Рамаяна

Часть двадцать седьмая (Слово Рамы о Прашраване)

Сугрива в столице своей восседал на престоле, Меж тем как царевич, покорный родительской воле, Сказал венценосцу: «Прощай, обезьяний властитель! В пещере мы с Лакншаной, братом, отыщем обитель». Пришлись по нутру им Прашраваны горные выси, Где тигры водились, и львы, и проворные рыси, Где щедрый приют обезьянам различной породы Давали зеленых ветвей многошумные своды. Медведи и буйволы в чаще встречались прекрасной, И стадо водил к водопою олень трубногласный. Казалось, что соткана эта вершина из дивных, Пронизанных солнцем насквозь облаков переливных. Айодхьи царевичи были довольны сверх меры При виде удобной, обширной, скалистой пещеры. Сын Рагху воскликнул: «Такую обитель мы ищем! Во время дождей нам пещера послужит жилищем. Утес восхитительный, как бы венчающий гору, То черным, то белым, то серым является взору. Поверь мне, богатство великое залежей рудных, Должно быть, веками накоплено в скалах безлюдных, Есть рыба в реке и пернатые в зарослях чудных! С хростами в глазках золотистых, зеленых и синих На склонах лесистых самцов мы встречаем павлиньих. У входа в пещеру — кадамбы и арджуны кущи, Жасмина махрового и спндувары цветущей. При этом бок о бок с пещерой, для жизни пригодной, Блистает убранством из лотосов пруд превосходный. И камень — гляди! — без единой морщины иль складки У самого входа покоится, черный и гладкий, Как маслом омытой сурьмы необъятная груда. Постичь невозможно, откуда взялось это чудо? И царственный гребень вершины, в ее многолесье — Как туча, недвижно блистающая в поднебесье. А с юга Прашравана, дымкой подернута мглистой, Особенно схожа с Кайласой-горой серебристой. Таящая клады, гора осиянная эта Снаружи как будго кольчугой булатной одета. А реку сравнил бы я с Ганга волною прозрачной, Сбегающей долу с Трикуты, горы златозрачной! В деревьях цветущих два берега — правый и левый — Река, отражая, глядит обольстительной девой. На ней из жасмина венок, из кадамбы подвески; Ее одеянье струится в немыслимом блеске. Пернатые стаи и разноголосица птичья Проточной воде придают красоты и величья. На глади зеркальной, пером переливным сверкая, Резвится вовсю миловидная дичь водяная. Летят белокрылые стерхи и лебеди к чудным, Намытым журчащей рекой островкам изумрудным. Кто щедрой рукою раскинул по водной равнине Три дивных ковра: белоснежный, пунцовый и синий? Ближайший — из лотосов белых, другой — из пурпурных, А третий — из пышноцветущих, как небо, лазурных. Ныряют казарки, по берегу бродят павлины, Камышница свищет, и слышится крик журавлиный. К чарующим водам, святого исполнены рвенья, Отшельники мудрые ходят свершать омовенья. Любуясь деревьями арджуны или сандала, Подумаешь: воля разумная их насаждала; Повсюду, где берег речной образует уступы, Цветущих деревьев пятерки сливаются в купы. О доблестный отпрыск Сумитры, Врагов Истребитель! В пещере пленительной мы отыскали обитель. Кишкиндха,— полна ликованья и звуков напевных,— Находится близко отсюда, в лесах златодревных. Сугриве жену и престол возвратил я монарший, Которым владел в беззаконии брат его старший. Желая правителю новому преуспеянья, Сугриву сегодня приветствует рать обезьянья. Как только закончится время дождей жизнедарных, С их помощью мы разгромим супостатов коварных».

