных предков мы знаем: в леса уходящий Питается амритой, смертным бессмертье дарящей. Утесы тебя обступают кольцом прихотливым, Сверкая серебряным, желтым, пунцовым отливом. Ночами владычицу гор озаряет волшебно Огнистое зелье, богатое силой целебной. Иные утесы подобны дворцу или саду. Другой: обособленно к небу вздымает громаду. Мне кажется, будто земля раскололась, и круто Из лона ее, возблистав, поднялась Читракута. Из листьев пуннаги, бетеля, из лотосов тоже Любовникам пылким везде уготовано ложе, Находишь цветов плетеницы, плоды под кустами. Их сок освежающий выпит влюбленных устами. Водой и плодами полна Читракута сверх меры, А лотосам равных не сыщешь в столице Куберы! Свой долг выполняя, с тобою и Лакшманой вместе Я счастлив, что роду Икшваку прибавится чести». Часть девяносто девятая (Встреча братьев)
Узрел добродетельный отпрыск покойного раджи Тот край, о котором он слышал рассказ Бхарадваджи. «Взгляните, вдали поднимается дыма завеса, Огни алтарей зажигают насельники леса. Мапдакини волн позлащенных я вижу теченье И Лакшманы, брата, во всем узнаю попеченье. Кусками древесной коры он выкладывал знаки, Дабы находить без опаски дорогу во мраке. Друг друга на бой выкликая, свирепствуя в течке, По склонам слоновьи самцы пробираются к речке. И страшен их рев трубногласный, когда в поединке, Сшибаясь клыками, столкнутся на узкой тропинке. У хижины — куши охапки и ворох душистых Цветов, что растут в изобилье на склонах лесистых. Кизяк подле хижины высушен столь домовито, Что в зимней ночи не озябнут ни Рама, ни Сита. Как бедный изгнанник, находится здесь поневоле Потомок Икшваку, достойный сидеть па престоле. На Раму без умысла злого навлек я немилость. И с этого часа душой овладела унылость. Мне горько, что сын Дашаратхи великоблестящий, Коварством застигнут врасплох, обретается в чаще. Упасть ему в ноги — что может быть сердцу приятней? — Дабы заручиться опять благосклонностью братней!» Покрыта душистой листвой ашвакарны и шала, Просторная хижина свежестью леса дышала. И куша-травою полы были выстланы в доме, Как в храме — священный алтарь для служения Соме. Висели на гладкой степе два златых полукружья — Два лука, что были опаснее Индры оружья. Ломились покрытые дивным узором колчаны От стрел златозарпых, сулящих смертельные раны. Со змеями, что озаряли подземное царство, Роднил эти стрелы их солнечный блеск и коварстве. Лежали два добрых меча в златокованых ножнах, А подле мечей два щита красовались надежных. Блистал на обоих щитах, в золотом ореоле, Узор из гвоздей золотых на серебряном поле. Напальчники и рукавицы, чтоб лучникам руки Тугой тетивой не изранили грозные луки, Там были из замши оленьей, и, нитью златою Искусно расшиты, сияли они красотою. И было, хранимое Рамой и Лакшманой купно, Лесное жилище для недруга впрямь неприступно. Не так ли олени и лани лесные, к примеру, Свирепого льва осторожно обходят пещеру? Алтарь в этой хижине, крытой листом ашвакарны, Глядел на восток, и светился в пей пламень алтарный. Тут Бхарата братьев любимых фигуры увидел. На них антилоп черношерстые шкуры увидел. В пучок были убраны волосы двух святомудрых. Глядели задумчиво очи мужей темнокудрых. И Рама, и Сита, и Лакшмана богоприятпый — Все трое сидели в обители этой опрятной. На льва походивший сложеньем своим и величьем, Был сын Каушальи-цариды прекрасен обличьем. На пламя взирал Богоравный, и сам ненамного В тот миг отличался от Агни, всевластного бога. И Бхарата наземь упал, подавляя рыданья, Как будто увидел он Брахму, творца мирозданья: «О Рама, отцова престола достойный наследник! Был каждый в столице мудрец для тебя собеседник. Ученых мужей, что входили в дворцовые двери, Тебе заменяют лишь птицы лесные да звери. Здесь нет никого, кто в Айодхье к тебе был приближен, И звери гуляют вокруг этой лучшей из хижин. Ты сбросил убор из камней драгоценных, что прежде Сверкал горделиво на царственно-желтой одежде. Ее ты отринул, дремучего леса насельник, И платье из шкур антилопьих надел, как отшельник. Душистый венок возлагал ты на темные пряди. Сегодня в пучок без прикрас они убраны сзади. Ты белым сандалом себя умащал из сосуда, А здесь только тина да грязь пересохшего пруда. Для счастья рожденный, потомок династий великих, По милости брата стал жертвой несчастий великих!» Рама обнял Бхарату и расцеловал его, говоря: «Тебя не в чем упрекнуть! Я выполняю волю нашего царственного родителя. Невместно было бы мне поступить иначе!»
Узнав о кончине Дашаратхи, Рама впал в беспамятство. Лакшмана и Сита проливали горькие слезы.
Когда Рама пришел в сознание, Бхарата стал умолять его вернуться в Айодхью и занять отцовский престол. Но Рама оставался непреклонным, он считал себя не вправе нарушить повеление Дашаратхи, связанного к тому же обетом, данным царице Кайкейи.
Тогда Бхарата взял украшенные золотом сандалии старшего брата и сказал: «Клянусь обувь с ног твоих поставить на престол Кошалы и править страной твоим именем, покуда ты, Сита и Лакшмана не возвратитесь в Лйодхью!»
