Рамаяна

Рамаяна

«Первая поэма» Древней Индии

Почти у каждого парода уже в самую раннюю пору его истории появляются литературные произведения, без которых невозможно представить последующее развитие его культуры, литературы, искусства. Поэмы Гомера, конфуцианское «Пятикнижие» в Китае и иранская «Авеста», средневековые тюркские сказания, и германские эпические песни, и русское «Слово о полку Игореве», сами по "себе выдающиеся художественные памятники, замечательны и тем глубоким, многосторонним воздействием, которое они оказали на эстетические и нравственные идеалы, всю национальную традицию в тех странах, где были созданы. К числу таких памятников принадлежит и древнеиндийская эпическая поэма «Рамаяна».

Для миллионов индийцев на протяжении многих поколений «Рамаяна» — и священная книга о деяниях бога Вишну, воплотившегося в смертного царя Раму, и непререкаемое наставление в практической жизни и морали, и увлекательное повествование о подвигах древних героев-предков. Написанная на санскрите, она была переведена — и обычно по нескольку раз — на большинство современных индийских языков; ее идеи и образы вдохновляли всех индийских писателей и мыслителей от Калидасы до Тагора и Неру; ее содержание перелагалось в бессчетных творениях изобразительного искусства и литературы, народного театра и пантомимы. До сих пор на площади любой индийской деревни или города можно встретить сказителей, часами, а иногда и днями напролет читающих нараспев взволнованным слушателям эту сочиненную около двух тысяч лет назад и все еще живую поэму.

Однако «Рамаяне», наряду с созданным приблизительно в то же время, что и она, вторым древнеиндийским эпосом «Махабхаратой», выпала и другая завидная участь, сравнимая, пожалуй, лишь с участью библейских сюжетов и «Илиады» и «Одиссеи». Та роль, которую сыграли эти книги в европейской культурной традиции, суждена была «Рамаяне» на азиатском континенте. В III и V вв. н. э. две версии сказания о Раме вошли в состав китайского буддистского канона; не позже VII в. «Рамаяна» проникла в Тибет, а впоследствии в Монголию; три восточноиранские (согдийские) рукописи поэмы, относящиеся, по-видимому, к IX в., были обнаружены в Хотане (Восточный Туркестан). Но особенно значительным и действенным по своим последствиям было распространение «Рамаяны» в странах Южной и Юго-Восточной Азии. Уже со второй половины первого тысячелетия н. э. многочисленные переводы и переделки индийского эпоса появились в Индонезии и Малайе, Кампучии, Лаосе и Вьетнаме, Сиаме (Таиланде) и Бирме, на Шри Ланке и Филиппинах. Повсюду знакомство с «Рамаяной» обогащало местную эстетическую и философскую мысль, стимулировало развитие литературы и других видов искусства. Под влиянием «Рамаяны» складывались местные литературные жанры. Содержание поэмы было воспроизведено на рельефах яванских храмов в Прамбанане (IX в.) и Панатрапе (XIV в.), знаменитого кампучийского архитектурного комплекса Ангкор-Ват (XII в.). Почерпнутые из этого эпоса сюжеты составили основу репертуара индонезийского теневого театра — ваянг, сиамского театра масок — кхона, кхмерской танцевальной драмы, бирманских кукольных представлений и т. д.

Замечательно при этом, что везде в этих странах «Рамаяна» рассматривалась как свой национальный эпос, полноправное достояние собственной традиции. Вьетнамцы полагали, что события «Рамаяны» происходили в Тьямпе — древнем государстве на территории современного Вьетнама; лаосцы видели в герое поэмы Раме принца из Вьентьяна; в сиамской «Рамаяне» столица Рамы Айодхья идентифицировалась с местной Аютией, эпическое действие переносилось в долину реки Менам, и не менее шести королей Таиланда взяли себе впоследствии имя Рамы, претендуя быть его земным воплощением; в малайских ваянгах царство Ланка, которое завоевывает Рама, отождествлялось с небольшим островом Лангкави неподалеку от Малакки.

Одна из причин такой повсеместной популярности «Рамаяны» состояла в общедоступности ее сюжета. «Рамаяна» рассказывает, как Рама получает руку прекрасной царевны Ситы, превзойдя всех других искателей, как спустя некоторое время враждебный богам и людям демон-ракшаса Равана похищает Ситу, уносит ее в свое царство и держит там в заточении, как Рама, после долгих поисков и преодолев многие опасности, находит жену и убивает в» поединке Равану. Рассказ этот по своему колориту, характеристике персонажей, мифологическому фону и историческим реалиям чисто индийский, но сюжетный его костяк общераспространен и архетипичен. Героическое сватовство, похищение жены героя, ее поиск и возвращение, так же как и связанные в «Рамаяне» с этпм сюжетом мотивы божественного происхождения героев, освобождения земли от чудовищ, нисхождения в подземный мир, чудесных помощников, временной или мнимой смерти и т. п., принадлежат мировой фольклорной традиции, засвидетельствованы и в ближневосточных мифах об умирающем и воскресающем боге, в богатырских сказаниях Средней Азии и Сибири, и в русских былинах, и во многих памятниках героического эпоса. Общепри-нятость сюжета «Рамаяны» иногда вводила в заблуждение даже ученых. Так, видный немецкий индолог XIX века А. Вебер полагал, что для «Рамаяны» «послужили образцом похищение Елены и осада Трои в «Илиаде», а еще совсем недавно советский исследователь и переводчик Б. Л. Смирнов отмечал «полное совпадение схемы «Повести о Раме» со схемой «Руслана и Людмилы» Пушкина (колдун похищает жену, муж отыскивает жену, сражается с ним и возвращает жену)» и предлагал «выяснить, какими путями дошла до Пушкина эта схема». Тем более не удивительно, что, когда «Рамаяна» попадала из Индии в другие страны Азии, в фольклоре которых имелись сходные по композиции мифы или сказки, она казалась «знакомым незнакомцем» и легко усваивалась и даже присваивалась местной традицией.

Притягательность «Рамаяны» объяснялась, однако, не только простотой ее адаптации. Архаический сюжет был облечен в ней в зрелую форму героического эпоса и насыщен характерной для него проблематикой. Доисторическое или внеисторическое время претворялось в поэме во время, по крайней мере, квазиисторическое, в славное прошлое страны и народа, определившее их настоящее и будущее. Противостояние «своего» и «чужого» было переосмыслено в контексте складывания национальной государственности, а мифологический конфликт между силами космоса и хаоса уступил место конфликту этическому — между силами добра и зла. Мифологические и сказочные персонажи предстали в «Рамаяне» уже эпическими богатырями, благородными героями, олицетворяющими, по определению В. М. Жирмунского, «в монументально-идеализированной форме... норму поведения человека героического, воинского века». Повествовательной литературе тех стран, куда проникла «Рамаяна», еще не были привычны такая проблематика и такие способы ее воплощения, но они уже нуждались в них, и это не могло не содействовать популярности древнеиндийского эпоса.

И наконец, широкое распространение «Рамаяны» обеспечивалось тем, что основным каналом этого распространения был фольклор, свободно преодолевающий языковые и государственные барьеры. В самой Индии поэма возникла и долгое время бытовала в устной традиции; и в устной же традиции, в устяой передаче она первоначально стала известной за ее пределани. Эта стадия фольклорного бытования наложила на «Рамаяну», какой мы ее знаем, заметный отпечаток.

«Рамаяна» сообщает, что первыми исполнителями поэмы были сыновья Рамы царевичи Куша и Лава, которые услышали ее от мудреца Вальмики, и стали ее петь на празднествах в сопровождении лютни сказители-кушилавы (видимо, в объяснение этого уже непонятного названия группы древних сказителей сыновьям Рамы и были даны их имена). Подобно легендарным Кушо и Лаве, исполнители «Рамаяны» в течение многих веков передавали поэму по памяти, но одновременно, согласно неписаным законам устного творчества, каждый из них вносил в нее нечто новое, варьировал языковую форму, устранял одни и добавлял другие эпизоды. Отсюда естественная неустойчивость текста «Рамаяны», отсюда наличие уже в глубокой древности разных ее версий. Помимо «Рамаяны» Вальмики, мы знакомы по меньшей мере с двумя такими версиями, сложившимися уже в Древней Индии: «Дашаратха-джатакой», вошедшей в священную книгу буддистов на языке пали «Типитаку» (приблизительно III—II вв. до н. э.), и «Сказанием о Раме», составившем одну из вставных историй «Махабхараты». В отличие от канонической «Рамаяны», «Дашаратха-джатака», повествуя об изгнании Рамы, его брата Лакшманы и Ситы, умалчивает о последовавшей войне Рамы с Раваной, а «Сказание о Раме» в «Махабхарате» не знает заключительного рассказа о жизни Ситы в лесу, в обители Вальмпки, рождении ею сыновей, последней встрече с Рамой и смерти. Вероятно, сказание о Раме и Сите в различных устных изводах существовало уже с IV—III вв. до н. э., и даже тогда, когда спустя пять или шесть столетий оно было записано (приблизительно во II—III вв. н. о.), разночтения в тексте поэмы продолжали сохраняться, так что и сейчас мы имеем несколько ее редакций.

Очевидны и другие приметы устного происхождения «Рамаяны». Основой устной эпической техники служит особого рода язык, который в современной фольклористике принято называть формульным. Для того чтобы непрерывно и без помех исполнять поэму такого грандиозного размера, как «Рамаяна», эпический певец пе мог полагаться только на свою память. Он должен был иметь «под рукой» большое число клишированных словесных оборотов — формул, которыми пользовался по мере надобности в согласии с контекстом и требованиями метра. Такие формулы в обилии насыщают дошедшие до нас редакции «Рамаяны». К героям не-нзмопно прилагаются постоянные эпитеты «бык (или лев, или тигр), среди людей», «блеском подобный солнду», «обладающий несравненной мощью», «могучий стрелок из лука» и др.; про красивую женщину говорится, что она «обладает узкой талией», «прекраснобедрая», «с глазами — лепестками лотоса», «прекрасная, словно богиня красоты» и т. п.; кони всегда «быстрые, как мысль или ветер», земля — «окруженная со всех сторон океаном», битва — «яростная, заставляющая подниматься волоски на теле»; во время сражения воин «стоит, недвижный, как скала», «проливает дождь стрел с золотым оперением, отточенных на камне», нападает на врага, «как лев на мелкое животное», «отправляет его в обитель бога смерти» и т. д.

Отдельные формулы складываются в «Рамаяне» в характерные и для эпической поэзии других народов тематические блоки, или «общие места». Таковыми являются в ней описания советов богов на небе и царских советов во дворце, пророческих снов, свадеб, празднеств, походов и отправления посольств, вооружения воинов и поединков героев. Эти общеэпичсские темы иногда разрабатываются в поэме кратко, в двух-трех строфах, а иногда охватывают по нескольку глав или песен, но всякий раз они сохраняют устойчивую последовательность мотивов, единообразие композиции.