Часть двадцать восьмая (Слово Рамы о поре дождей)

«На горы походят, клубясь, облака в это время, Живительной влаги несущие дивное бремя. В себя океаны устами дневного светила Всосало брюхатое небо и ливни родило. По облачной лестнице можно к Дарителю Света Подняться с венком из кутаджц и арджупы цвета. Мы в сумерки зрим облаков розоватых окраску, Как будю на рану небес наложили повязку. Почти бездыханное небо, истомой объято, Желтеет шафраном, алеет сандалом заката. Небесными водами, точно слезами, омыта, Измучена зноем земля, как невзгодами — Сита! Но каждого благоуханного облака чрево Богато прохладой, как листья камфарного древа. Ты ветра душистого можешь напиться горстями. Он арджуной начнет и кетаки желтой кистями. Чредою летучей окутали черные тучи Грядою могучей стоящие горные кручи: Читающих веды, отшельников мудрых фигуры Застыли, надев антилоп черношерстые шкуры. А небо, исхлестано молний златыми бичами, Раскатами грома на боль отвечает ночами. В объятиях тучи зарница дрожащая блещет: В объятиях Раваны наша царица трепещет. Все стороны неба сплошной пеленою одеты. Исчезла отрада влюбленных — луна и планеты. Тоской переполнено сердце! Любовных услад же, О младший мой брат и потомок великого раджи, Я жажду, как ливня — цветущие ветви кутаджи... Воды небесной вдоволь есть в запасе. Кто странствовал — стремится восвояси. Прибило пыль, и, с ливнями в согласье, Для воинов настало междучасье. На Манас-озеро в лучах денницы Казарок улетают вереницы. Не скачут по дорогам колесницы: Того и жди — увязнешь по ступицы! Небесный свод, повитый облаками,— Седой поток, струящийся веками! И преграждают путь ему боками Громады гор, венчанных ледниками. Павлин кричит в лесу от страсти пьяный. Окрашены рудой темно-багряной, Уносят молодые воды рьяно Цветы кадамбы желтой, сарджи пряной. Тебе дано вкусить устам желанный, Как пчелы — золотой, благоуханный, Розовоцветных яблонь плод медвяный И, ветром сбитый, манго плод румяный. Воинственные тучи грозовые Блистают, словно кручи снеговые. Как стяги — их зарницы огневые, Как рев слонов — раскаты громовые. Обильны травы там, где ливень, хлынув На лес из туч, небесных исполинов, Заворожил затейливых павлинов, Что пляшут, опахалом хвост раскинув. На пики, па кремнистые откосы Присядут с грузом тучи-водоносы И побредут, цепляясь за утесы, Вступая в разговор громкоголосый. Небесный свод окрасила денница. Там облаков блистает вереница. По ветру журавлей летит станица, Как лотосов атласных плетеница. Листву червец обрызгал кошенильный. Как дева — стан, красотами обильный,— Одела покрывалом, в чан красильный Окунутым, земля свой блеск всесильный. Па миродержца Вишну, по причине Поры дождей, глубокий сон отныне Нисходит медленно; к морской пучине Спешит река, и женщина — к мужчине. Земля гордится буйволов четами, Кадамбы золотистыми цветами, Павлинов шелковистыми хвостами, Их пляской меж душистыми кустами. Слоны-самцы трубят на горных склонах. Густые кисти кетак благовонных Свисают с веток, влагой напоенных, Громами водопада оглушенных. Сверкают мириады капель, бьющих По чашечкам цветов, нектap дающих, По сочням пчел, роящихся и пьющих Медовый сок в