Часть сто четырнадцатая (Опустевшая Айодхья)
С неистовым грохотом Бхарата гнал колесницу И въехал на ней в Дашаратхи пустую столицу, Был совам да кошкам приют — ненавистницам света В Айодхье, покинутой ныне мужами совета. Так Гохини, мир озаряя сияньсм багровым, При лунном затменье окутана мрака покровом. Столица была, как поток, обмелевший от зноя: И рыба, и птица покинули русло речное! Как пламя, что, жертвенной данью обрызгано, крепло — И сникло, подернувшись мертвенной серостью пепла. Как воинство, чьи колесницы рассеяны в схватке, Достоинство попрано, стяги лежат в беспорядке. Как ширь океана, где ветер валы, бедокуря, Вздымал и крутил, но затишьем закончилась буря. Как жертвенник после свершения требы, что в храме, Безлюдном, немом, торопливо покинут жрецами. Как в стойле корова с очами печальными, силой С быком разлученная... Пастбище бедной немило! Как без драгоценных камней — ювелира изделье, — Свой блеск переливный утратившее ожерелье. Как с неба на землю низвергнутая в наказанье Звезда, потерявшая вдруг чистоту и сиянье. Как в роще лиана, что пчел опьяняла нектаром, Но цвет благовонный лесным опалило пожаром. Казалось, Айодхъя без празднеств, без торжищ базарных Под стать небесам без луны и планет лучезарных. Точь-в-точь как пустой погребок: расплескали повсюду Опивки вина, перебив дорогую посуду. Как пруд, от безводья давно превратившийся в сушу И зрелищем ржавых ковшей надрывающий душу. Как лука пружинистая тетива, что ослабла, Стрелой перерезана вражьей, и свесилась дрябло. Как воином храбрым оседланная кобылица, Что в битве свалилась, — была Дашаратхи столица. ...Почтительный Бхарата в царскую входит обитель. Как лов из пещеры, он уда ушел повелитель! Лишенный солнца день — Так выглядел дворец. И Бхарата слезам Дал волю наконец. • Книга третья. Лесная
Книга третья. Лесная
Часть семнадцатая (Встреча с Шурпанакхой)
Под стать святожителю, в хижине, листьями крытой, Безгрешный царевич беседовал с братом и Ситой, Оп притчу рассказывал Сите и сыну Сумитры, Блистая, как Месяц, в соседстве сияющей Читры. Одна безобразная ракшаси в поисках дичи Туда забрела — и прервалось течение притчи. С рожденья звалась Шурпанакхой она за уродство, — За когти, ногам придававшие с веялкой сходство. И взору ее луноликий представился Рама, Прекрасный, как тридцать богов, как пленительный Кама, И мягкие кудри, и мощь благородной десницы, И блеск удлиненных очей сквозь густые ресницы, И смуглое, схожее с лотосом синим, обличье, И царские знаки, и поступи юной величье, Что плавностью напоминала походку слоновью, Увидела ракшаси — и воспылала любовью Уродина эта — к прекрасному, как полполунье, К нему, сладкогласному,— скверная эта хрипунья Противноволосая с дивноволосым равнялась. Противноголосая с дивноголосым равнялась. Сама медно-рыжая — с ним, темнокудрым, равнялась И, дура бесстыжая, с великомудрым равнялась. С красавцем равнялась она — при своем безобразье, И с лотосоглазым таким — при своем косоглазье. С таким тонкостанным и царские знаки носящим Равнялась она, страхолюдная, с брюхом висящим. Приблизившись к Раме, палима любовною жаждой, Сказала ему Шурпанакха: «Решится не каждый Избрать этот лес для жилья, если ракшасов племя Сюда без помех прилетает во всякое время. Эй, кто вы, с собой прихватившие луки и копья, Да деву-отшельницу, — шкура на ней антилопья?» На это отвечал он учтиво и чистосердечно: «Я — Рама, старшин сын покойного царя Дашаратхи, что могуществом был равен богам. Со мной здесь преданный и добросклонный брат Лакшмана и верная супруга Сита, царевна Видехи. Я поселился в лесу Панчавати, выполняя отцовскую волю и свой долг».
Догадавшись по устрашающему облику своей собеседницы, что перед ним ракшаси, он осведомился об ее имени и спросил, с какой целью явилась она сюда. Неожиданная гостья ответила так:
«Прозванье мое Шурпанакха. Под стать чародею — Искусством свой облик менять я с рожденья владею. Брожу и пугаю святых обитателей чащи. Ты Равану знаешь? Он брат мой великоблестящий! Другой — Кумбхакарна, что в сон погружен беспробудный, А третий — Вибхишана, праведный, благорассудный. Четвертый и пятый — отважные Душана с Кхарой, Считаются в битвах свирепой, воинственной парой. Я доблестью их превзошла. Разве есть мне преграда? Своим изволеньем по воздуху мчусь, если надо. А Сита? Что толку в уродце таком неуклюжем! О Рама прекрасный, ты должен мне сделаться мужем. Цавевич мы - ровня. К тебе воспылавшую страстью, Бери меня в жены, не вздумай противиться счастью!» Часть восемнадцатая (Бегство Шурпанакхи)
И той что в супруги ему набивалась бесстыдно, Учтивый царевич ответил, смеясь безобидно: «Женою мне стала царевна Видехи, но, кроме Себя, госпожа, не потерпишь ты женщины в доме! Тебе дивнобедрая, надобен муж превосходный. Утешься! В лесу обитает мой брат благородный. Живи с ним, блистая, как солнце над Меру-горою, При этом себя не считая супругов второю». Тогда похотливая ракшаси младшего брата Вовсю принялась улещать, вожделеньем объята: «Взгляни на мою красоту! Мы достойны друг друга. Я в этих дремучих лесах осчастливлю супруга». Но был в разговоре находчив рожденный Сумитрой И молвил, смеясь над уловками ракшаси хитрой: «Разумное слово, тобой изреченное, слышу, Да сам я от старшего брата всецело завишу! А ты, госпожа, что прекрасна лицом и осанкой, — Неужто согласна слуге быть женою-служанкой? Расстанется Рама, поверь, со своей вислобрюхой, Нескладной, уродливой, злобной, сварливой старухой. В сравненье с тобой, дивнобедрой, прекрасной, румяной, Не будет мужчине земная супруга желанной». Сама Шурпапакха, поскольку была без понятья, Смекнуть не могла, что над ней потешаются братья. Свирепая ракшаси в хижине, листьями крытой, Увидела Раму вдвоем с обольстительной Ситой. «Ты мной пренебрег, чтоб остаться с твоей вислобрюхой, Нескладной, уродливой, злобной, сварливой старухой? Но я, Шурпанакха, соперницу съем, и утехи Любовные станешь со мною делить без помехи!» — Вскричала она и на Ситу набросилась яро. Глаза пламенели у ней, как светильников пара. Очами испуганной лани глядела царевна В ужасные очи ее, полыхавшие гневно. Казалось, прекрасную смертными узами Яма Опутал, по быстро схватил ненавистницу Рама. Он брату сказал: «Ни жива ни мертва от испуга Царевна Митхилы, моя дорогая супруга. Чем шутки шутить с кровожадным страшилищем, надо Его покарать, о Сумитры достойное чадо!» Тут Лакшмана в гневе из ножен свой меч извлекает. Чудовищной деве он уши и нос отсекает. И, кровью своей захлебнувшись, в далекие чащи Пустилась бежать Шурпанакха тигрицей рычащей. С руками воздетыми, хищную пасть разевая, Она громыхала, как туча гремит грозовая. Оскорбленная Шурпапакха, разыскав своего великосильного брата Кхару, сидящего в кругу свирепых ракшасов, с рыданьями бросилась ему в ноги. «О сестра! Кто испортил твою красоту?» — спросил Кхара. «Двое могучих лотосооких юношей, одетых в луб и черные антилопьи шкуры. Они назвались сыновьями царя Дашаратхи: Рамой и Лакшманой. На них и впрямь царственные знаки, притом смахивают они на небожителей. С ними прекрасная тонкостанная дева в уборе из золота и драгоценных каменьев».
Разгневанный Кхара с войском из четырнадцати тысяч ракшасов обрушился на обитель Рамы. Великий сын Дашаратхи повелел Лакшмапе остаться с Ситой в пещере, пока он сам не разобьет несметное войско, приведенное сюда Шурпанакхой. Рама напряг оправленный в золото лук н сказал ракшасам: «Этот лук взял я для того, чтобы расправиться с вами за зверства и притеснения, чинимые святым отшельникам, обитающим в лесу Данда-ка. Если вы хоть самую малость дорожите жизнью — поворачивайте вспять!»