Свойственны «Рамаяне», как памятнику, формировавшемуся в устной традиции, и многочисленные повторы, обусловленные длительностью исполнения, и перечисления, которые облегчали запоминание (например, предводителей обезьян и военачальников Ра-ваны в шестой книге поэмы). Поскольку в записанном тексте могли контаминироваться несколько версий, заметны в «Рамаяне» и отдельные противоречия (так, в пятой книге рассказано, как союзник Рамы обезьяна Хануман дотла сжег Ланку, а в шестой книге войско Рамы застает этот город цветущим и, по-видимому, не испытавшим никаких бедствий). Наконец, спецификой устного исполнения, во время которого каждый исполнитель стремился украсить повествование историями из собственного сказительского репертуара, объясняется включение в «Рамаяну» вставных эпизодов, мало связанных или вообще не связанных с основным рассказом. Таких вставных эпизодов особенно много в первой книге поэмы, где читатель знакомится с мифами о рождении бога Карти-кеи, нисхождении Ганги, пахтанье океана, легендой о царе Сагаре и его сыновьях и т. д.

В устной традиции «Рамаяна» существовала, как мы ужо говорили, много веков. Подобно большинству эпосов, она запечатлела в своем содержании исторические события, сохранившиеся надолго в народной памяти. В частности, толчком к сложению «Рамаяны» послужили, по мнению многих специалистов, воспоминания о постепенном продвижении вторгшихся в Индию в серсдине II тысячелетия до н. э. индоевропейских племен — ариев на восток и юг страны, покорение ими Декана и Цейлона (в эпосе — острова Ланки). Однако, как и во всяком эпосе, реальная история отразилась в «Рамаяне» в неузнаваемом, часто фантастически преломленном виде: аборигены индийского юга представлены в ней сказочными демонами, обезьянами, медведями; покорение новых земель изображается как поиск похищенной жены, как война из-за поруганной чести героя. И, кроме того, на ранний исторический слой в «Рамаяне» причудливо наложились исторические реминисценции куда более позднего времени. Наряду с племенами и царствами, известными по древнейшим памятникам индийской литературы — ведам, в поэме упоминаются греки, пехлевийцы, сакя, тохарцы и даже гуны, т. е. народы, с которыми индийцы столкнулись лишь на рубеже I тысячелетия н. э. Наряду с изображением патриархального мирка мелких царств и племенных демократий в ней описываются обширные империи и крупные, населенные тысячами жителей города. Наряду с архаикой родовых обрядов проповедуются социальные и юридические нормы развитого классового общества. Наряду со старыми, ведическими, божествами — Индрой, Ваю, Варуной, Агни — выдвигаются на первый план новые, индуистские боги: Брахма, Шива и особенно Вишну, чье почитание как верховного бога стало утверждаться в Индии лишь в первые века н. э. В «Рамаяне», таким образом, история не тождественна каким-то конкретным событиям, и она не отражает представления одного какого-то времени; поэма, как и большинство других эпосов, содержит, по справедливому наблюдению А. Н. Веселовско-го, «наслоение фактов, слияние несколькими веками разделенного».

Многослойность «Рамаяны» касается не только исторических реалий, но сказалась и на самой художественной концепции поэмы. В основе своей «Рамаяна» — эпос героический, типологически близкий такого же рода опосам античной Греции, а также европейского и среднеазиатского средневековья. Героика поэмы находит непосредственное воплощение в ее содержании и обрисовке центральных образов. Повествование сосредоточено вокруг великой битвы, решающей судьбы народов, а герои «Рамаяны» — в первую очередь воины, мерой оценки которых служит мужество, ум, физическая сила. Любой из них стремится утвердить свое право на бессмертную славу, залогом которой является безусловное соблюдение требований чести. В понятие чести входят и гордость высоким рождением, и верность данному слову, и самоотверженная защита друзей и близких, и безусловная решимость мстить за нанесенную обиду. Мужество и постоянная забота о чести отличают не только героев, но и их антагонистов. Характерно, что, только что сразив своего противника Равану в смертельном поединке, Рама торжественно восхваляет его доблесть и величие. При всех различиях персонажей эпоса в них акцентируются не индивидуальные, но типические черты, и каждый по-своему дополняет тот синкретический образ бесстрашного и благородного героя, который в целом воссоздает эпос.

Однако в конечной версии «Рамаяны» специфика героического эпоса в значительной мере оказалась стертой. Героический сюжет был переосмыслен и приспособлен для реализации задач, вытекающих из потребностей культуры и идеологии Индии первых веков нашей эры. По отношению к произведениям искусства и литературы действенными тогда стали уже собственно художественные, а не мифологические, исторические или иные критерии. И «Рамаяна», какой мы ее знаем, стремится отвечать именно таким критериям.

В начале «Рамаяны» имеется рассказ о том, как была создана поэма. Однажды мудрец Вальмики увидел в лесу чету безмятежно резвящихся цапель краунча. Вдруг некий охотник убил самца стрелою, и самка принялась горько оплакивать мужа. Тогда Вальмики проклял охотника, проклятие вылилось из его уст в форме двустишия — шлоки, и этим случайно изобретенным размером он сочинил по велению бога Брахмы поэму о подвигах Рамы. На символическое значение этого рассказа обратили внимание уже средневековые индийские комментаторы «Рамаяны». «Горе от разлуки», послужившее невольной причиной появления первого двустишия, оказалось, по их справедливому утверждению, доминирующим мотивом всей «Рамаяны», оно скрепило ее воедино, подобно тому как мотив «гнева Ахилла» стал композиционным стержнем всей «Илиады».

Так, мы уже знаем, что на относительно ранней стадии сложения «Рамаяны», отраженной во вставной истории «Махабхараты», сказание о Раме кончалось воссоединением Рамы и Ситы после победы над Раваной. В «Рамаяне» Вальмики, однако, за первой разлукой героев следует новая: вняв ропоту подданных, Рама отсылает Ситу в лес, и снова долгие годы герои живут вдали друг от друга. В конце поэмы Рама и Сита все же встречаются, сам Вальмики убеждает Раму в невиновности его супруги, но Рама опять колеблется, и Ситу поглощает земля, в третий раз и уже навсегда разлучая с мужем. «Рамаяна», как мы видим, стремится и здесь остаться верной центральной своей теме, хотя гем самым падает тень на поведение ее главного героя — безупречного Рамы.

Тема разлуки многократно дублируется не только в финале, но и на всем протяжении эпоса. Мы последовательно читаем о скорбной разлуке с Рамой жителей Айодхьи, матери его Каушальи и отца Дашаратхи, которого горе сводит в могилу; о похищении у Рамы супруги и его граничащем с безумием отчаяния; о трагедии одиночества в разлуке с женой и подданными царя обезьян Сугривы; о страданиях томящейся на Ланке вдали от Рамы Ситы; о горестной участи жен и роджчей героев, теряющих в битве под стенами Ланки своих мужей и близких. Мотив «горя от разлуки» звучит в десятках монологов персонажей поэмы, рассыпанных по всему ее тексту, в их плачах и мольбах, и составляет таким образом эмоциональный фокус «Рамаяны», или, пользуясь терминологией индийской эстетики, ее «настроение» — «раса».

С эмоциональным содержанием поэмы тесно связан и характер изображения в ней природы. Леса и горы Индии, моря и реки, времена года и суток представлены в «Рамаяне» многими пространными описаниями, послужившими образцом для десятков поколений индийских поэтов. Описания эти никогда не бывают нейтральными, природа в «Рамаяне» — не пассивный, а активный участник эпического действия, она чутко резонирует всему происходящему, и герои всегда проецируют на нее свои чувства и ощущения.

Вскоре после изгнания Рама, Сита и Лакшмана поселяются у склона горы Читракуты на берегу реки Мандакини. Жизнь рядом с дорогими ему людьми, вдали от дворцовых забот рождает у Рамы редкое чувство спокойствия и радости. И в согласии с этим чувством он так описывает Сите открывающийся перед ними пейзаж:

Дивись, луноликая, стаям бесчисленным птичьим И пиков, пронзающих небо, любуйся величьем... Вон желтый, как будто от едкого сока марены, И синий, как будто нашел ты сапфир драгоценный. Искрится хрустальный, поблизости рдеет кровавый, А этот синеет вдали, как сапфир без оправы! Иные мерцают, подобно звезде или ртути, И царственный облик они придают Читракуте... Размытые ложа и русла речные похожи На складки слоновьей, покрытой испариной кожи. Цветочным дыханьем насыщенный ветер ущелья Приносит прохладу и в сердце вселяет веселье... Теперь нам обоим, взойдя на прекрасную гору, Придется встречать не однажды осеннюю пору.

Но вот Рама остается без Ситы. Наступает весна, которая в индийской поэзии служит символом пробуждения всего живого, любви и веселья, но на сей раз яркие краски пейзажа лишь мучают истерзанное разлукой сердце Рамы:

О Лакшмана, птиц голоса в несмолкающем хоре На душу мою навевают не радость, а горе. И, слушая кокиля пенье, не только злосчастьем Я мучим, но также и бога любви самовластьем.., В оранжево-рдяных соцветьях пылает ашока И пламень любовный во мне разжигает жестоко. Царевич, я гибну, весенним огнем опаленный. Его языки - темно-красные эти бутоны... Теперь досаждает мне блеском своим неуместным Все то, что от близости Ситы казалось прелестным.

Стремление к эмоциональной выразительности подчеркнуто в «Рамаяне» и поиском новых изобразительных средств, несвойственных эпической поэзии прошлого. Для стиля «Рамаяны» характерно широкое применение необычных синтаксических конструкций, охватывающих целые строфы аллитераций и ассонансов, внутренней рифмы, всевозможных фигур и тропов. Наряду с простыми формульными сравнениями «Рамаяна» часто прибегает к весьма сложным их видам. Такова, например, так называемая «цепочка сравнений», каждое из которых, относясь к одному и тому же объекту, представляет его выпукло и многогранно:

Столица была, как поток, обмелевший от зноя: И рыба, и птица покинули русло речное! Как пламя, что, жертвенной данью обрызгано, крепло - И сникло, подернувшись мертвенной серостью пепла. Как воинство, чьи колесницы рассеяны в схватке, Достоинство попрано, стяги лежат в беспорядке. Как ширь океана, где гетер валы, бедокуря, Вздымал и крутил, но затишьем закончилась буря... Как жертвенник после свершения требы, что в храме, Безлюдном, немом, торопливо покинут жрецами...

И далее еще четыре так же построенные строфы.

Таково и «синтетическое сравнение», при котором два объекта сопоставляются и в целом, и отдельными своими частями или деталями. Если пруд сравнивается с ночным небом, то лплии на нем подобны звездам, а одинокий белый месяц—лебедю:

Блистают лилии на глади водной, Блистает пруд, со звездным небом сходный. Один, как месяц, льющий свет холодный, Уснул меж лилий лебедь благородный.