кадамбы мокрых кущах. Дивлюсь розовоцветных яблонь чуду! К ним пчелы льнут, слетаясь отовсюду. Их плод — нектара дивному сосуду Под стать, а цвет похож на жара груду. Клубясь потоками вспененной влаги, Неистовые, как слоны в отваге, Несутся в небе грозных туч ватаги. Их осеняют молнии, как стяги. Приняв за вызов — гром, вожак слоновий Вполоборота замер наготове. Соперничества голос в этом реве Почуяв, он свирепо жаждет крови. Меняется, красуясь, облик чащи, С павлинами танцующей, кричащей, С пчелиным роем сладостно жужжащей, Неистовой, как слон, в лесу кружащий. Леса, сплетая корни в красноземе, Хмельную влагу тянут в полудреме. Павлины ошалелые, в истоме, Кричат и пляшут, как в питейном доме. Пернатым ярким Индра благородный Подарок приготовил превосходный: Он в чашечки цветов палил холодной Кристальной влаги, с жемчугами сходной. Мриданги туч гремят в небесном стане. С жужжаньем ищут пчелы сладкой дани, И кваканье лятушечъих гортаней Напоминает звук рукоплесканий. Свисает пышный хвост, лоснится шея Павлина, записного лицедея. Плясать — его любимая затея Иль припадать к верхушке древа, млея. Мридангом грома и дождем жемчужин От спячки род лягушечий разбужен. Весь водоем лягушками запружен. Все квакают блаженно: мир остужен! И, наглотавшись ливней, как дурмана, Обломки берегов качая рьяно, Бросается в объятья океана Река, супругу своему желанна. А цепи туч, водою нагруженных, — Как цепи круч, пожаром обожженных, Гряды холмов безлесных, обнаженных, Подножьем каменистым сопряженных. Где тик в соседстве с арджуной прекрасной Растет, мы слышим крик павлинов страстный, И по траве, от кошенили красной, Ступает слон могучий, трубногласный. Кадамбы хлещет ливень и толчками Колеблет стебли с желтыми цветками, Чей сок медвяный тянут хоботками Рои шмелей с мохнатыми брюшками. Утешены лесных зверей владыки, Цари царей — земель, морей владыки: Сам Индра, царь боюв прекрасноликий, Играя, льет с небес поток великий. Из туч гряды, гонимой ураганом, Грохочет гром над вздутым океаном, И нет преград гордыней обуянным Стремнинам, с дождевой водой слиянным. Наполнил Индра облаков кувшины И царственные окатил вершины, Чтоб красовались горы-исполины, Как после бани — смертных властелины. Из облаков лиясь неугомонно, Поток дождей поит земное лоно, И заслонила мгла неблагосклонно От глаз людских светила небосклона. Свой гром даря природным подземельям, Громада вод, искрящихся весельем, С громады скал жемчужным ожерельем Свисает, разливаясь по ущельям. Рождают водопады гор вершины, Но побеждают их напор теснины, Жемчужный блеск несущие в долины, Что оглашают криками павлины. Небесные девы любви предавались и, в тесных Объятьях, рассыпали нити жемчужин чудесных. Божественные ожерелья гремучим потоком На землю низверглись, рассыпанные ненароком. Сомкнувшийся лотос, и царство уснувшее птичье, И запах ночного жасмина — заката отличье. Цари-полководцы забыли вражду и в чертоги Спешат по размытой земле, повернув с полдороги. Пора благодатных дождей — для Сугривы раздолье! Вторично супругу обрел и сидит на престоле! Не царь, а изгнанник, в разлуке с возлюбленной Ситой, О Лакшмана, я оседаю, как берег размытый!»