В ответ па эти слова в доблестного сына Дашаратхи полетели многочисленные копья. Однако неустрашимый потомок Рагху рассекал своими златыми стрелами вражеское оружие. Придя в ярость, он извлек из колчана острые «нарача», точенные на камне, блистающие подобно лучам солнца. Они истребляли ракшасов, как громовая стрела — врагов Индры. Четырнадцать тысяч ратников Кхары остались на поле сраженья, в том числе трехголовый демон Тришира. Не избежал общей участи и сам Кхара. Весть о гибели брата и всех его сподвижников поведал Равапе спасшийся бегством Акампаца. Свой рассказ о беспредельном могуществе Рамы, которого не могут лишить жизни ни боги, ни асуры, заканчивает он советом похитить Ситу. «Послушай меня внимательно! — говорит Акампана повелителю ракшасов. Эта жемчужина среди женщин поражает своей несказанной красотой. В трех мирах нет ей равной! Нужно хитростью заманить Раму в лес и увезти его сокровище на Ланку. Нет сомненья в том, что сын Дашаратхи не перенесет разлуки с любимой супругой». Гавана, подстрекаемый вдобавок своей сестрой Шурпанакхой, с восторгом выслушал совет Акампаны. Он приказывает ракшасу Мариче, приняв обличье златошерстого оленя, приблизиться к обители Рамы. Когда оба царевича, в угоду Сите, погонятся за прекрасным животным, она останется одна, и Равана сможет осуществить задуманное похищение.
Грозный Марича, с превеликим трудом спасшийся в свое время от рук доблестного сына Дашаратхи, был мучим страхом и дурными предчувствиями. Но Равана, не желая внимать его увещаниям, велел ему взойти на воздушную колесницу, примчавшую обоих в Панчавати, н жилищу царственных отшельников.
Часть сорок вторая (Марича превращается в оленя)
Под сенью смоковницы ракшасов буйных властитель Увидел смиренную хижину, Рамы обитель. И Десятиглавый, с небес опустившись отвесно, Сошел с колесницы, украшенной златом чудесно. Он Маричу обнял и молвил, на хижину глядя: «Не мешкай, должны мы исполнить свой замысел, дядя!» И ракшас не мог пренебречь властелина веленьем. Он, облик сменив, обернулся волшебным оленем, Красивым животным, что взад и вперед у порога Носилось, хоть Маричи сердце снедала тревога. Олень пробегал по траве меж деревьев тенистых. Сверкали алмазы на кончиках рожек ветвистых, А шкура его серебрилась от крапин искристых. И губы оленя, как лотос, па мордочке рдея, Блестели, слегка изгибалась высокая шея. В отличье от многих собратьев, покрытый не бурой, А золотом и серебром отливающей шкурой, Два лотосовых лепестка — два лазоревых уха Имел он и цвета сапфира — поджарое брюхо, Бока розоватые, схожие с мадхукой дивной, Как лук семицветный Громовника — хвост переливный. На быстрых ногах изумрудные были копыта, И чудное тело его было накрепко сбито. При помощи сил колдовских, недоступных понятые, Стал Марича гордым оленем, прибегнув к заклятью. Его превращенье продлилось не дольше мгновенья. На шкуре златого оленя сверкали каменья. Резвился у хижины, облик приняв светозарный, Чтоб Ситу в силки заманить, этот ракшас коварный. И Рамы приют освещал, и поляны, и чащи Сей блеск несказанный, от оборотня исходящий. Спиною серебряно-пестрой, исполненный неги, Олень красовался, жуя молодые побеги, Покамест у хижины, сенью смоковниц повитой, Нечаянно не был замечен гуляющей Ситой. Часть сорок третья (Сита восхищается оленем)
Срывала цветы дивнобедрая, н в отдаленье Пред ней заблистали бока золотые оленьи. «О Рама, взгляни!» — закричала она в умиленье. Жена тонкостанная, чья красота безупречна, За этим диковинным зверем следила беспечно. Она призывала великого Рагху потомка И Лакшману, храброго деверя, кликала громко. Но тот, на оленью серебряно-пеструю спину Взглянув, обращается к старшему царскому сыну: «Мне чудится Марича в этом волшебном животном. Ловушки в лесах расставлял он царям беззаботным, Что, лук напрягая, летели, влекомы соблазном, В погоню за тенью, за призраком дивнообразным. Легко ли! В камнях драгоценных серебряно-пегий Олень по поляне гуляет и щиплет побеги!» Но Сита с улыбкой чарующей, Лакшманы слово Спокойно прервав, обратилась к царевичу снова, Не в силах стряхнуть наважденье кудесника злого. «Похитил мой разум, — сказала царевна Видехи,— Олень златозарный. Не мыслю я лучшей утехи! О Рама, какое блаженство, не ведая скуки, Играть с ним! Диковину эту поймай, Сильнорукий!» И Раму олень златошерстый поверг в изумленье, Пестря серебром, словно звезд полуночных скопленье. Венчанный рогами сапфирными с верхом алмазным, Он блеск излучал несказанный, дышал он соблазном! Но Рама жену не хотел опечалить отказом И Лакншаие молвил: «Олень, поразивший мой разум, Будь зверь он лесной или Марича, ракшас коварный, Расстанется нынче со шкурой своей златозарной! Притом Богоравный добавил: «Следи неустанно, Чтоб этот злонравный вреда не нанес Тонкостенной! Оленя стрелой смертоносной, отточенной остро, Убью и вернусь я со шкурой серебряно-пестрой». Часть сорок четвёртая (Рама убивает Маричу)
Врагов Истребитель, отваги отмечен печатью, Свой стаи опоясал мечом со златой рукоятью. Он лук взял изотпутый трижды и стрелы в колчане, За зверем диковинным он устремился в молчанье. Подобного Индре царевича раджа олений Увидел и сделал прыжок, подгибая колени. Сперва он пропал из очей, устрашен Богоравным, Затем показался охотнику в облике явном, Сияньем своим пробуждая восторг в Сильноруком, Что по лесу мчался с мечом обнажённым и луком. То медлил прекрасный олень, то, как призрак манящий, Мелькал — и стремглав уносился в далекие чащи, Как будто по воздуху плыл и в простор поднебесный Прыжком уносился, то видимый, то бестелесный. Как месяц, повитый сквозных облаков пеленою, Блеснув, исчезал он, укрытый древесной стеною. Все дальше от хижины, в гущу зеленых потемок, Стремился невольно за Маричей Рагху потомок. Разгневался Рама, устав от усилий надсадных. Олень обольстительный прятался в травах прохладных. Приблизившись к царскому сыну, Летающий Ночью Скрывался, как будто бы смерть он увидел воочью. К оленьему стаду, желая продлить наважденье, Примкнул этот ракшас, но Раму не ввел в заблужденье, С оленями бегая, в купах деревьев мелькая, Серебряно-пегою дивной спиною сверкая. Отчаявшись оборотня изловить и гоньбою Измучась, решил поразить его Рама стрелою. Смельчак золотую, блистающую несказанно, Стрелу, сотворенную Брахмой, достал из колчана. Ее, смертоносную, на тетиву он поставил И, схожую с огненным змеем, в оленя направил. И Мариче в сердце ударила молнией жгучей Стрела златоперая, пущена дланью могучей. И раненый ракшас подпрыгнул от муки жестокой Превыше растущей поблизости пальмы высокой. Ужасно взревел этот Марича, дух испуская. Рассыпались чары, и рухнула стать колдовская. «О Сита, о Лакшмана!» — голосом Рагху потомка, Послушен велению Раваны, крикнул он громко. Немало встревожило Раму такое коварство. «Ни Сита, ни Лакшмапа не распознают штукарства, — Помыслил царевич,— они поддадутся обману!» И в сильной тревоге назад поспешил в Джанастхану. Часть сорок пятая (Сита отсылает Лакшману)