Иногда подобного рода сравнения разрастаются, составляя развернутую на несколько строф, но целостную и стянутую воедино образную миниатюру. Так, сопоставление залы во дворце Раваны, где спят его жены, с озером, полным лотосов, подкрепляется и уточняется частными сравнениями:

Округлы и схожи своей белизной с лебедями, У многих красавиц жемчужины спят меж грудями. Как селезни, блещут смарагдовые ожерелья - Из темно-зеленых заморских каменьев изделья. На девах нагрудные цепи красивым узором Сверкают под стать чакравакам - гусям златоперым. Красавицы напоминают речное теченье, Где радужных птиц переливно блестит оперенье. А тьмы колокольчиков на поясном их уборе - Как золото лотосов мелких на водном просторе.

Редкой для древней поэзии усложненностью отличается в «Рамаяне» и изображение внутреннего мира героев, которые часто сталкиваются с необходимостью выбора между противоречащими друг другу обязанностями и желаниями. Царевич Бхарата, руко водствуясь чувством справедливости и любовью к Раме, должен отказаться от сыновней почтительности к собственной матери; Лакшмане при появлении в лесу оленя-оборотпя приходится выбирать между повиновением приказу брата быть подле Ситы и ее настояниями идти на помощь Раме; последняя книга поэмы трагически окрашена неразрешимым конфликтом в душе Рамы между требованиями долга государя и любовью к жене. Некоторые сцены «Рамаяны» (например, описание радости Рамы, ожидающего помазания в цари, в то время как читатель уже знает, что ждет его не помазание, а изгнание) пронизаны драматической иропией, другие (например, попытка соблазнения Рамы демоницей Шурпа-накхой, пробуждение брата Раваны — гиганта Кумбхакарны) отмечены юмором и гротеском.

Все эти черты содержания и стиля «Рамаяны» свидетельствуют, что поэма достаточно радикально отходит от общепринятых норм героико-эпической поэзии. Переход от объективности к субъективности описания, о г бесстрастности повествования к под-чергнутой эмоциональности, от поэзии действия к поэзии чувства, намеченный в «Рамаяне», знаменует собой новый этап в развитии эпического жанра и истории индийской словесности. Лирическая стихия начинает вытеснять в «Рамаяне» героическую, и поэма оказывается предтечей так называемого «искусственного», или литературною, эпоса — в индийской традиции жанра «махакавья», представленного среди других произведений поэмами Ашвагхоши и Калидасы, прославившими сансьритскую литературу и многим обязанными «Рамаяне».

Те художественные открытия, которыми богата «Рамаяна», несомненно, были намеренными, осознанными, составляли внутренне связанную систему. И хотя, как мы говорили, формировалась поэма в устном народном творчестве, конечный облик ее, видимо, сложился под влиянием индивидуального почерка выдающегося поэта-новатора. Кто был этим поэтом: Вальмики, как утверждает традиция, или — что представляется более вероятным — некий неизвестный нам автор, скрывшийся за авторитетным именем древнего сказителя, — мы не знаем. Но так или иначе этот поэт удостоился в Индии читула «адикави» — «первого поэта», а сама «Рамаяна» по праву именуется «адикавьей», то есть «первой поэмой», первым собственно литературным произведением.

* * *

Предлагаемый читателю перевод «Рамаяны» — наиболее полный из имеющихся на русском языке. До сих пор — причем в весьма малом числе — были переведены лишь отдельные фрагменты поэмы. В 1965 году ленинградскими санскритологами Э. Н. Темкиным и В. Г. Эрмаком сделан ее прозаический пересказ.

«Рамаяна» — произведение чрезвычайно большого размера, оно состоит из двадцати четырех тысяч двустиший, то есть приблизительно в два раза превышает по объему «Илиаду» вместе с «Одиссеей». Из этого количества в книге переведены шесть тысяч строк оригинального поэтического текста. Переводчик ставил себе задачей последовательно познакомить читателя с основным содержанием поэмы, ее ключевыми эпизодами, характерными для нее описаниями городов, природы, времен года и т. д., мифологическими и легендарными отступлениями. Для того чтобы дать целостное представление об индийском эпосе, не нарушая его сюжета, остальные части поэмы представлены в сжатом прозаическом изложении.

Перед поэтом-переводчиком стояла, кроме того, исключительно сложная проблема — передать средствами русского стиха санскритскую метрику. Санскритское стихосложение считается квантитативным, то есть пострренным, подобно античному, на чередовании кратких и долгих слогов. Однако чередование это — особенло в эпическом стихе — крайне нерегулярно, и сколько-нибудь адр-кватно воспроизвести его невозможно Ввиду этого не существует устойчивой традиции перевода на русский язык древнеиндийской поэзии Здесь каждому переводчику так или иначе приходится силой поэтической интуиции отыскивать собственный путь Основной размер, которым написана «Рамаяна», — шлока, состоящая из двух нерифмованных полустиший (к ним иногда добавляется третье) но шестнадцать слогов в каждом. В предлагаемом переводе шлока передается рифмованными двустишиями, написанными пятистопным амфибрахием — по пятнадцать слогов в каждой строке. Второй, гораздо реке встречающийся эпический размер, — триштубх, составляющий четыре одиннадцатисложных строки В переводе «Рамаяны» ему соответствуют четверостишия — моноримы, тоже из одиннадцати слотов в строке, написанные пятистопным ямбом. Конечно, любой способ перевода санскритских эпических стихов по необходимости условен, и естественно, главную свою задачу поэт-переводчик видел в наиболее адекватной передаче художественной выразительности и силы древнеиндийского подлинника.

П. Гринцер

   • Книга первая. Детство

Книга первая. Детство

Красноречивейший среди людей, благомудрый подвижник Вальмики, спросил у святого Нарады: «О добросклонный, знающий веды! Назови мне имя безгрешною мужа, того, кто превосходит всех доблестью и отвагой, ученостью и добродетелью, верного в слове, прекрасного ликом и статью, не подверженного гневу, но в битве способного вселить ужас даже в небожителей».

И ответствовал святой Нарада: «Таков Рама, сын царя Дашаратхи из рода Икшваку!»

Выслушав из уст Нарады историю Рамы, Вальмики пожелал воспеть его деяния стихами, достойными великих подвигов Богоравного

Однажды Вальмики, придя на берег реки Тамаса, сказал своему ученику: «Взгляни, Бхарадваджа, на прекрасную, ничем не загрязненную местность. Прозрачны и невозмутимы волны этой священной реки!»

У опушки леса Вальмики увидел прелестную чету сладкогласных цапель краунча, погруженных в любовную игру. Но не прошло и мгновенья, как внезапно подкравшийся охотник пронзил стрелой самца с золотистым хохолком. Жалобные крики маленькой цапли краунча, оплакивающей супруга, что простерся на земле, раскинув крылья, тронули подвижника. В негодовании он воскликнул:

Будь проклят подкравшийся к завороженным любовью, Нарушив природы гармонию пролитой кровью!

Затем, как бы взвешивая смысл изреченного, великий Вальмики с удивлением помолчал и, после недолгого раздумья, обратился к Бхарадвадже: «О сын мой! Слова, только что произнесенные мной в порыве сострадания к умирающей птице, не что иное, как мерные строки стиха! Их можно петь, вторя себе на вине. Этот стих назову я «шлокой», ибо он рожден печалью моего сердца».

Тем временем явился отшельнику четырехликий Брахма и сказал: «О лучший из святожителей! Стих, по наитию слетевший с твоих уст и названный «шлокой», внушен мною, дабы воспел ты этим стихом подвиги богоравного потомка рода Икшваку».

Доколе высятся горы на земле и текут реки, до тех пор деяния Рамы будут жить в сердцах людей!

Часть пятая (Царство и столица Дашаратхи)

Сарайю-рекой омываясь, довольством дышала Держава обширная - славное царство Кошала, Где выстроил некогда Ману, людей прародитель, Свой город престольный, Айодхью, величья обитель. Двенадцати йоджанам был протяженностью равен Тот город и улиц разбивкой божественной славен. На Царском пути, увлажненном, чтоб не было пыли, Охапки цветов ароматных разбросаны были. И царь Дашаратха, владетель столицы чудесной, Возвысил ее, словно Индра - свой город небесный. Порталы ворот городских, защищенных оружьем, Украшены были снаружи резным полукружьем. Какие искусники здесь пребывали, умельцы! На шумных базарах народ зазывали сидельцы. В том граде величия жили певцы из Магадхи, Возничие жили в том граде царя Дашаратхи. И были на башнях твердыни развешаны стяги. Ее защищали глубокие рвы н овраги. А если пришельцы недоброе в мыслях держали, Им ядра булыжные в острых шипах yгрожали! Столица, средь манговых рощ безмятежно покоясь, Блистала, как дева, из листьев надевшая пояс. Там были несчетные копи, слоны и верблюды. Там были заморских товаров навалены груды. С дарами к царю Дашаратхе соседние раджи Съезжались - ему поклониться, как старшему младший. Дворцы и палаты искрились, подобно алмазам, Как в райской столице, построенной Тысячеглазым. Был сходен отчасти с узорчатой, восьмиугольной Доской для метанья костей этот город престольный. Казалось, небесного царства единодержавец Воздвигпул дворцы, где блистали созвездья красавиц. Сплошными рядами, согласья и стройности ради, На улицах ровных стояли дома в этом граде. Хранился у жителей города рис превосходный, Что «шали» зовется и собран порою холодной. Амбары Айдохьи ломились от белого шали! Там сахарный сок тростника в изобилье вкушали. Мриданги, литавры и вины в том граде прекрасном Ценителей слух услаждали звучаньем согласным. Так божьего рая святые насельники жили, За то, что они на земле, как отшельники, жили! В столице достойнейшие из мужей обитали. Они в безоружного недруга стрел не метали. Отважные лучники, в цель попадая по звуку, Зазорным считали поднять на бессильного руку. Им были добычей могучие тигры и вепри, Что яростным ревом будили дремучие дебри. Зверей убивали оружьем иль крепкой десницей, И каждый воитель владел боевой колесницей. Властитель Кошалы свой блеск увеличил сторицей, Гордясь многотысячным войском и царства столицей! Там были обители брахманов, знающих веды, Наставников мудрых, ведущих с богами беседы. Там лучшие жили из дваждырожденных, Послушных Велению долга, мыслителей великодушных, Радевших о жертвенном пламени, чтоб не угасло,- В него черпаком подливавших священное масло.