Часть тридцатая (Слово Рамы об осени)

«Сам Индра теперь отдыхает, поля наши влагой Вспоив и зерно прорастив — человеку на благо. Царевич! Покой обрели громоносные тучи, Излившись дождем на деревья, долины и кручи. Как лотосов листья, они были темного цвета И грозно неслись, омрачая все стороны света. Над арджуной благоуханной, кутаджей пахучей Дождем разрешились и сразу истаяли тучи. Мой Лакшмана, ливни утихли, и шум водопада, И клики павлиньи, и топот слоновьего стада. При лунном сиянье лоснятся умытые кряжи, Как будто от масла душистого сделавшись глаже. Люблю красы осенней созерцанье, Зеркальный блеск луны и звезд мерцанье, И семилистника благоуханье, И поступи слоновьей колыханье. Осенней обернулась благодатью Сама богиня Лакнши, с дивной статью, Чьи лотосы готовы к восприятью Лучей зари и лепестков разжатью. И осень — воплощение богини — Красуется, лишенная гордыни, Под музыку жужжащих пчел в долине, Под клики журавлей в небесной сини. Стада гусей, угодных богу Каме, С красивыми и крепкими крылами, С налипшею пыльцой и лепестками, Резвятся с чакраваками, нырками. В слоновьих поединках, в том величье, С которым стадо выступает бычье, В прозрачных реках — осени обличье Являет нам свое многоразличье. Ни облака, ни тучки в ясной сини. Волшебный хвост линяет на павлине, И паву не пленяет он отныне: Окончен праздник, нет его в помине! Сиянье прияки златоцветущей Сильнее и благоуханье гуще. И пламенеет, озаряя кущи, Роскошный цвет, концы ветвей гнетущий. Охваченная страстью неуемной, Чета слонов бредет походкой томной Туда, где дремлет в чаще полутемной Заросший лотосами пруд укромный. Как сабля, свод небесный блещет яро. Движенье вод замедлилось от жара, Но дует ветер сладостней нектара, Прохладней белой лилии кахлара. Где высушил болото воздух знойный, Там пыль взметает ветер беспокойный. В такую пору затевают войны Цари, увлекшись распрей недостойной. Отрадно зреть быков ревущих братью Среди коров, стремящихся к зачатью Себе подобных с этой буйной paтью, Что взыскана осенней благодатью. Где переливный хвост из перьев длинных? Как жар, они горели на павлинах, Что бродят, куцые, в речных долинах, Как бы стыдясь насмешек журавлиных. Гусей и чакравак спугнув с гнездовий, Ревет и воду пьет вожак слоновий. Между ушей и выпуклых надбровий Струится мускус — признак буйства крови. Десятки змей, что спали, в кольца свиты, Порой дождей, в подземных норах скрыты, Теперь наружу выползли, несыты, Цветисты и смертельно ядовиты. Как смуглая дева, что светлою тканью одета, Окуталась ночь покрывалом из лунного света. Насытясь отборным зерном, журавлей вереница Летит, словно сдутая ветром цветов плетеница. Блистают лилии на глади водной, Блистает пруд, со звездным небом сходный. Один, как месяц, льющий свет холодный, Уснул меж лилий лебедь благородный. Из лотосов гирлянды — на озерах; Стада гусей, казарок златоперых Блестят, как пояса, на их просторах. Они — как девы в праздничных уборах! И ветер, заглушая вод журчанье, Прервет к закату тростников молчанье. В них, как густое буйволов мычанье, Рогов и флейт пробудит он звучанье. Душистый цвет лугов, с рекою смежных, Еще свежей от ветерков мятежных, Отмыта полоса песков прибрежных, Как полотно — созданье рук прилежных. Не счесть лесных шмелей, жужжащих яро, Как бы хмельных от солнечного жара, От цветня желтых, липких от нектара, Огрузнувших от сладостного дара. Все праздничней с уходом дней дождливых: Луна, цветы оттенков прихотливых, Прозрачность вод, и спелый рис на нивах, И вопли караваек суетливых. Надев из рыб златочешуйных пояс, Бредет река, на женский лад настроясь, Как бы в объятьях мысленно покоясь, От ласк устав, с рассветом не освоясь. В кристально-зыбкой влаге царство птичье Отражено во всем своеобычье. Сквозь водорослей ткань — реки обличье Глядит, как сквозь фату — лицо девичье. Колеблют пчелы воздух сладострастный. К ветвям цветущим липнет рой согласный. Утех любовных бог великовластный Напряг нетерпеливо лук опасный. Дарующие влагу всей природе, Дарующие нивам плодородье, Дарующие рекам полноводье, Исчезли тучи, нет их в небосводе. Осенней реки обнажились песчаные мели, Как бедра стыдливой невесты на брачной постели. Царевич! Слетаются птицы к озерам спокойным. Черед между тем наступает раздорам и войнам. Для битвы просохла земля, затвердели дороги, А я от Сугривы доселе не вижу подмоги».

Видя, что Сугрива отнюдь не спешит выполнять обещания, данные Раме, Лакшмана был охвачен гневом. Захватив лук и стрелы, направился он во дворец обезьяньего царя. Сознавая правоту Рамы и Лакшманы, Сугрива всеми силами старался умерить гнев последнего. Призвав Ханумана, царь велел повсеместно разослать гонцов, дабы обезьяны, живущие на горах, в лесах, в пещерах, по берегам рек и у самого океана, немедленно явились в Кишкипдху. Отрядили посланцев также в царство медведей, которым правил доблестный Джамбаван.

Поутру несметные рати обезьян и медведей стягивались к Кишкиндхе — в помощь отважному царевичу Кошалы.

Взойдя на колесницу, Сугрива и Лакшмана направились на гору Прашравану, к пещере Рамы. За колесницей, вздымая клубы пыли, с ревом и грохотом двигалось бесчисленное войско. Для поисков царевны Видехи Рама и Сугрива разделили его па четыре части. Хануман и Ангада, племянник Сугривы, возглавили обезьян, идущих на юг. Напутствуя хитроумного Ханумапа, потомок Рагху снял с руки, сверкающий перстень, на котором было выбито «Рама», и отдал вожаку обезьян, говоря: «Коль скоро, при встрече с дочерью Джапаки, ты покажешь ей это кольцо, опа убедится, что перед ней воистину мой посланец».