А Сита услышала горестный крик лицедея И кинулась к деверю в страхе, собой не владея. «Ты Раме беги на подмогу, покамест не поздно! — Взмолилась она к добросклоцному Лакшмане слезно, — Нечистые духи его раздирают на части, Точь-в-точь как быка благородного — львиные пасти!» Но Лакшмана, следуя Рамы веленью, от Ситы Не смел удалиться, оставив ее без защиты. «Как видно, ты гибели Рагху потомка желаешь, Затем что бесстыдно ко мне вожделеньем пылаешь! — Сказала она.— Ты прикинулся братом послушным! На деле ты был супостатом ею криводушным. Лишенная милого мужа, не мыслю я жизни!» И горечь звучала в неправой ее укоризне. Но Лакшмана верный, свою обуздавший гордыню, Ладони сложил: «Почитаю тебя, как богиню! Хоть женщины несправедливы и судят предвзято, По-прежнему имя твое для меня будет свято. Услышит ли Рама, вернувшись, твой голос напевный? Увидит ли очи своей ненаглядной царевны?» «О Лакшмана! — Нежные щеки рыдающей Ситы Слезами горючими были обильно политы. — Без Рамы, поверь мне, напьюсь ядовитого зелья, Петлей удавлюсь, разобьюсь я о камни ущелья! Взойду на костер или брошусь в речную пучину, Но — Рамой клянусь! — не взгляну на другого мужчину». Бия себя в грудь, предавалась печали царевна, И сын Дашаратхи ее утешал задушевно. Ладони сложив, он склонился почтительно снова, Но бедная Ста в огвет не сказала на слова. На выручку старшему брату пустился он вскоре, И Рамы супругу покинуть пришлось ему в горе. Часть сорок шестая (Разговор Раваны с Ситой)
Явился в обитель, что выстроил сын Каушальи, Владыка Летающих Ночью, обутый в сандальи, С пучком, одеянье шафранного цвета носящий, И с чашей — как брахман святой, подаянья просящий, И зонт его круглый сквозь слезы увидела дева, И посох тройчатый висел на плече его слева. В подобном обличье к царевне, оставленной в чаще, Направился ракшасов раджа великоблестящий. Без солнца и месяца в сумерки мрак надвигался — Без Рамы и Лакшманы — Равана так приближался! На Ситу он хищно взирал, как на Рохини — Раху. Листвой шелестеть перестали деревья со страху. Как прежде, не дул освежающий ветер в испуге, Когда он украдкой к чужой подбирался супруге. Годавари быстрые волны замедлили разом Теченье свое, за злодеем следя красноглазым, Что, Рамы используя слабость, походкой неспешной, Монахом одет, подступал, многогрешный, к безгрешной Царевна блистала звездой обольстительной, Читрой, Вблизи пламенел грозновещей планетой Злохитрый. Надев благочестья личину, был Десятиглавый Похож на трясину, где выросли пышные травы. Он молча взирал на прекрасную Рамы подругу, Что ликом своим, как луна, освещала округу, Пунцовые губы и щек бархатистых румянец Узрел он и белых зубов ослепительный глянец. Рыданья и вопли красавицы, горем убитой, К нему долетали из хижины, листьями крытой. И слушал неправедный Равана, стоя снаружи, Как в хижине плачет Митхилы царевна о муже. К прекрасной, из желтого шелка носящей одежду, Приблизился он, понапрасну питая надежду. И с видом смиренным Летающих Ночью властитель, Прикинувшись нищим, супруги чужой обольститель, Не ракшас, но брахман достойный, читающий веду, С Видехи царевной завел осторожно беседу. Ее красоте несказанной дивился Злонравный: «О дева! Тебе в трех мирах я не видывал равной! Трепещет, как пруд соблазнительный, полный сиянья, Твой стан упоительный в желтом шелку одеянья. В гирлянде из лотосов нежных ты блещешь похожей На золото и серебро ослепительной кожей. Признайся, ты — страсти богиня, прекрасная Рати? Иначе откуда бы взяться такой благодати? Ты — Лакшми иль Кирти, сошедшая к нам с небосклона? Одно достоверно — что ты рождена не из лона! Прекрасные острые ровные зубы невинно Сверкают своей белизной, словно почки жасмина. От слез покраснели глазные белки, но зеницы Огромных очей, пламенея, глядят сквозь ресницы. О дева с округлыми бедрами, сладостным станом, С обличьем, как плод наливной, бархатистым, румяным, С чарующим смехом, с грудями, прижатыми тесно Друг к дружке, что жемчуг отборный украсил чудесно! Похитили сердце мое миловидность и нега. Так волны уносят обломки размытого брега. Доселе супруги богов и людей не имели Столь дивных кудрей, столь упругих грудей не имели, Не знали жилицы небес и Куберы служанки Столь гибкого стана и гордой сверх меры осанки. Три мира — небесный, земной и подземный — доныне Не видели равной тебе красотою богини! Но если такая, как ты, в трех мирах не блистала, Тебе обретаться в дремучих лесах не пристало. Охотятся ракшасы в чаще, не зная пощады, А ты рождена для дворцов, для садовой прохлады, Роскошных одежд, благовоний, алмазов, жемчужин, И муж наилучший тебе, по достоинству, нужен. Ответь, большеглазая, кто же с тобой, темнокудрой, В родстве: богоравные маруты, васу иль рудры? Но здешняя чаща — Летающих Ночью обитель. Откуда возьмется в окрестных лесах небожитель? Не встретятся тут ни гандхарвы, ни слуги Куберы. Лишь бродят свирепые тигры, гиены, пантеры. Богиня, ужель не боишься опасных соседей - Ни цапель зловещих, ни львов, ни волков, ни медведей. Откуда ты? Чья ты? Не страшны ль тебе, луноликой, Слоновьи самцы, что охвачены яростью дикой И жаждой любовной томимы, вступать в поединки Готовы на каждой поляне лесной и тропинке? Красавица, кто ты? Зачем пребывать ненаглядной В лесу, где охотится ракшасов род плотоядный!» С речами лукавыми демонов раджа злотворный В обличье святого явился к жене безукорной. Царевной Митхилы почтен был Великоблестящий, Как дваждырожденный мудрец, подаянья просящий Слова Раваны отнюдь не походили на речь святожителя. Однако, считая пришельца брахманом и своим гостем, прекрасная дочь Джанаки приняла его радушно и учтиво. «Я — Сита, царевна Видехи,— сказала она.— Со своим супругом Рамой и деверем Лакшманой, по воле покойного царя Дашаратхи, я обитаю в этой красивой хижине. Не соблаговолишь ли ты, святомудрый, назвать мне свое имя, род и племя?»