Часть шестая (город Айдохья)

Айодхьи достойные жители - вед достиженьем Свой ум возвышали и пользовались уваженьем. Их царь Дашаратха, священного долга блюститель, Из рода Икшваку великоблестящий властитель, Исполненный доблести муж, незнакомый с боязнью, Для недругов грозный, за дружбу платящий приязнью, Был чувствам своим господин, и могущества мерой Он с Индрой всесильным сравнялся, богатством - с Куберой. Преславный Айодхьи владыка был мира хранитель, Как Ману, мудрец богоравный, людей прародитель. И град многолюдный, где властвовал царь правосудный, Был Индры столице под стать - Амаравати чудной. От века не ведали зависти, лжи и коварства Счастливые и беспорочные жители царства. Не знали в Анодхье корысти, обмана, злорадства, Охотников не было там до чужого богатства. Любой, кто главенствовал в доме, не мог нахвалиться, Как род благоденствовал и процветала столица! Исполненных алчности, не признающих святыни, Невежд и безбожников не было там и в помине. Владел горожанин зерном, лошадьми и рогатым Скотом в изобилье, живя в государстве богатом. Снискали мужчины и женщины добрую славу И этим обязаны были безгрешному нраву. Привержены дхарме, в поступках не двойственны были, Души красота и веселость им свойственны были, И сердцем чисты, как святые отшельники, были, И перстни у лих, и златые начальники были, Никто не ходил без пахучих венков и запястий, И не было там над собой не имеющих власти, И тех, что вкушают еду, не очистив от грязи, Что без омовений живут и сандаловой мази, Без масла душистого, без украшений нагрудных, И не было там безрассудных иль разумом скудных. А жертвы богам приносить не желавших исправно И пламень священный блюсти - не встречалось подавно! И не было там ни воров, ни глупцов, ни любовной Четы, беззаконно вступающей в брак межсословный. Мыслители и мудрецы, постигавшие веды, Ученые брахманы, предотвращавшие беды, Дары принимая, о благе радетели были, Собою владели, полны добродетели были. Но знали в Айодхье мучителей и нечестивцев, Уродов, лжецов, ненавистников и несчастливцев. Вовек не встречались на улицах дивной столицы Злодеи, глупцы, богохульники или тупицы. Шесть мудрых порядков мышленья усвоены были Мужами Айодхьи, что храбрые воины были Притом отличались они благородства печатью, А женщины - редкой красой и пленительной статью. Отважный, радушный, за гостя богам благодарный, Делился народ на четыре достойные варны. Держались дома долговечных и благосердечнеых Мужей, окруженных потомством от жен безупречных. Лад воинством - брахманов славных стояло сословье. Ему подчинялись с достоинством, без прекословья. Отважных воителей чтили всегда земледельцы, Торговцы, потомственные мастера и умельцы. Купец ли, ремесленник, воин ли, брахман ли мудрый, - Трем варнам служили с отменным усердием шудры. Пещерой со львами был город, наполненный войском, Готовым его защищать в нетерпенье геройском. Свой род из Камбоджи вели жеребцы, кобылицы. Бахлийские лошади были красою столицы. Слонов боевых поставляли ей горные кряжи: Встречались в Айодхье слоны гималайские даже! И это божественное поголовье слоновье От Анджаны, от Айраваты вело родословье, От Ваманы, от Махападмы, что был исполином И в царстве змеином подземным служил властелинам. Бхадрийской, мандрийской, бригийской породы был каждый Из буйных самцов, называемых «Пьющими дважды». Айодхьи врагов устрашали их мощь и свирепость. Слоны украшали ее неприступную крепость. И йоджаны на две свое изливая сиянье, Столица являлась очам на большом расстоянье. Айодхьи властителю - недругов грозное войско Сдавалось, как месяцу ясному - звездное войско. Счастливой столицей своей управлял градодержец, Как тысячеглазый владыка богов, Громовержец!

Бездетный царь Кошалы, Дапгаратха молил небежителей даровать ему сына, дабы он мог насладиться радостями отцовства и передать престол достойному преемнику. Небожители и святые отшельники, постоянно страдавшие от притеснений десятиглавого Раваны, властителя кровожадных ракшасов, охотно согласились помочь благочестивому Дашаратхе.

Мирозиждитель Брахма некогда наделил высокомерного владыку Лапки неуязвимостью в борьбе с богами и демонами. Погибнуть же от руки человека повелителю ракшасов не казалось возможным: чересчур велико было могущество свирепого Равапы. Противника, достойного сразиться с ним, среди людей попросту не существовало. Бессмертные боги обратились к Вишну, Хранителю Вселенной, с просьбой воплотиться на земле в образе четырех сыновей праведного царя Дашаратхи. И Миродержец согласился признать последнего своим отцом.

Из жертвенного пламени, разожженного жрецами Дашаратхи, явился Вишну в огненно-красном одеянии, сияя величьем, подобно восходящему солнцу. Волосы его напоминали гриву льва, небесные украшения излучали немыслимый блеск. Был он ростом с гору, и, как жаровня, сверкал его божественный лик. В руках держал он огромный сосуд из чистого золота, накрытый серебряной крышкой. Звук его голоса напоминал сладостный гром лптавров.

«О царь над людьми! — изрек Вишну. — Возьми сосуд c паясой, приготовленной небожителями, и отдай своим супругам. Это яство благословенно! Оно принесет тебе сыновей и увеличит твое могущество».

Дашаратха, благоговейно приняв золотую посудину из рук божества, разделил паясу между своими женами. Половина досталась старшей царице — Каушалье. Восьмая доля — царице Канкейи, любимой супруге государя. Три восьмых небесного кушанья получила младшая царица, Сумитра.

Чрева трех супруг Дашаратхи не остались бесплодными. Каушалья разрешилась от бремени великим Рамой, коему суждено было возвысить славу Дома Икшваку. Кайкейи родила благородного Бхарату, а Сумитра — близнецов Лакшману и Шатругхну. Четыре прекрасных царевича питали глубокую привязанность друг к другу. Лакшмана всем сердцем был предан Раме. Шатругхпа был неразлучен с Бхаратой.

Сыновьям Дашаратхи не исполнилось и шестнадцати лет, когда в Айодхью прибыл царственный подвижник Вишвамитра. Престарелый государь едва не лишился чувств, когда тот попросил отпусти с ним Раму для защиты священной обители от притеснений ракшасов.

Однако делать было нечего! Рама и Лакшмана, с отцовского благословения, отправились в путь к подножию Гималаев. По дороге, совершая подвиги, Рама услышал из уст Впшвамитры немало древних преданий о небожителях и царях из рода Икшваку, правивших некогда Кошалой.

Часть трицать седьмая (Рождение Картикеи)

Выполняя просьбу доблестных царевичей, Вишвамитра поведал им о двух дочерях царя Гималаев, старшей — Ганге и меньшей — Уме.

«О бесценный мой, — начал он свой рассказ. — Да будет известно тебе и твоему отважному брату, что в незапамятные времена Махадева, будучи восхищен красотой Умы, взял ее в жены».

В согласии с мерой времени, принятой у бессмертных богов, он провел с ней сто лет, однако нимало не преуспел в своих притязаниях на супружеское блаженство, ибо Ума была усердной подвижницей, ни за что не желавшей нарушить воздержание.

Между тем боги роптали: «Кто же будет в силах отстаивать наше величье и славу, коль скоро нет отпрыска у этой могущественной четы?» Вмешательство богов рассердило строптивую Уму. Вспыхнув от гнева, изрекла она проклятье: «Да будут ваши жены бесплодны! Да не принесут они вам потомства!»

Небожители обратились к Брахме: «О бог над богами! Махадева и Ума в Гималаях заняты религиозными подвигами. Наши жены проклятьем Умы обречены на бесплодье. Наше величие и слава под угрозой. На них покушаются боговраждебные создания в трех мирах. Откуда взяться могучему воителю, способному им противостоять?»

О добросклонный царевич! Хотя бог-миродержец, родившийся из лотоса, не мог пренебречь проклятьем Умы, дальнейшие слова Брахмы обрадовали небожителей и вселили в них великую надежду.

С богами беседуя, Брахма изрек: «Непреложно Проклятие Умы! Ею отменить невозможно. Но старшую дочерь царя Гималаев к зачатью Ты, Агни, склони, осененный моей благодатьи! Родит она сына с божественной силой и статью, Такого, что справится с боговраждебною ратью! И матерью Ума племяннику будет второю, Поскольку он Гангой рожден - ее старшей сестрою». Премного утешены Брахмой, не медля и часу, Отправились боги на гору святую, Кайласу. От века ее почитали хранилищем злата. Здесь Агни увидел безгрешную дочь Химавата. «Веленье бессмертного Брахмы,- сказал он,- святыня! И сына должны мы родить непременно, богиня!» Небесною девой прикинулась Ганга без гнева И Богу Огня предалась, как небесная дева. Пылая, он семя свое заронил ей во чрево. На Гангу оно оказало такое влиянье, Что каждая жилка ее излучала сиянье. Но время приспело, и Паваке молвит богиня: «Мне тягостен блеск несказанный - твоя благостыня! Час от часу он возрастает! Нести я не в силах Такое свечение великолепное в жилах. Во чреве моем словно пламень пылает алтарный. Мне страшно! Спаси меня, Иавака, бог огнезарный!» «Богиня, на скат в Гималаях, не слишком отвесный, Дитя положи!» - отвечает он Ганге небесной. И Ганга на землю холодную горного склона Слагает сверкающий плод богоносного лона. Едва он к земле прикоснулся на склоне покатом, Как стало его вещество пламенистое златом. Где почву прожгла неземной этой сущности едкость, Под ней серебро залегло, дорогое на редкость. По милости чудных лучей, проницающих в недра, Железо и красная медь их наполнили щедро. На цинк и свинец, чтобы не было в этом нехватки, Свеченья чудесного пущены были остатки. На листьях и травах густых пламеневшее злато, Как злато из Джамбу, волшебной реки, было свято. Лесистые склоны надели такое убранство, Что залито было немыслимым блеском пространство. У самых вершин мирозданья, пылающих яро, Из этого великолепья родился Кумара. Ему небожители дали шесть любящих нянек. Был звездами вскормлен и выняньчен Умы племянник. Криттики питомца, как сына родного, лелея, Растили, и боги дитя нарекли «Картикея». Сказали они: «Этот мальчик - наш отпрыск бесценный! Своими делами прославится он во вселенной». Купая ребенка, мужьям отвечали богини: «Мы Скандой - Воителем - звать его станем отныне. Видать по всему, что дитя - небожителям ровня. Во мраке сверкает его красота, как жаровня!» Шесть уст от природы имел богоравный младенец. Высот мирозданья недаром он был уроженец. И рос не по дням - по часам этот божий избранник, Которого сразу кормили сосцами шесть нянек. Когда он один выступал против демонской рати, Отваги и мощи с избытком хватало дитяти.