В то время как военачальники Сугривы, со своей ратыо отправившиеся па восток, запад и север, нигде не обнаружили следов Ситы, Хануман и Ангада продолжали упорные поиски царевны Видехи, пробираясь на юг.

Часть сорок девятая (Пешера Рикшабила)

Вожак обезьян и достойный племянник Сугривы Обшарили Виндхьи предгорья, леса и обрывы. То грохотом горных потоков, то ревом пантеры, То рыканьем льва оглашаемы были пещеры. Вперед продвигалось лесных обитателей племя. Горы юго-западный склон приютил их на время. Какие густые леса в этой местности были! Зелеными чащами скрыты окрестности были. Ущелья, пещеры полны неизвестности были. Меж тем Хануман приказал храбрецам обезьяньим На поиски Ситы пуститься с великим стараньем. Тогда друг за другом, поблажки себе не давая, Отправились Гайа, Шарабха, Гавакша, Гавайа И много отважных мужей обезьяньего царства, Готовых себя, не колеблясь, обречь на мытарства. Бродили они по заросшей лесами округе, Что острыми гребнями гор возвышалась на юге. Хоть силы уже изменяли воителям ражим — Отряд Ханумана успел ознакомиться с кряжем. Томимые жаждой и голодом, лютым не в меру, Они очутились внезапно у входа в пещеру. Был путь прегражден исполином, стоящим на страже, А вход заменяла расщелина узкая в кряже. Ее обступали деревья и справа и слева, Лианами было опутано каждое древо. Прекрасная эта пещера звалась Рикшабила. От птиц, вылетавших оттуда, в глазах зарябило! Там были цапли белизны молочной, И лебедь, влажный от воды проточной, Блистающий, как месяц полуночный, И стерх, пыльцой осыпанный цветочной. И привлекла вниманье Ханумана Пещера, что была благоуханна, Под стать селенью Индры осиянна И столь же недоступна, сколь желанна. И Хануман воскликнул: «Разве чудо, Что водяная дичь летит оттуда? Теперь не успокоюсь я, покуда В пещере этой не отыщем пруда!» Был тягостен мрак, но вступил он отважно в пещеру. Ведь он был вожак, и, в него не утративши веру, Последовал каждый смельчак Ханумана примеру. Не воссияло златозарным ликом Светило полдня в том ущелье диком, Где воздух оглашался львиным рыком. Да трубногласного оленя криком. Хотя обезьяны своей не утратили мощи, Но спали с лица, одичали и сделались тощи. Прижавшись друг к дружке, вверяясь подземному ходу, В пещере искали они вожделенную воду. Как вдруг обезьяны во мраке воспрянули духом: Они аромат несказанный учуяли нюхом. К отверстию светлому в дальнем конце подземелья Толпою пустились они, преисполнясь веселья. И в ту же минуту — за долготерпенье награда — Им бросилось в очи виденье волшебного сада. Стояли деревья, листвой лучезарной блистая, И светлопрозрачной казалась кора золотая. Поскольку у каждого древа был ствол изумрудным, Искрилась его сердцевина свеченьем подспудным. Красуясь кистями пунцовыми слева и справа, Свои удлиненные ветви раскинула дхава. Там были гибискусы в белых цветах и пурпурных И пруд благодатный, где лотосов бездна лазурных. И заросли чампаки, благоухание льющей, И мадхуки лунною ночью цветущие кущи. И светлою влагой наполнены были озера, Где плавала дичь водяная — утеха для взора. И златочешуйные рыбы резвились в проточной Воде, что усеяна сверху пыльцою цветочной. Притом золотыми деревьями, вместо ограды, Был сад окружен восхитительный, полный отрады. К земле клонило ветви в это время Плодов румяных сладостное бремя, И ароматными плодами теми Залюбовалось обезьянье племя. Дразня голодных обезьян привалом, Тугие, наливные, цветом алым Они как будто спорили с кораллом, Гранатом или драгоценным лалом. В саду волшебном дух царил медвяный. Пчелиный рой, благоуханьем пьяный, Жужжал над баухинией багряной, Над кетакой, над чампакою пряной. Дворцов золотых и серебряных блеск несказанный, Дивясь, увидали в цветущем саду обезьяны. Оконницы были украшены там жемчугами, Как будто дворцы обитаемы были богами. В полах драгоценных вкрапления разные были: Украсы жемчужные либо алмазные были. Из кованого злата — загляденье! — Любое ложе, каждое сиденье. Хватило златокузнедам уменья В них вставить самоцветные каменья! Ласкали взор заморских вин сосуды, Приправ обилье — роскоши причуды, Благоуханного сандала груды, Великолепье золотой посуды. Сафьян, из козьей шерсти одеянья И колесницы, полные сиянья... Казалось, видит племя обезьянье Луны и солнца чудное слиянье. И только с богатствами Раваны брата, Куберы, Могли бы сравниться сокровища этой пещеры. По сердцу пришлась обезьянам обитель златая, Где двери подземных палат раскрывались, блистая. Как вдруг им навстречу отшельница вышла святая. И не в наряд из ткани рукотворной, А в луб и шкуру антилопы черной Одета, вышла поступью проворной, Сияя добротою непритворной. Сказал Хануман: «Богоравного Рамы супругу Стараясь найти, мы обшарили эту округу. Слабея от жажды и голода, в поисках пресной Воды, в темноте с высоты мы спустились отвесной И еле опомнились в недрах пещеры чудесной». Ладони сложил Хануман, вопрошая учтиво: «Не ты ли хозяйка подземного этого дива?» «Пришелец могучий, тебе я скажу без утайки, Что Брахмой подарен чертог осиянный хозяйке. Мне апсара Хелга хранить повелела пещеру, Что блеском своим не уступит божественной Меру. Небесною девой поручен мне сад этот чудный: Деревья с листвой золоюй и корой изумрудной. Хотя над пещерой поставлена я для смотренья, Прекрасная Хема — владелица Брахмы даренья». Затем изрекла Сваямпрабха: «Сегодня впервые Отсель беспрепятственно выйдут созданья живые. Тебе помогу я и стае твоей спльнорукой. Заслуга святая да будет мне в этом порукой! Я путь укажу наделенному доблестью мужу И выведу всех обезьян из пещеры наружу. У четвероруких не лапы, а тонкие пальцы. Вы ими старательно очи прикройте, скитальцы!» Хоть были весьма велики подземелья размеры, Таинственным вихрем их вынесло вмиг из пещеры. Сказала отшельница: «Виндхьи, поросшей лесами, Друзья мои, склон благодатный вы видите сами! А там, за горою Прашраваной, в дымке зеленой, Прибрежную ширь океан омывает соленый. Прощайте!» — И тут же отшельница эта святая В пещеру ушла, где таилась обитель златая.