Часть сорок седьмая (Равана открывается Сите)
Владыка Летающих Ночью, исполненный блеска, Супруге великого Рамы ответствовал резко: «Я страшен богам, небожителям, людям и тварям, Властителям горного мира, земным государям! О Сита, я — Равана, демонов раджа всевластный! Увидя шелками окутанный стан сладострастный И негу твоей отливающей золотом кожи, Делить перестал я с несчетными женами ложе. О робкая, зваться ты будешь царицею главной. Как Ланка зовется столицею великославной. Твердыня ее на вершине горы осиянной Стоит посредине бушующего океана. По рощам ты станешь гулять, благоизбранна мною, Расставшись охотно с обителью этой лесною. Толпой пятитысячной будут всечасно служанки Творить угожденье супруге властителя Ланки». Но вспыхнула дева Видехи, как факел зажженный. Был полон презренья ответ Безупречно сложенной: «Как Индра всесильный, питающий землю дарами, Один у меня повелитель: я предана Раме! Как ширь океана, глубок и спокоен, с горами Сравнится бестрепетный воин. Я предана Раме! Он — древо баньяна, что сенью вегвен, как шатрами, С готовностью всех укрывает. Я предана Раме! Он ликом прекрасней луны, что блестит над мирами, Он мощью безмерной прославлен. Я предана Раме! С повадкой шакальей — гоняться за львицей, что в жены Избрал этот лев, Каушальей-царицей рожденный? Зачем злодеянье творишь ты, себе в посмеянье? Ведь я для тебя недоступна, как солнца сиянье! Преследуя Рамы жену — вместо райского сада Любуешься ты золотыми деревьями ада! Зубов у змеи ядовитой с разинутым зевом, Клыков у голодного тигра, объятого гневом, Перстами не вырвешь ты, Равана Десятиглавый, В живых не останешься, выпив смертельной отравы. Ты Мандару-гору скорей унесешь за плечами, Чем Рамы жену обольстишь колдовскими речами. Ты, с камнем на шее плывя, одолеешь пучину, Но Рамы жену не заставишь взглянуть на мужчину. Ты солнце и месяц в горст или пламя в подоле Задумал теперь унести? Не в твоей это воле! Натешиться всласть пожелал ты женой добро нравной И мыслишь супругу украсть, что избрал Богоравный? Не жди воздаянья потугам своим бесполезным. Стопами босыми по копьям пройдешь ты железным! Меж царственным львом и шакалом различья не знаешь, Меж грязной водой и сандалом различья не знаешь. Ты низости полон и Рамы величья не знаешь! Мой Рама в сравненье с тобой, похититель презренный, Как амриты чаша — с посудиной каши ячменной! Запомни, что ты против Рамы, великого мужа, Как против зыбей океанских — нечистая лужа. Под стать Шатакрату, он славится твердостью духа. Не радуйся, ракшас, как в масло упавшая муха!» Так праведная — нечестивому, вспыхнув от гнева, Ответила — и задрожала, как райское древо. Часть сорок восьмая (Равана продолжает уговаривать Ситу)
«Я с братом Куберой затеял умышленно ссору. В неистовой схватке его победил я в ту пору. Он в страхе ушел на Кайласу, священную гору. Я назло Кубере ею колесницей чудесной Доныне владею и плаваю в сфере небесной. О дева Митхилы! Бегут врассыпную, в тревоге, Мой лик устрашительный видя, бессмертные боги. И шума зеленой листвы, распустившейся пышно, О царская дочь, при моем появленье не слышно. И ветер не дует, недвижно речное теченье, А солнца лучи — как луны голубое свеченье. Среди океана мой град, именуемый Ланкой, Для взора, под стать Амаравати, блещет приманкой. Стеной крепостной обнесен этот град многолюдный. Она золотая, в ней каждый портал — изумрудный. Свирепые ракшасы, жители дивной столицы, Дворцами владеют, имеют слонов, колесницы. Густые деревья прохладных садов и беспыльных Красуются многообразьем плодов изобильных. Божественные наслажденья со мной повседневно Вкушая, ты жребий земной позабудешь, царевна! О Раме напрасно печалишься, век его прожит! Ведь он — человек, и никто его дней де умножит. Отправил в леса Дашаратха трусливого сына, Любимцу меж тем предоставил престол властелина. На что тебе Рама, лишенный отцовского царства, От мира сего отрешенный, терпящий мытарства? Не вздумай отвергнуть меня! Повелитель всевластный, Явился я, Камы стрелой уязвлен любострастной. Раскаешься, словно Урваши — небесная дева, Ногой оттолкнувшая милого в приступе гнева. Перста моего испугается Рама твой хилый! Зачем ты противишься счастью, царевна Митхилы?» Но пылкую отповедь этой красавицы дивной Услышал немедленно Равапа богопротивный: «Похитив жену Громовержца, прекрасную Сачи, Ты можешь остаться в живых, — ведь бывают удачи! Но если ты Ситу похитил — спастись не надейся: Умрешь неизбежно, хоть амриты вдоволь напейся!» Часть сорок девятая (Равана похищает Ситу)
Тут подлинный облик побочного брата Куберы Явил соблазнитель, ее устрашая сверх меры. Личину монаха он сбросил, притворством наскуча, И встал перед ней красноглазый, огромный, как туча. Очами багровыми Ланки властитель постылый Уставился в лотосы — очи царевны Митхилы. В одежде из пурпура, златом тяжелым украшен, Он, десятиглавый и двадцатирукий, был страшен. А вихрь благовонный, над братом Куберы побочным Кружась, на лету осыпал его ливнем цветочным. Сказал он отважного Рамы прекрасной супруге, На облик его супостата взиравшей в испуге, — Сказал темнокудрой, убор огнезарный носящей, Летающих Ночью властитель великоблестящий, — Сказал дивпобедроя красавице Десятиглавый: «Тебе, несравненная, надобен муж величавый, Как я, в трех мирах осиянный немеркнущей славой! Покинь человека! Моей не противься приязни. Ты мне, как супругу, предаться должна без боязни. О женщина, мужу ты будешь творить угожденье. Ко мне вожделеньем пылая, вкусишь наслажденье». Был Равана страстью своей ослеплен сумасбродной. Как Рохини — Будха, царевну схватил злоприродный. За темнокудрявые волосы Десятиглавый Пребольно поймал ее левой рукою, а правой Округлые бедра обвив, соблазнитель постылый К себе прижимал благородную деву Митхилы. Тогда божества, населявшие чащу лесную, Гонимые страхом, пустились бежать врассыпную: Ведь это страшилище гороподобное было, Клыкастое, полное силищи, злобное было! За Раваной тут с высоты колесница спустилась. Он ликом был грозен, как туча, что в небе сгустилась, А эта повозка златая, отменной чеканки Была отнята у Куберы властителем Ланки. Царевну в охапку схватил он могучею дланью. Ее в колесницу внеся, разразился он бранью. Она зарыдала, у Раваны сидя на ляжке. И взмыли в лазурное небо, на горе бедняжке, Волшебные кони — зеленые, в чудной упряжке. Часть пятьдесят вторая (Равана похищает Ситу)