Часть тридцать восьмая (История царя Сагары)

Царь Сагара, древней Айодхьи счастливый владетель, Коня приготовил для жертвы, явив добродетель. Приставили к стойлу царёва отважного внука. Известна была Апшуману возничих наука, И, кроме того, превосходно стрелял он из лука. Промеж Гималаев и Виндхьи, угодная небу, Лежала земля, где вершили правители требу. Но ракшаса облик приняв, жеребца Шатакрату Украл и нанес градодержцу Айодхьи утрату. Все жречество кинулось тут же к царю: «Не порука в общенье с богами тебе молодечество внука. А то, что встречает препону твое благочестье, Иначе нельзя толковать, как худое предвестье! Найди жеребца, конокрада казни без пощады, Чтоб не было царскому богослуженью преграды! Расправишься с вором, повинным в таком святотатстве, И в жертву коня своего принесешь без препятствий!» Сын Maну когда-то взыскал за спятую заслугу Айодхьи царя и вторую цареву супругу. Вторая супруга Супарне сестрой приходилась. Десятками тысяч младенцев она разродилась И юных царевичей доблестью редкой гордилась. Айодхьи тогдашний властитель и шурин Супарны, Взывает к бесчисленным отпрыскам царь светозарный: «Присвоил коня моего похититель коварный! В какие края он угнал жеребца — неизвестно! Обрыскайте землю, ищите его повсеместно. Пускай ваши ногти, с алмазами твердостью споря, Всю толщу земную разроют от моря до моря, Чтоб найден был жертвенный конь — такова моя воля! А вора сюда привезите, ему не мирволя». Обегав прибрежья морские, долины и кряжи, Царевичи всюду искали виновника кражи. Что делать? Нигде ни похитчика нет, ни пропажи. Искали на суше, а конь — словно канул он в воду! Святой жеребец не давался цареву приплоду. Осталось им землю разрыть, по отцову приказу, Ногтями, что твердостью не уступали алмазу. Не только ногтями царевичи рыли, к несчастью: Еще — лемехами, лопатами, всякою снастью! Была сыновей у царицы несметная сила: Шесть тысяч помножить па десять она породила. На столько же йоджан под землю они углубились И в край супротивный, меж гор Джамбудвипы, пробились. Земля содрогалась, и тучи над нею клубились. Когда под землей стали дети царевы чудесить, А было их — ровно шесть тысяч помножить на десять, Подземные грады разрыв, наносила увечья Титанам, и змеям, и демонам рать человечья. Тогда божества и гандхарвы, титаны и наги Отправились, движимы высшей заботой о благе, Защиты искать у создателя нашего Брахмы: «Неужто должны превратиться в безжизненный прах мы? Разрывшие землю ногтями и всякою снастью, Становятся отпрыски Сагары нашей напастью! Несчетные чада, рожденные сим государем, Житья не дают под землей приютившимся тварям. Созданья живые они убивают, увечат. Страдают и те, что обидчикам смело перечат. Задеть их попробуй не словом укорным, но взглядом. В ответ непременно тебя обзовут конокрадом, Притом святотатцем, что дело, угодное небу, Прервал, помешав отслужить богохвальную требу». Но жалобу выслушав, Брахма ответил без гнева: «Защитник вселенной и тварей живых — Васудева. Ступайте спокойно и помните: бог изначальный Уже уготовил мучителям жребий печальный. За то, что себя запятнали худыми делами, Царевичей сгубит их собственной ярости пламя. Вселенной просторы, ее красоту и величье Хранит Васудева, принявший Капилы обличье. Земли бытие непреложно: рукою беспечной Разрушить ее никому не дозволит Предвечный». Меж тем сыновья, повинуясь отцову приказу, Ногтями, что твердостью не уступали алмазу, С неистовством прежним копали за милую душу, Пока не наткнулись на гороподобную тушу. Они распознали слона Вирупакшу, который Восточному краю земли был живою опорой. Едва головою качнет исполинская туша, Как сразу придет в содроганье от этого суша. Они обошли Вирупакшу кругом, уваженье Ему оказав, и продолжили в недра вторженье. Восток обозрели царевичи мало-помалу. По дну океана они прибрели в Расаталу. Слона Махападму увидели братья на юге. Исполнен величья, он землю держал без натуги. И Сауманаса — так Запада звали опору — Пред ними явился громадиной с добрую гору. Учтиво они оказали слону уваженье И, прочь удалившись, копали до изнеможенъя. Пока не открылось им таинство сомы броженья. Приблизясь к держателю Севера, Химапандуре, Они подивились его необъятной фигуре, И стати его благородной, и складчатой шкуре. Царевичей буйных — шесть тысяч помножить на десять — Покинули Химапандуру и ну куролесить. Они добрались наконец, преисполнены гнева, До тихой лужайки, где молча стоял Васудева, Капилы обличье приняв, у зеленого древа. Вблизи божества жеребец нестреноженный пасся. И каждый из отпрысков царских со злости затрясся! Несчетных царевичей тут охватило злорадство. Вскричали они: «Это ты совершил святотатство!» Деревьев стволы, валуны, сошники и лопаты Подняв, устремились вперед, исступленьем объяты: «Глупец! Конокрад! Мы поймали тебя, похититель Коня, что для жертвы готовил Айодхьи властитель!» Легко ли! Взбрело им на ум состязаться с Капилой, Что был наделен от рожденья божественной силой. Ему на хулу отвечать не хотелось хулою. Промолвил он «гм» — и царевичи стали золою.

Часть сорок вторая (Нисхождение Ганги)

«О доблестный и правдолюбивый отпрыск рода Икшваку! — начал Вишвамитра. — Послушай преданье о нисхождении священной реки Гапги на землю. Царством Кошалы правил в ту пору твой предок, правосудный властитель Бхагиратха. Сыновья Сагары — а было их шестьдесят тысяч, о бесценный мой! — пребывали, как тебе известно, в аду. Печальный жребий этих покойных царевичей Айодхьи тревожил добродетельного Бхагиратху, которому они приходились двоюродными дедами.

К царю Бхагиратхе был милостив мирозиждитель: «Ты мне угодил, добросклонный Айодхьи властитель! Твоим пожеланиям благочестивым я внемлю. Да будет по-твоему: спустится Ганга на землю!» Но Шива сказал: «Для земли непосильное бремя Возьму на себя и под Гангу подставлю я темя!» А Ганга, мирами тремя почитаема свято, Как старшая дочерь Владыки Снегов — Химавата, Рекой обернулась и, с небом простившись лазурным, Обрушилась Шиве на темя течением бурным. Подумала Ганга: «Я в пекло столкну его живо!» Но мысли ее прочитал и разгневался Шива: «Кудрями своими свяжу непокорные воды! Священная эта река не увидит свободы. У Шивы в кудрях заплутаешься, как в Гималаях». И Ганга распутать за тысячу лет не смогла их. Теченье реки, что блуждала, как пленная дева, Удерживал в буйных своих волосах Маха дева. Сквозь жесткие пряди его, как сквозь поросль густую, Священные воды пробиться пытались впустую. Но Шива признал Бхагиратхи заслугу святую. Он Ганге вину отпустил и сложил с нее кару. И хлынули волны великой реки в Бриндусару. На семь рукавов разделилась она при паденье. Довольству людскому служило протоков рожденье. И трое из них на восток понесли полноводье: Где Храдини, Панаши, Налини — там плодородье! На запад отправились трое, чаруя приятной Красой и даруя прохладой своей благодатной: Сучакшу, и Сита, и Синдху — названье тем водам Божественной Ганги, с небесным расставшейся сводом. Седьмым у великой реки был проток безымянный. Последовал он за повозкой царя осиянной. А праведный царь Бхагиратха, в могучей деснице Сжимая поводья, скакал в золотой колеснице. И вторили гулкие горы, гремя, как мриданги, Ревущим потокам с небес низвергавшейся Ганги. Созданья, рожденные влагой соленой и пресной, Летели стремглав по течению Ганги небесной: И в панцирях пестрых, семья черепах пресноводных Среди серебром отливающих рыб разнородных, И бездна творений морских: непонятные дива, У коих окраска затейлива, стать прихотлива. Порою внезапный толчок выбивал из потока Живые, как ртуть, существа, что взлетали высоко И вспыхнув, как молния, гасли в мгновение ока. Поток закипал, белоснежною пеной блистая. Казалось, над Гангой плыла лебединая стая. Иль в неба густой синеве белопенной грядою Беспечно неслись облака над священной водою. Меж тем, безупречная, волны катящая плавно, Красавица Ганга могла повернуть своенравно, Подчас удивляя и струй неожиданным взлетом, Как будто он в райском селенье рожден водометом. Из горнего мира лиясь, человеку на благо, Была восхитительна Ганги божественной влага. Река, обладавшая даром смывать прегрешенья, Исправно служила земле для ее украшенья. В блистающих водах, что свежестью дивной дышали, Ревнители веры свои омовенья свершали. Иные созданья, прекрасные ликом и статью, Утратили рай, ибо преданы были проклятью. Но с тела великого Шивы упавшее — свято! Несла очищенье пресветлая дочь Химавата От скверны духовной,— не только от грязи телесной, И грешным изгнанникам рай возвращала небесный. Меж тем колесница с тогдашним Айодхьи владыкой Неслась перед бурными водами Ганги великой. И вслед за его колесницей бессмертные боги Вдогонку пустились, покинув златые чертоги. Толпою отшельники мудрые шли за богами, Священную пыль поднимая босыми ногами. Небесные не отставали от них музыканты, И боговраждебные данавы — злые гиганты. И слуги Куберы со статью своей двуединой, Рожденные с телом людским, с головой лошадиной, И странные жители царства змеиного — наги, И злые болезни, что косят людей,— махораги. И двигались поступью плавной небесные девы За Гангой священной, упавшей с главы Махадевы. А Ганга струилась, даруя земле орошенье, И смыла навес, под которым богам приношенье Готовил отшельник, от мира избрав отрешенье. Был Джахну-мудрец раздосадован этим событьем, Поскольку уплыли дары его разом с укрытьем. И реку святую, такой оскорбившись гордыней, Он выпил, как будто и не было Ганги в помине! Восторгом охвачен был каждый божественный зритель: Великое чудо и впрямь совершил святожитель! Дивились бессмертные боги: «Проглочена в гневе, Она у тебя, как дитя, помещается в чреве!» И Джахну, что мастером был превращений волшебных, Наслушался вдоволь таких восклицаний хвалебных. Польщенный, он выпустил волны ее через уши, И вновь разлилась полноводная Ганга по суше. Но царь в преисподнюю мчится к двоюродным дедам, И дочь Гималаев за ним устремляется следом. И Сагары буйных сынов бескорыстный радетель, — По дну океана несется Айодхьи владетель. Могучую Гангу сдержал он с великим усильем. Она колесницу теснила воды изобильем. Он к пеплу двоюродных дедов приблизился с грустью, Но Ганга омыла его и направилась к устью. И что же? Царевичи ад покидают кромешный! К высотам небесным возносится сонм их безгрешный.