«О Рама!» — взывала, рыдая, царевна Видехи, Но Равана в небо ее уносил без помехи. И нежные члены, сквозь желтого шелка убранство, Мерцали расплавом златым, озаряя пространство. И Равану пламенем желтым ее одеянье Объяло, как темную гору — пожара сиянье. Царевна сверкала, как молния; черною тучей Казался, добычу к бедру прижимая, Могучий. Был Десятиглавый осыпан цветов лепестками: Красавица шею и стан обвивала венками. Гирлянды, из благоухающих лотосов свиты, Дождем лепестков осыпали мучителя Ситы. И облаком красным клубился в закатном сиянье Блистающий царственным золотом шелк одеянья. Владыка летел, на бедре необъятном колебля Головку ее, как цветок, отделенный от стебля. И лик обольстительный, ракшасом к боку прижатый, Без Рамы поблек, словно лотос, от стебля отъятый. Губами пунцовыми, дивным челом и глазами, И девственной свежестью щек, увлажненных слезами, Пленяла она, и зубов белизной небывалой, И сходством с луной, разрывающей туч покрывало. Без милого Рамы красавица с ликом плачевным Глядела светилом ночным в небосводе полдневном. На Раваны лядвее темной, дрожа от испуга, Блистала она, златокожая Рамы подруга, Точъ-в-хочь как на темном слоне — золотая подпруга. Подобная желтому лотосу, эта царевна, Сверкая, как молния, тучу пронзавшая гневно, Под звон золотых украшений, казалась влекома По воздуху облаком, полным сиянья и грома. И сыпался ливень цветочный на брата Куберы С гирлянд благовонных царевны, прекрасной сверх меры. Казался, в цветах утопающий, Равана грозный Священной горой, что гирляндой увенчана звездной. У Ситы свалился с лодыжки браслет огнезарный. Но без передышки летел похититель коварный. Он древом казался, она — розоватою почкой, Налившейся туго под гладкой своей оболочкой. На Раваны ляжке блистала чужая супруга, Точь-в-гочь как на темпом слоне — золотая подпруга. По небу влекомая братом Куберы злодушным, Она излучала сиянье в просторе воздушном. Звеня, раскололись, как звезды, в струящемся блеске О камни земные запястья ее и подвески. Небесною Гангой низверглось ее ожерелье. Как месяц, блистало жемчужное это изделье! «Не бойся!» — похищенной деве шептали в печали Деревья, что птичьи пристанища тихо качали. Во влаге дремотной, скорбя по ушедшей подруге, Меж вянущих лотосов рыбки сновали в испуге. Охвачены яростью, звери покинули чащи И долго бежали за тенью царевны летящей. В слезах-водопадах — вершин каменистые лики, Утесы — как руки, воздетые в горестном крике, И солнце без блеска, подобное тусклому кругу, Оплакивали благородного Рамы супругу. «Ни чести, пи совести в чире: мы видим воочью, Как Ситу уносит владыка Летающих Ночью!» И дети зверей, запрокинув мохнатые лица, Глядели, как в небо уходит ею колесница. И все разноокие духи, живушие в чаще, О деве скорбели, глаза боязливо тараща. «О Рама! О Лакшмана!»—Сита взывала в печали. Ее, сладкогласную, кони зеленые мчали. Престарелый Джатайю, царь ястребов, сквозь сон услышал сетования царевны Митхилы, похищенной Десятиглавым: «О благородный Джатайю, взгляни, сколь безжалостно увлекает меня нечестивый владыка демонов! Можно подумать, что я женщина, лишенная защитника! Такому старцу, как ты, не под силу тягаться с кровожадным властителем Летающих Ночью. Однако молю тебя, божественная птица, поведай Раме и Лакшмане всю правду, без утайки, о моем похищении!»
Пробужденный горестными рыданиями Ситы, давний друг царя Дашаратхи, могучий Джатайю набросился на Десятиглавого. Тот, оттягивая тетиву до уха, стал осыпать противника острыми стрелами, без промаха пронзающими цель. Царь пернатых, однако, впился когтями в отделанный жемчугом и самоцветными каменьями лук Раваиы. Обломки блистающего лука и бесценного щита рухнули на землю. Вслед за этим Джатайю убил волшебных коней владыки ракшасов и разбил его огнезарную колесницу. Десятиглавый схватил другой лук, и бесчисленные стрелы вонзились в тело Джатайю. Равана, лишенный коней, колесницы и возничего, опустился на землю, прижимая Ситу к груди. Мечом отрубил он престарелому царю ястребов ноги и крылья. Простертый в пыли, истекающий кровью, златогрудый Джатайю походил на угасающий факел.
Равана, увлекая с собой Ситу, продолжал полет на Ланку. Меж тем царевна Видехи сверху увидала вершину горы и на ней — пять рослых обезьян, глядящих в небо Одетая в желтый шелк, Сита оторвала от своего платья лоскут и бросила в надежде, что обезьяны передадут его Раме с вестью о случившемся.
Часть шестидесятая (Поиски Ситы)
Царевич Айодхъи, расставшийся с Джанаки-девой, Споткнулся в пути, и задергался глаз его левый. «Жива ль моя Сита?» — поверив недобрым приметам, Настойчиво Лакшману спрашивал Рама об этом. Царевич у хижины заросль раздвинул густую И замер внезапно, увидя обитель пустую. И тщетно метался потом Богоравный в испуге, Нигде не встречая своей дивнобедрой подруги. Царевны Впдехи лишенная, хижина эта Была — как без лотосов озеро в знойное лето. Одни ашвакарпы, толпою стоящие тесной, Над ней шелестели сочувственно сенью древесной. Ушли видьядхары — лесные жильцы и жилицы. Поникли цветы, притаились животные, птицы. Из куши священной, входящего сердце тревожа, Разметаны были подстилки, затоптаны ложа, Обители вид придавая безлюдный и хмурый, Валялись лесных антилоп черношерстые шкуры. И, слезы лия, устремился на поиски Ситы Царевич Лйодхьи, отвагой своей знаменитый. «Жива она или погибла? А может быть, в чаще, Под сенью древесной найду луноликую спящей. Возможно, царевна Видехи, по берегу пруда Гуляя, — с охапкою лотосов белых кумуда И с полным кувшином воды возвратится оттуда». Айодхьи царевич, гонимый тоской неизбывной, Вконец изнемог, но подруги не встретил он дивной. В безгласном лесу, что вчера еще был многошумпым, Потомок великого Рагху казался безумным. К деревьям, раскинувшим ветви, Великоблестящий, Не помня себя, устремлялся с мольбою щемящей: «Ашока пурпурная, если людские печали Всевластные боги тебе утолять завещали, Что знаешь, скажи, о подруге моей луноликой! Вовек я тебе не забуду услуги великой. Прекраснодушистая, белым усеяна цветом, Меня осчастливь, карникара, правдивым ответом!» Но тщетно расспрашивал он золотую кадамбу, Ашоку, ванаспати, и карникару, и джамбу. Он счастья пытал у паннаги, папасы, ююбы, У бимбы, чей плод — словно Ситы румяные губы. Смоковное древо сказать не посмело, робея: «Твоя безгреховная дева — добыча злодея!» Столь страшным казался ее похититель суровый, Что, Раме не вняв, и жасмин отмолчался махровый. И, словно рассудок утратив, слетами омытый, Блуждал он по лесу безмолвному в поисках Ситы. • Книга четвёртая. Кишкиндха
Книга четвёртая. Кишкиндха
Часть первая (На озере Пампа)