Часть сорок пятая (Пахтанье океана)

Под стать Амаравати — Индры столице — дышала Блаженством небесным представшая взору Вишала. Царевич, сияньем ее восхищенный, учтиво Ладони сложил, вопрошая про дивное диво: Кто городом этим для подданных счастия правит? Чей род знаменитый, какая династия правит? Поведай, отшельник святой, мне и сыну Сумитры!» И Рагху потомок услышал рассказ Вишвамитры: Был век золотой, когда асуры, так же как боги, Охвачены думой одной, пребывали в тревоге. Они рассуждали: «Чем немощным стать или старым, Не лучше ли впрямь заручиться счастливейшим даром — Священною амритой, дивным бессмертья нектаром? Для этого мы океан будем пахтать молочный. Мутовку возьмем и обвяжем веревкою прочной. Наместо мутовки пусть Мандары служит громада, А крепче веревки, чем Васуки-змей, нам не ладо!» На Мандару царственный змей был намотан кругами, И асуры начали пахтанье разом с богами. Пыхтя, он вгрызался в утесы, стоящие рядом. От этого вырвало Васуки собственным ядом. На скалы обрушившись яро, исполненный злобы, Добытчик нектара отраву изверг из утробы. Как будто бы пахтали тысячу лет они кряду Затем, чтоб жильцы трех миров погибали oт яду! Тут боги пустились на пастбище в поисках Рудры И слезно взмолились ему: «Защити, Благомудрый!» И бросились к Вишну другие: «От этой отравы Не дай нам погибнуть, Живого Хранитель всеправый!» С улыбкой приблизился Вишну — он был жизнелюбцем! — К суровому Шиве, стоящему тут же с трезубцем: «Узнай, Махадева, Властитель миров беспорочный! Нам первую дань океан посылает молочный. За то, что мы пахтали тысячу лет его кряду, Ты первую дань океана прими, как награду. О бог над богами! Твоей она будет по праву». И Вишну исчез. Махадева же выпил отраву. Богам остальным причинив огорчепья избыток, Глотал он, как амриту, этот ужасный напиток. Но Шива не умер, однако, по милости змея, Навек у него посинела могучая шея. Великого лука носитель,— он с этого часу В свою удалился обитель, на гору Кайласу. А боги и демоны вновь окунули в Кшироду Мутовку громадную на удивленье народу. Не пахтая, будто и не было привязи прочной, Все глубже она в океан погружалась молочный. Воскликнули боги: «Наплачемся с пахтаньем этим. Бессмертья нектар не добудешь барахтаньем этим!» Что делать? Пришлось обратиться к Нараяне снова: «О Вишну, хранитель всего, что есть в мире живого! Мы Мандару-гору не в силах поднять без подмоги! Даруй нам опору», — взмолились в отчаянье боги. Нараяна мудрый не медля придумал уловку И, став черепахою, спину подвел под мутовку. Он Мандару поднял, ее поместил посредине, Но Васуки шея пришлась на одной половине, А хвост на другой; за него небожители змея Тащили, поскольку осталась у демонов шея. К хвосту оттеснили богов злоприродные дружно, И тысячу лет они пахтали вместе натужно. Но рано ли, поздно ли час наступает урочный: Из волн поднялся Аюрведы творец непорочный. Сначала Дханваптари — то было первое чудо! — С кокосовой миской и посохом вышел оттуда. Небесные девы, как масло мутовкою, сбиты, Душистыми брызгами пены молочной покрыты, За ним появляются, пахтаньем чудным добыты. Чарующей прелестью лиц эти девы блистали, Но боги и асуры их за блудниц посчитали. Прекрасная Варуни, мужа искавшая рьяно, — За ними из волн показалась и дочь Океана. С отвергнутой асурами, несмотря на богатство, — В ней боги меж тем находили большое приятство. Амброзией вскормлен и вспоен водою проточной, Конь Индры всплывает, светясь белизною молочной. Скакун быстролетный, что облака в небе воздушней, Теперь у царя небожителей заперт в конюшне. За белым конем — Кауштубха — божественный камень, Из пены молочной возникнув, искрится, как пламень. Все боги и демоны ждут вожделенного чуда: Неужто не выйдет бессмертья нектар из-под спуда? Но час для добра и для худа приходит урочный, И амриту им океан посылает молочный. С ее появленья — о Рагху потомок! — с богами Свирепые асуры стали навеки врагами. Упорно стремясь к обладапью нектаром волшебным, Они обращаются к ракшасам боговраждебным. В ужасной борьбе поколений, семейств и династий Три мира не чают спасенья от этих несчастий. Тем временем был озабочен картиной печальной, Узрев истребленье взаимное, бог изначальный. Он девы, по имени Мохини, образ прекрасный Внезапно приняв, появляется в битве опасной. Неузнанный, он похищает с великой сноровкой Сосуд со священною амритой, чудной мутовкой Добытый совместно из пены молочной богами И асурами, что смертельными стали врагами».

Часть пятдесят вторая (Волшебная корова Камадхену)

Когда-то, в незапамятные времена, Вишвамитра был могущественным государем. Однажды, со своим многочисленным войском, прибыл он в обитель великомудрою подвижника, Васиштхи.

Мудрец добросклонный сказал Вишвамитре с улыбкой:

«Без пиршества с гостем расстаться я счел бы ошибкой. А если царю и его многочисленной рати Радушье я выкажу — будет пристойно и кстати!» «Довольно того, что принес ты мне воду в кувшине,— Изрек Вишвамитра. — Не надо иной благостыни! С дороги уста освежить пересохшие смог я, И смыл раскаленную пыль с обессилевших ног я. Не нужно мне, Васиштха, лучшего благотворепья, Чем эти, на пальмовых листьях, плоды и коренья! Когда удалюсь из обители этой безгрешной, Да будет мне благословением взор твой утешный!» Однако мудрец не хотел с Вишвамитрой расстаться, И царственный гость наконец принужден был остаться. Не мешкая, Васиштха кликнул рябую корову. К нему Камадхену явилась по первому зову. Не то чтобы пестрая шерсть придавала ей цену: Умела желанья людей исполнять Камадхену! Отшельник премудрый сказал ей: «Лесную обитель Украсил своим посещеньем великий властитель. Царя с многочисленным войском порадую пиром, И после того отпущу Вишвамитру я с миром. Тебя, Камадхену, затем я призвал па подмогу, Чтоб каждому яств и напитков досталось помногу. Что — сладко, что — горько, что — терпко, что — остро, что — кисло, Что — солоно, — сравнивать вкусы людские нет смысла! Сластена — один, у другого душа просит перцу. Старайся, чтоб каждому кушанье было по сердцу!» Корова, премудрому Васиштхе вняв с полуслова, С отменным стараньем исполнила волю святого, Тотчас угощенье для пиршества было готово. И сахарный свежий тростник, и душистая ладжа — От жареных зерен таких не откажется раджа! Холмы белоснежного риса и сладостей груды, Молочные реки и с пальмовым соком сосуды. Мясные навары, похлебки с приправою пряной, Настойки, валящие с ног, и напиток медвяный. Жpeцам и царевым советникам было раздолье. Пришлось по нутру и воителям это застолье. Тьма-тьмущая лучников там, не чинясь, пировала, Но Васиштха всех ублажил, накормив до отвала. Сияя, как солнце весеннее в месяце читра, С восторгом сказал святожителю царь Вишвамнтра: «Не ты мне, по я тебе, брахман, воздать был обязан Почет небывалый, что здесь мне тобою оказан! Отшельник святой! Предложу тебе славную мену: Сто тысяч коров получай за свою Камадхену. Тебе обещаю лелеять ее и беречь я. Жемчужину эту отдай мне, Сосуд Красноречья! Сокровища нужно вставлять в золотую оправу. Сиянье камней дорогих венценосцам по праву. Отнять у тебя Камадхепу могу я по праву!» Но дваждырожденный ответил: «Мне цену любую Сули — ни за чю не отдам Камадхену рябую! Ты вверился ложной надежде, Врагов Истребитель: Жилищем, как прежде, ей Васишгхи будет обитель! Недаром пекусь я об этом созданье чудесном, Как честью своей дорожащий — об имени честном. Какую замену найду я священной корове? Желанья и нужды мои Камадхену не внове. Воздать ли дары прародителям, жертву ли богу — Я кликну ее, и она прибежит на подмогу. Возможно ль расстаться мне с этим твореньем волшебным — Усердным, разумным и добрым, как воздух потребным?» Горя нетерпеньем, властитель откликнулся с жаром: «Тебя, святожитель, обрадую царственным даром! Четырнадцать тысяч слонов получай, Добросклонный! При них — золотые стрекала, украсы, попоны. Вдобавок сто восемь златых колесниц, Беспорочный, Коней, четвернями влекомых, окраски молочной. А также объезженных славно, лихих, но не буйных Одиннадцать тысяч моих скакунов златосбруйных. И тысячу тысяч лоснящихся, сытых, дебелых Коров — краспошерстых дымчатых, бурых и белых. Отшельник премудрый, коль скоро мала тебе плата, Проси у меня сколько хочешь алмазов и злата!» Но Васиштха молвил: «Чрезмерна она иль ничтожна, Желаний своих исполненье продать невозможно». Тогда Вишвамитра, открыто не выказав гнева, Велел Приближенным украсть Камадхепу из хлева. «Была я доверчивой, преданной, кроткой, послушной! За что ты отверг меня, Васиштха великодушный? Утратив хозяина, в руки владельца второю Попала я! — слезы лия, сокрушалась корова. — Желанья святые твои выполнять было любо, А царские слуги со мною обходятся грубо. Тобою накормлена рать Вишвамитры радушно, А этот злохитрый тебя обокрал криводушно!» Постылую стражу свою разметав, Камадхепу Тем самым конец положила докучному плену. У хижины, листьями крытой, беглянка с любовью Прижала к ногам святожителя морду коровью: «Хозяин мой благорассудный, зачем ты дозволил, Чтоб этот неправый властитель меня обездолил? Зачем на глазах господина, рожденного Брахмой, Меня увели, невзирая на горе и страх мой?» Ответил подвижник: «Тебя он похитил бессудно. Тягаться с монархом, владеющим ратью, мне трудно! Неужто властителю мира терпеть прекословье, Имея коней, колесницы, и войско слоновье, И пешую рать, над которой колышутся сгяги, И бьющих без промаха лучников, полных отваги?» Спросила корова-пеструха, являя смиренье: «Идет ли насилье с величием духа в сравненье? В занятьях святых упражняясь, мудрец безгреховный Владеет великим источником силы духовной. О Васиштха, ты, со своим преимуществом главным, Возьмешь перевес над могуществом самоуправным. По если тебе, святомудрый подвижник, угодно, При помощи силы духовной, что брахманам сродна, На месте владений царя я оставлю пустыню, Собью с него спесь, растопчу Вшнвамитры гордыню!» Мясистые губы разжав, замычала корова И рать создала, превзошедшую войско царево. Усильем ее рождены, повинуясь ей слепо, На царских воителей ринулись персы свирепо. И стали глаза Вишвамитры от гнева багровы. Обрушил он стрелы на войско волшебной коровы. Увидя, что персов редеют ряды, Камадхену Им шлет ионийцев и лучников шакских на смену. По бранному полю кровавые хлынули реки. Отменные были воители шаки и греки! Там пик златоострых торчало, что желтых тычинок: Не меньше, чем было у пестрой коровы рябинок! И рать Вишвамитри, как пламень конца мирозданья, Дотла истребили свирепые эти созданья!

Царь Вишвамитра, чья гордыня была сломлена неожиданной для него победой великого подвижника Васиштхи, убедился в преимуществе духовной мощи брахмана перед воинской силой кшатрия. Передав сыну престол, он удалился в священную местность, называемую Пушкарои. Питаясь плодами и кореньями, в ее дремучих лесах размышлял он о бренности мира и совершал подвиги, угодные богам.

Довольный его деяниями, четырехликий бог-мирознждитель даровал Вишвамитре брахманство и примирил его с Васиштхой.

Часть шестьдесят первая (Жертва царя Амбариши)

Айодхьи царем, Амбаришей, для жертвы, угодной Бессмертным богам, уготован был конь благородный. Но Индра из стойла украл скакуна, и, услыша Об этой пропаже, разгневался царь Амбариша. Айодхьи властителя жрец укоряет верховный: «Ты худо смотрел за конем, государь безгреховный! Богам обреченный, украден скакун чистокровный. Не станут бессмертные боги внимать пусторечью: Верни жеребца или жертву найди человечью!» В дорогу отправился царь, чтоб восполнить утрату. За жертву он тыщу коров предназначил в уплату. Он грады, селенья, лесные обители видел, В которых спасенье нашли святожители,— видел. Он, горы и реки минуя, в долину спустился. Однако никто на такую награду не льстился. Тем временем бросилось в очи Айодхьи владыке На склоне горы Бхригутупги жилище Ричики. С тремя сыновьями разумными, с доброй супругой Ричика премудрый владел этой ветхой лачугой. Правитель к нему обратился с почтительной речью: «Я жертву бессмертным богам обещал человечью! Троих сыновей беспорочных счастливый родитель, За тыщу коров одного мне отдай, святожитель!» Ричика ответил: «Оставь себе стадо коровье, Хотя бы стотысячным было его поголовье! Владыка Айодхьи! Мне глаза дороже мой старший, И первенца я не отдам за подарок монарший». А женщина молвила: «Старший — мужчине дороже, Но матери отпрыск милее, который моложе! Мне Шумана, младший, великая в жизни отрада, И чадо свое не отдам я за царское стадо!» Меж старшим и младшим рожденный, сказал Шупашепа: «Отец любит старшего, мать любит младшего слепо. Тогда сам собою вопрос разрешается трудный: Поскольку я — средний, бери меня, царь правосудный!» За среднего сына, его здравоумьем довольный, Дал перлов и злата родителю царь богомольный. При этом к сияющим перлам и чистому злату Обещанных тыщу коров он добавил в уплату, Смышленому юноше сесть повелел в колесницу, И царские кони обоих помчали в столицу. У рощи священной коней осадили с разбега: Красивую местность правитель избрал для ночлега. Меж тем Шунашепа узрел Вишвамитру, что рядом С другими святыми был занят вечерним обрядом. Голодный и жаждущий, на расстоянии пяди, Узрел он внушительный облик великого дяди. Вконец опечаленный, бледный, почти без понятья, Царю Вишвамитре упал Шунашепа в объятья: «Я продан за стадо коровье и горстку жемчужин. Откуда мне помощи ждать? Никому я не нужен. Постылое чадо, — не старший, не младший, но средний, Богам обреченный, лишенный надежды последней! — С мольбой продолжал Шунашепа, в глаза ему глядя: — Опорой мне стань, сердобольный и любящий дядя! Как сына спасает от гибели добрый родитель, Ты должен спасти меня, праведный царь-святожитель. В делах благочестья не смею мешать Амбарише! Однако обресть я хочу долгоденствие свыше. Айодхьи властитель, — пускай совершает он требу. Святая заслуга дорогу откроет мне к небу». Сказал Вишвамитра, исполнен участья и ласки: «Ты в Пушкаре, роще священной, живи без опаски!» Созвав сыновей, изронил он премудрое слово: «Потомство свое мы рождаем для блага людского. Тому в подтвержденье сегодня представился случай: Мы юношу можем спасти от беды неминучей. Отшельника сын, он явился сюда, как изгнанник, Но дорог мне, дети мои, как любимый племянник! И волю того, кто сейчас пребывает со мною, Исполнить вам должно, хоть собственной жизни ценою Став жертвою богу Огня, пусть одно мое чадо Поможет царю Амбарише в свершенье обряда. Пусть Агни суровый увидит в нем веры укрепу. Вдобавок от гибели мы защитим Шунашепу. Спасая и тело его, и безгрешную душу, Я клятвы своей пред лицом божества не нарушу!» Но царские дети, не внемля его наставленьям, На мудрое слово отца отвечали глумленьем. И, вызвав насмешки других сыновей Вишвамитры, К нему обратился тогда Мадхучанда злохитрый: «О царь благосветлый, безмерна твоя добродетель! Своих отвергая, ты сыну чужому радетель. Впадая с людскими законами в противоречье, Ты собственным отпрыскам выказал бесчеловечье, Тому уподобясь, кто пищей пожертвует вкусной Затем, чтоб отдать предпочтенье собачине гнусной». Вскипел Вишвамитра, внимая сему срамословью. От гнева глаза палились у подвижника кровью. Придя в исступленье, он всвм сыновьям без изъятъя, Как Васиштхи отпрыскам, вслух изрекает проклятья: «За то, что моим наставленьям внимать не хотели, За злые слова, что власы поднимают на теле, На свете прожить суждено вам десятки столетий, Собачиной мерзкой питаясь, как Васиштхи дети!» Коль скоро с отцовским проклятьем покончено было, Предстал мудрецу Шунашена, бродивший уныло. И тут же заверил несчастного сына Ричики В сердечной приязни своей покровитель великий. «Запомни, — сказал Вишвамитра, — с той самой минуты, Когда, ощущая на теле священные путы, Сандалом натертый, в багряных венках и одежде, К столбу Адидевы прикручен — есть место надежде! На пальмовых листьях тебе начертал я два гимна. Когда заповедный огонь воспылает бездымно, Ты Паваке пой славословья, хвали Шатакрату И честь непременно воздай его младшему брату!» Подвижника слово для юноши было священно. Два гимна твердил наизусть Шунашепа смиренно. «О Индра среди государей! — царю Амбарише Сказал он. — Престол твой блистающий — неба превыше. Не мешкай теперь, святомудрый: коль скоро преграду Тебе устранить удалось, мы приступим к обряду!» И царь в колеснице примчался великоблестящий Туда, где алтарь помещался, укрывшийся в чаще. Затем у жрецов испросил Амбариша согласье И жертву свою подготовить сумел в одночасье. Он знаки и символы сам разместил в окруженье, Как этого требует Агнц святое служенье. К столбу Адидевы веревкою был конопляной Прикручен отшельника отпрыск в одежде багряной. Едва отошел от святого столба Амбариша, Как ветер поднялся, бездымное пламя колыша. Стал юноша Паваку славить, хвалить Шатакрату И честь по заслугам воздал его младшему брату. Громов повелитель доволен был пуджей успешной, Великим богам угодил Шунашепа безгрешный. Ему, ублажившему трех небожителей кряду, Они долголетье теперь даровали в награду. Властитель Айодхьи особенно рад был обряду. Царю Амбарише за то, что явил благочестье, Счастливое было ниспослано свыше предвестье.

Часть шестьдесят шестая (История Ситы)

Блистая, как солнце весеннее в месяце читра, Явился к Митхилы властителю царь Вишвамитра. «Стремятся увидеть, — сказал он, — два доблестных брата Тот лук, что потомкам хранить завещал Деварата!» Владетель Митхилы о луке чудесном преданье Охотно поведал, царевичам двум в назиданье: «Известно, что к тестю незваным пршёл Махадева И требу нарушил в порыве обиды и гнева. С издевкой сказал он: «О боги! Напрасно мой тесть вам Сулился, что долю мою посчастливится съесть вам! — Он поднял свой лук: — У меня вы сегодня во власти, И стрелами ваши тела расчленю я на части». От этой угрозы исполнились боги смиренья И с Шивой, в тревоге, пустились искать примиренья. Свой лук, оборотом событий доволен премного, Богам он вручил наподобие дружбы залога. При этом сказал обладатель волшебного лука: «Храните его! Он теперь миролюбья порука. По воле бессмертных берег его царь Деварата. В огромный, булатом окованный ларь Деварата Сей редкостный лук уложил, где, подобно святыне, Оружье бесценное Шивы хранится доныне. Однажды я в поле провел борозду, и оттуда Дитя красоты несказанной глядело — о, чудо! Для сердца отцовского лучшей не зная утехи, Я девочку Ситой нарек и царевной Видехи. Но время прошло, и теперь добиваются Ситы Цари, что величьем и войском своим знамениты. К пленительной деве моей, не из лона рожденной, Держав повелители рвутся, что в град осажденный! Притом беспокойство великое терпит столица От уймы царей, пожелавших со мной породниться. Сказал я, что дева Митхилы достанется мужу, В котором отменную доблесть и мощь обнаружу. Пусть лук Махадевы тугой тетивою он стянет, Тогда лишь для девы желанным супругом он станет. Пружинистый лук женихи не из лона рожденной Стянуть не смогли тетивою, из мурвы сплетенной. Никто и поднять не сумел боготворного лука! Меж тем от приезжих была горожанам докука. На них женихи изливали свой гнев и досаду, Но длили годами упорную эту осаду. Столица моя пострадала, казна поредела, А наглость искателей Ситы не знала предела. Но боги послали мне войско, и, с помощью силы, Изгнал женихов незадачливых я из Митхилы. Попробуй поднять этот лук, — молвил Джапака Раме, — И Ситу получишь, предбудущий царь над царями!»

Часть шестьдесят седьмая (Лук Шивы)

«Блистающий лук, Деварате подаренный Рудрой, Дай Раме узреть», — Вишвамитра сказал благомудрый. И раджа велел принести этот лук знаменитый, Душистым сандалом натертый, цветами увитый. Пять сотен мужей превосходных, исполненных силы, В телегу впряглись по приказу владыки Митхилы. На восьмиколесной телеге сундук помещался. Под крышкой железной блистающий лук помещался. Узрел этот ларь и сложил для привета ладони Митхилы властительный царь, восседавший на троне. И мыслями он поделился тогда с Вишвамитрой, И с тем, кто рожден Каушальей, и с тем, кто — Сумитрой. .» Великий подвижник и храбрых царевичей двое Услышали мудрого Джанаки слово такое: «Сей лук запредельный был нашего рода святыней. Надеть на него тетиву, обуяниы гордыней, Соседние раджи напрасно пытались доныне. Ни боги, ни демоны им не владеют, — рассудим, Откуда уменье такое достанется людям? Стрелу наложить и напрячь тетиву для посылу, Когда этот лук человеку поднять не под силу!» «О Рама,— воскликнул тогда Вишвамитра, — о чадо! Увидеть воочью божественный лук тебе надо». И ларь, где хранилось оружье Владыки Вселенной, Открыл дивноликий царевич и молвил смиренно: «Я лук бесподобный тотчас подниму и с натугой Концы, если нужно, сведу тегивою упругой!» Мудрец и Мbтхилы владетель вскричали: «Отменно!» И Рама рукою за лук ухватился мгновенно, И поднял, как будто играючи, над головою, И туго сплетенной из мурвы стянул тетивою. Внезапно раздался удар сокрушительный грома: Десницей могучей царевич напряг до излома Оружье, что Джанаки роду вручил Махадева! В беспамятстве люди попадали справа и слева. Лишь царь, да мудрец Вишвамитра, да Paгху потомки Смогли устоять, когда лук превратился в обломки. «Воитель, сломавший божественный лук Махадевы, Достоин моей не из лона родившейся девы. Явил он безмерное мужество нашему дому! — С волненьем сказал государь Вишвамитре благому.— А Сита прославит мой род, если станет женою Великого Рамы, добыта отваги ценою».