Лазурных и розовых лотосов бездну в зеркальной Воде созерцая, заплакал царевич печальный. Но зрелище это наполнило душу сияньем, И был он охвачен лукавого Камы влияньем. И слово такое Сумитры достойному сыну Сказал он: «Взгляни на отрадную эту долину, На озеро Пампа, что лотосы влагою чистой Поит, омывая безмолвно свой берег лесистый! Походят, окраской затейливой радуя взоры, Верхушки цветущих деревьев на пестрые горы. Хоть сердце терзает возлюбленной Ситы утрата И грусть моя слита с печалями Бхараты-брата, Деревьев лесных пестротой над кристальною синью, Заросшей цветами, любуюсь, предавшись унынью. Гнездится на озере Пампа плавучая птица, Олень прибегает, змея приползает напиться. Там диким животным раздолье; пестреющий чудно Разостлан ковер лепестков по траве изумрудной. О Лакшмана! Сколь упоителен месяц влюбленных С обильем румяных плодов и цветов благовонных! Деревья, в тенетах несчетных лиан по макушки, Навьючены грузом душистым, стоят на опушке, Как сонм облаков, изливающих дождь благодатный, И щедро даруют нам дождь лепестков ароматный, Бог ветра колышет ветвями, играя цветками, Соцветьями и облетающими лепестками. Он радужное покрывало накинул на долы. Ему отзываясь, жужжат медоносные пчелы. И кокиля пенью внимая (он — Камы посланец!), Деревья от ветра ущелий пускаются в танец, А он их качает и цепко перстами хватает, Верхушки, цветами венчанные, крепко сплетает. Но, став легковейней, насыщенней свежим сандалом, Он сладкое отдохновенье приносит усталым. Колеблемы ветром, в цвету от корней до вершины, Деревья гудят, словно рой опьяненный пчелиный. Высоко вздымая лесин исполинских макушки, Красуются скалы, верхами касаясь друг дружки. Гирляндами пчел-медоносиц, жужжащих и пьющих, Увенчаны ветви деревьев, от ветра поющих. Как люди, одетые в царственно-желтые платья, Деревья бобовые — в золоте сплошь, без изъятья. Названье дождя золотого дано карникарам, Чьи ветви обильно усыпаны золотом ярым. О Лакшмана, птиц голоса в несмолкающем хоре На душу мою навевают не радость, а горе. И, слушая кокиля пенье, не только злосчастьем Я мучим, но также и бога любви самовластьем, Датьюха, что весело свищет вблизи водопада, — Услада для слуха, царевич, а сердце не радо! Из чащи цветущей доносится щебет и шорох. Как сладостна разноголосица птиц дивноперых! Порхают они по деревьям, кустам и лианам. Самцы сладкогласные жмутся к подружкам желанным. Не молкнет ликующий сорокопут, и датъюка, И кокиль, своим кукованьем чарующий ухо. В оранжево-рдяных соцветьях; пылает ашока И пламень любовный во мне разжигает жестоко. Царевич, я гибну, весенним огнем опаленный. Его языки — темно-красные эти бутоны. О Лакшмана! Жить я не мыслю без той чаровницы, Чья речь сладкозвучна, овеяны негой ресницы. Без той дивпогласной, с кудрей шелковистой завесой, Без той, сопричастной весеннему празднику леса. Я в месяце мадху любуюсь на пляски павлиньи, От ветра лесного невольно впадая в унынье. Хвосты на ветру опахалами чудно трепещут. Глазки оперенья сквозными кристаллами блещут. Взгляни, в отдаленье танцует павлин величаво. В любовном томленье за пляшущим следует пава. Ликуя, раскинули крылья павлицы-танцоры. Им служат приютом лесные долины и горы. О Лакшмаиа, участь моя им сдается забавой. Ведь Ланки владыка в леса прилетал не за павой! И трепетно ждут приближения самок павлиньих Красавцы с хвостами в глазках золотистых и синих. Мой Лакшмана, сладостный месяц любви и цветенья На душу мою навевает печаль и смятенье. Как пава — в павлине, во мне бы искала утехи, Любовью пылая, прекрасная дева Видехи. Усыпаны ветви горящими, как самоцветы, Соцветьями, но не сулят, мне плодов пустоцветы! Без пользы они опадут, и осыплются пчелы С деревьев, что будут зимою бесплодны и голы. Мой Лакшмана, в благоухающих кущах блаженно Пернатых певцов переливы звучат и колена. Пчела шестиногая, как бы пронзенная страстью, Прильнула к цветку и, дрожа, упивается сластью. Цветет беспечально ашока, но дивное свойство Священного древа меня повергает в расстройство. Цветущие манго подобны мужам, поглощенным Любовной игрой, благовонной смолой умащенным. Стекаются слуги Куберы в лесные долины,— Кимнары с людским естеством, с головой лошадиной. И лилии налина благоуханные блещут На озере Пампа, где волны прозрачные плещут. Везде в изобилии гуси и утки рябые, И влагу кристальную лилии пьют голубые. Над светлыми водами лотосы дышат покоем. На глади озерной, как солнце, блистающим слоем Тычинки слежались, пчелиным стрясенные роем. К волшебному озеру Пампа слоновьи, оленьи Стада устремляются, жажде ища утоленья. Приют чакравак златоперых, оно, посредине Лесами поросшего края, блестит в котловине. Подернута рябью от ветра внезапных усилий, Колышет вода белоснежные чашечки лилий. Но тягостна жизнь без моей дивноокой царевны! Глаза у нее словно лотосы, голос напевный. И горе тому, кто терзается думой всечасной Об этой безмерно прекрасной и столь сладкогласной! О Лакшмана, свыкнуться с мукой любовной нетрудно, Когда б не весна, не деревья, расцветшие чудно. Теперь досаждает мне блеском своим неуместным Все то, что от близости Ситы казалось прелестным. Сомкнувшийся лотос на яблоко девы глазное Походит округлостью нежной и голубизною. Порывистым ветром тычинки душистые сбиты. Я запахом их опьянен, как дыханием Ситы! Взгляни, порожденный Сумитрой, царицею нашей, Какие деревья стоят над озерною чашей! Вокруг обвиваются полные неги лианы, Как девы прекрасные, жаждой любви обуянны. Мой Лакшмана, что за веселье, какая услада, Какое блаженство для сердца, приманка для взгляда! Роскошные эти цветы, уступая желанью Вползающих пчел, награждают их сладостной данью. Застелены горные склоны цветочным покровом, Где царственно-желтый узор переплелся с пунцовым. Красуясь, как ложе, укрытое радужной тканью, Обязана этим земля лепестков опаданью. Поскольку зима на исходе, цветут, соревнуясь, Деревья лесные, природе своей повинуясь. В цветущих вершинах гуденье пчелиного роя Звучит, словно вызов соперников, жаждущих боя. Не надобны мне ни Айодхья, ни Индры столица! С моей дивноглазой желал бы я здесь поселиться. Часы проводя без помехи в любовных забавах, Царевну Видехи ласкать в усладительных травах. Лесные, обильно цветущие ветви нависли, Мой ум помрачая, в разброд приводя мои мысли. На озере Пампа гнездятся казарки и цапли. Па лотосах свежих искрятся прозрачные капли. О чадо Сумитры! Огромное стадо оленье Пасется у озера Паыпа, где слышится пенье Ликующих птиц. Полюбуйся на их оперенье! Но, Лакшмана, я с луноликой подругой в разлуке! Лишь масла в огонь подливают волшебные звуки. Мне смуглую деву с глазами испуганной лани Напомнили самки оленьи на светлой поляне. Царицу премудрую смею ли ввергнуть в печаль я? Ведь спросит меня о невестке своей Каушалья! Не в силах я, Лакшмана, вынести Ситы утрату. Одни возвращайся к достойному Бхарате, брату». Расплакался горько царезич, исполненный блеска, Но Лакшмана Раме промолвил разумно и веско: «Опомнись, прекрасный! Блажен, кто собою владеет. У сильного духом рассудок вовек но скудеет. О Рама! Не знают ни в чем храбрецы преткновенья, Мы Джапаки дочь обретем — лишь достало бы рвенья! Прославленный духа величьем и твердостью воли, Не бейся в тенетах любви, отрешись и от боли!» Одумался Рама, и Лакшмана вскоре заметил, Что полон отваги царевич и разумом светел. Охваченный тоской, Рама приводит Лакшмапу на берега реки Годавари в надежде, что Сита отправилась туда нарвать лотосов. Тщетно молит он священную реку поведать ему правду о царевне Видехи. Река молчит, опасаясь гнева Раваны. «О Лакшмапа, — внезапно воскликнул Рама, — взгляни, каким разумным взором следят за мной глаза этого могучего оленя. Уж не хочет ли вожак стада, пришедшего на водопой, сообщить мне что-нибудь о моей луноликой царевне?»