По приглашению Джанаки прибыл в Митхилу престарелый царь Дашарата с сыновьями Бхаратой и Шатpyгхнои. С большой пышностью был совершен в столице Видехи свадебный обряд. Рама, согласно обету Джанаки, стал супругом прекрасной Ситы. Лакшмане была отдана рука другой приемной дочери государя, Урмилы, в то время как Бхарата и Шатругхна женились на двух его любимых племянницах.

Книга вторая. Айодхья

Часть первая (Добродетели Рамы)

Шатругхной к царю Лшвапати, любимому дяде Отправился Бхарата в гости учтивости ради. И были царем Ашвапати обласканы оба, Как будто обоих носила Капкеии утроба. Но помнили братья, покинув родные пределы, О том, что в Айодхъе остался отец престарелый. Шатрух хна да Бхарата были средь поросли юной, Как Индра великий с владыкою моря Варуной. Айодхьи правитель, чье было безмерно сиянье, Царевичей двух вспоминал па большом расстоянье. Своих сыновей он считал наилучшими в мире: Четыре руки от отцовского тела. Четыре! Но Рама прекрасный, что Брахме под стать, миродержцу, Дороже других оказался отцовскому сердцу. Од был, — в человеческом облике — Вишну предвечный, — Испрошен богами, чтоб Равана бесчеловечный Нашел свою гибель и кончитесь в мире злодейство. Возвысилась мать, что пополнила Рамой семейство, Как дивная Адити, бога родив, Громовержца. Лица красотой небывалой, величием сердца, И доблестью славился Рама, и нравом безгневным. Царевич отца превзошел совершенством душевным. Всегда жизнерадостен, ласков, приветлив сугубо, С обидчиком он обходился достойно, не грубо. На доброе памятлив, а на худое забывчив, Услугу ценил и всегда был душою отзывчив. Мгновенно забудет он зло, а добра отпечаток В душе сохранит, хоть бы жизней он прожил десяток! Он общества мудрых искал, к разговорам досужим Любви не питал и владел, как мужчина, оружьем. Себе в собеседники он избирал престарелых, Приверженных благу, в житейских делах наторелых. Он был златоуст: краспоречье не есть краснобайство! Отвагой своей не кичился, чуждался зазнайства. Он милостив к подданным был и доступен для бедных, Притом правдолюб и законов знаток заповедных. Священной считал он семейную преданность близким, К забавам дурным не привержен и к женщинам низким. Он стройно умел рассуждать, не терпел суесловья. Вдобавок был молод, прекрасен, исполнен здоровья. Свой гнев обуздал он и в дружбе хранил постоянство. Он время рассудком умел охватить и пространство. Чтоб суть человека раскрылась, его подоплека, — Царевичу было довольно мгновения ока. Искусней царя Дашаратхи владеющий луком, On веды постиг и другим обучался наукам. Царевич был дваждырожденными долгу наставлен, К добру и свершенью поступков полезных направлен. Он разумом быстрым постиг обхожденья искусство, И тайны хранть научился, и сдерживать чувства: Не вымолвит бранного слова, и, мыслью не злобен, Проступки свои, как чужие, он взвесить способен. Он милостиво награждал и смягчал наказанье. Сноровист, удачлив, он всех побеждал в состязанье. Как царства умножить казну — наставлял казначея. В пиру за фиглярство умел одарить лицедея. Слонов обучал и коней объезжал он по-свойски. Дружины отцовской он был предводитель геройский. Столкнув колесницы в бою иль сойдясь в рукопашной, Ни богу, пи асуру не дал бы спуску бесстрашный! Злоречья, надменности, буйства и зависти чуждый, Решений своих никогда не менял он без нужды. Три мира его почитали; приверженный благу, Имел он Брихаспати мудрость, Махендры отвагу. И Раму народ возлюбил и Айодхьи владетель За то, чю сияла, как солнце, его добродетель. И царь Дашаратха помыслил про милого сына: «Премногие доблести он сочетал воедино! На царстве состарившись, радости ждать мне доколе? Я Раму при жизни увидеть хочу на престоле! Пугаются асуры мощи его и отваги. Он дорог народу, как облако, полное влаги. Достигнуть его совершенства, его благородства Не в силах цари, невзирая на власть и господство. Мой Рама во всем одержал надо мной превосходство! Как правит страной необъятной любимец народа, Под старость узреть — головой досягнуть небосвода!» Велел Дашаратха призвать благославпого сына, Чтоб царство ему передать и престол властелина.

Часть седьмая (Мантхара празднество)

Случайно с террасы, подобной луне в полнолунье, На город взглянула Кайкейи служанка, горбунья. Она, — с колыбели приставлена к этой царице, — Жила при своей госпоже в Дашаратхи столице. И видит горбунья на улицах, свежих от влаги, Душистые лотосы, царские знаки и флаги. И дваждырожденных узрела она вереницы, Что сладкое мясо несли и цветов плетеницы, И радостных жителей города, валом валивших, Омытых водою, сандалом тела умастивших. Из божьих домов доносился напев музыкальный, На улицах слышался гомон толпы беспечальной. И чтение вед заглушалось порой славословьем, Мешалось с коровьим мычаньем и ревом слоновьим. Увидя льняные одежды на няньке придворной, Что взором своим изъявляла восторг непритворный, Горбунья окликнула няньку: «Скажи мне, сестрица, С чего ликованья полна Дашаратхи столица И щедро казну раздает Каушалья-царица? Сияет владыка земной, на престоле сидящий. Какое деянье задумал Великоблестящий?» Придворную няньку вконец распирало блаженство. «Наследника царь возлюбил за его совершенства, И завтра, едва засияет созвездие Пушья, — Ответила женщина эта, полна простодушъя,— Прекрасного Раму властитель венчает на царство!» Проснулись дремавшие в Мантхаре злость и коварство. Поспешно горбунья покинула эту террасу, Что видом своим походила на гору Кайласу. Царицу Кайкейи нашедшая в спальном покое, Прислужница гневно сказала ей слово такое: «Я радость и горе делила с тобой год от года. Хотя ты — и раджи супруга, и царского рода, Но диву даюсь я, Кайкейи! Heужто спросонья Закон отличить не умеешь ты от беззаконья? Медовых речей не жалели тебе в угожденье, На ложе супруги послушной ища наслажденья, Твой муж двоедушный наивную ввел в заблужденье! Придется тебе, венценосной царице, бедняжке, Ходить у любимой его Каушальи в упряжке! Обманщик услал благосветлого Бхарату к дяде И Раме престол отдает, на законы не глядя! Твой муж на словах, он походит на недруга делом. И эту змею отогрела ты собственным телом! Тебе и достойному Бхарате, вашему сыну, Чинит он обиду, надев благородства личину. Для счастья тебя, несравненную, рок предназначил, Но царь Дашаратха тебя улестил, одурачил. Спасибо скажи своему ротозейству, что ходу В Айодхье не будет кекайя семейству и роду! Скорей, Удивленно Глядящая, действуй, доколе Царевич еще не сидит на отцовском престоле!» Царица, и впрямь изумленная речью горбуньи, Сияла подобно осенней луне в полполунье. Она подарила служанке, вставая с постели, Свое украшенье, где чудные камни блестели. «О Мантхара, это известье мне амриты слаще! Пусть Раму на царство помажет Великоблестящий. Мать Бхараты — Рамой горжусь я, как собственным сыном. Ему из двоих предначертано быть властелином, — Сказала царица Кайкейи.— Мне дороги оба, Как будто обоих моя породила утроба. Два любящих брата не станут считаться главенством. О Мантхара, я упиваюсь душевным блаженством! За то, что известье твое принесло мне отраду, Проси, не чинясь, дорогая, любую награду!»

Часть восьмая (Козни Мантхары)

«Где Рама, там Бхарата... В мире не станет им тесно. Отцовской державой они будут править совместно». Ответила Мантхара: «Глупо ты судишь о власти, Бросаешься, недальновидная, в бездну несчастий. У Рагху потомка неужто не будет потомства? Откроется Бхарате царской родни вероломство. Глумленье изведает этот могучий: не брат же, А сын богоданный наследует новому радже! Известно, что дубу, растущему в чаще дремучей, Одна от порубки защита — кустарник колючий! С Шатругхною Бхарата дружен, — его покровитель, А Лакшмапа ходит за Рамой, как телохранитель, И ашвнпами, божествами зари и заката, Недаром зовутся в пароде два преданных брата. Пойми, госпожа, если Раму помажут на царство, Не Лакшману — Бхарату он обречет на мытарства! Пусть Раму отправит в изгнанье, в лесную обитель, А Бхарате царский престол предоставит властитель! Купаться в богатстве ты будешь, Кайкейи, по праву, Когда он родительский трон обретет и державу. Для льва трубногласный владыка слоновьего стада Противник опасный, с которым разделаться надо. Так Рама глядит на твое несравненное чадо! Над матерью Рамы выказывая превосходство, Не можешь надеяться ты на ее доброхотство. Коль скоро унизила ты Каушальи гордыню, Не сетуй, найдя в оскорбленной царице врагиню, И Раме, когда заполучит он земли Кошалы, С горами, морями, где спят жемчуга и кораллы, Покоя не будет, покамест он Бхарату-брата Не сгонит со света, как недруга и супостата!»

Часть девятая (Обещание Дашаратхи)

Кайкейи с пылающим ликом и гневной осанкой Беседу свою продолжала с горбатой служанкой: «Любимому Бхарате нынче престол предоставлю. Постылого Раму сегодня в изгнанье отправлю. Дай, Мантхара, средство, найди от недуга лекарство, Чтоб сыну в наследство досталось отцовское царство!» Тогда, погубить благородного Раму желая, Царице Кайкейи сказала наперсница злая: «Припомни войну между асурами и богами, Сраженья отшельников царственных с Индры врагами! Когда на богов непоборный напал Тимидхваджа, Взял сторону Ипдры супруг твой, властительный раджа, Но в битву с Громовником ринулся чары творящий, Личину меняющий, имя Шамбары носящий! Хоть асуров стрелы впились в Дашаратху, как змеи, В беспамятстве с поля его унесла ты, Кайкейи. Они изрешетили раджу, но муж твой, богиня, Твоей добродетели жизнью обязан поныне. За то, что осекся Шамбара, людей погубитель, Два дара в награду тебе посулил повелитель. Но ты отвечала, довольствуясь царским обетом: «Две просьбы исполнишь, едва заикнусь я об этом!» Поскольку тебе изъявил повелитель согласье, Ты можешь награду свою получить в одночасье! Рассказ твой, царица, хранила я в памяти свято. Правителя слово обратно не может быть взято. У раджи проси, — ведь спасеньем тебе он обязан! — Чтоб Рама был изгнан, а сын твой на царство помазан. Чего же ты медлишь, прекрасная? Время приспело! Престола для Бхараты нужно потребовать смело. Народу полюбится этот счастливый избранник, А Рама четырнадцать лег проживет как изгнанник. В Дом Гнева ступай и, — царя не встречая, как прежде, — На голую землю пади в загрязненной одежде!»

(Кайкейи удаляется в дом гнева)