Олени и впрямь повернули головы к югу и побежали туда, словно указывая дорогу людям. Братья последовали их молчаливому призыву и вскоре наткнулись на следы битвы благородного Джатайю со свирепым властителем Летающих Ночью.
«О любимый брат мой! — заговорил потрясенный Рама.— Что за обломки драгоценного лука в жемчугах и самоцветных каменьях валяются па земле? Какому божеству или демону принадлежит этот панцирь, ослепительный, как восходящее солнце, обильно усеянный изумрудами? Чьи эти зеленые копи, с головами ракшасов, закованные в золотые брони? Так и видно, что владелец потерял их в поединке! Бок о бок с волшебными конями, сжимающий плечь и поводья, лежит колесничий. А вот и следы исполинской стопы одного из участников битвы».
Так и не узнали бы правды доблестные сыновья Да-шаратхи, когда бы не набрели па его умирающего друга, повелителя пернатых Джатайю. Прежде чем испустить последний вздох, успел он поведать Раме о случившемся: «Равана унес твою прекрасную супругу па остров Лапку. Убив злонравного, ты соединишься с пей вновь». Опечаленные царевичи предали тело Джатайю огню и отправились дальше на юг.
По пути отважные братья совершили подвиг: убив и бросив в погребальный костер лесное чудище, ракшаса по имени Кабандха, они тем самым освободили его от заклятья.
Блистая красотой, из пламени поднялся полубог, в белоснежных одеждах и драгоценных украшениях, с душистыми гирляндами на шее. С небес к нему спустилась златокованая колесница, запряженная лебедями. «На западном берегу озера Пампа,— сказал он сыновьям Даша-ратхи,— в пещере горы Ришьямукха, нашел пристанище обезьяний царь Сугрива, у которого отнял престол Валип, его единоутробный брат. Отправляйтесь туда, ибо не кто иной, как Сугрива, со своими подданными поможет вам разыскать царевну Видехи».
Укрываясь от своего старшего брата Валипа, Сугрива увидел на вершине горы Ришьямукха двух могучих воителей — Раму и Лакшману — с мечами в руках. Опасаясь, что они подосланы Валином с худыми намерениями, утративший престол Сугрива повелел своему советнику, хитроумному Хануману, разузнать, кто эти грозные мужи и зачем они прибыли в обезьянье царство Кишкипдху.
Хануман, подобно своему отцу, богу Вайю, умел передвигаться по воздуху, а также произвольно менять внешний облик и размеры. Сын Ветра одним прыжком взлетел на вершину горы Ришьямукха и, приняв обличье монаха, просящего подаяния, побрел по тропинке навстречу Раме и Лакшмане. «О доблестные чужеземцы,— обратился к ним красноречивый Хануман. — Ваша кожа отливает золотом. Облаченные в древесную кору, вы владеете лука-мн, подобными оружию Ипдры. Что привело вас на эту пустынную гору?»
Успокоенный правдивыми, доброжелательными ответами царевичей, Хануман сбросил личину нищенствующего монаха и, вновь превратившись в обезьяну, проводил их туда, где Сугрива скрывался от своего вероломного брата.
«О властитель Кишкиндхи! — молвил Сугриве его дальновидный советник.— Пред тобой богоравный Рама, сын царя Дашаратхи, и с ним Лакшмана — другой отпрыск этого покойного монарха. Они разыскивают несравненную супругу Рамы, похищенную Раваной. Благородные царевичи из рода Икшваку предлагают тебе, государь, свою дружбу и помощь в беде. Братья надеются, что и ты, со своими подданными, «Живущими на ветвях», будешь верным сподвижником Рамы в борьбе против бо-говраждебного владыки ракшасов».
«О Рама, своей готовностью вступить со мной в дружбу ты оказываешь мне великую честь! Я только бедная обезьяна. Нет у меня ни царства, ни престола. Но я протягиваю тебе руку, дабы скрепить обоюдной клятвой наш союз. Отныне сердце мое принадлежит тебе и в радости, и в горе!» — так отвечал Сугрива царевичу Айодхьи.
По совету Рамы он вызвал на поединок своего свирепого брата Валина. Однако Раме и Лакншапе не удалось помочь новому другу. Сходство между Валином и Сугривой оказалось столь велико, что старший сын Дашаратхи, скрываясь в лесных зарослях, не решился пустить в ход пук и стрелы, дабы не пронзить по ошибке Сугриву. Последний был вновь побежден своим жестоким братом.
Тогда Рама сказал: «О друг мой и законный государь обезьяньего царства! Сними с Лакшмапы гирлянду из цветов и надень себе на шею. Ты будешь выглядеть в ней как месяц, окруженный звездами, А я без труда отличу тебя от вероломного Валина и смогу исполнить данное тебе обещание: ты получишь обратно престол Кишкиндхи и свою супругу, прекрасную Руму».
Сугрива, надев плетеницу, испустил оглушительный рев, сотрясающий небеса. Столь дерзновенный вызов на поединок разгневал могучего Валина. Уверенный в своем превосходстве, он вышел бы победителем из этого сражения. Но Рама, сделав засаду в чаще, достал из колчана стрелу, которой он пробивал кряду семь деревьев шала. Эту стрелу, оттянув тетиву до уха, послал он в сердце Валина. Царь обезьян рухнул наземь. Потомки Рагху медленно и уважительно приблизились к нему.
«О сын Дашаратхи,— проговорил умирающий Валин. — Я верил в твою добродетель и справедливость, а ты убил меня из засады!»
Но царевич Кошалы ответил Валипу: «О безрассудная обезьяна! Как слепой, ведомый слепым поводырем, ты сбит с толку своими беспечными и глупыми советниками. Земля эта принадлежит роду Икшваку, и правит ею благородный Бхарата. Зачем, не спросясь у него, беззаконно изгнал ты Сугриву из Кишкипдхи? Зачем отнял у брата престол и прелюбодействовал с его супругой Румой? Не упрекай меня, Валин, в том, что я убил тебя из засады. В нашем мире охота дозволена даже царственным отшельникам, твердо исполняющим свой долг. Ты — зверь, а я человек, охотник. Потому я и вправе выстрелить в тебя из засады».