С помощью подвижницы Сваямпрабхи выбравшись на свет из подземного сада небесной девы Хемы, обезьяны ощутили благоговейный трепет. Их взорам открылась необъятная ширь озаренного солнцем океана, чьи соленые валы, грохоча, набегали друг на друга. Сидя у подножья горы Виндхьи, среди ветвей, отягощенных цветами, великодушные сподвижники царевича Кошалы были охвачены беспокойством. Наступила весна. Время, отпущенное на поиски Ситы, истекло. Обезьяньи военачальники не решались вернуться в Кишкиндху, не выполнив приказа Сугривы и опасаясь его гнева. Они предпочитали умереть и выполнили бы свое намерение, но были замечены старым ястребом Сампати, братом Джатайю, обитавшим в горах, на берегу океана. Узнав от Сампати, что Равана унес дочь Джанаки в свою столицу на остров Ланку, обезьяньи вожаки долго ломали головы над тем, как туда добраться. По был среди них разумный советник Сугривы, сын Ветра, Хапуман, унаследовавший от отца своего способность летать по воздуху. Притом Хануману дано было уменье произвольно изменять свои размеры. Этому гороподобпому воителю ничего не стоило превратиться в существо величиной не более кошки.

И сказал Хануман: «Ничто в целом мире не сможет выдержать силу моего толчка. Но здесь поблизости есть гора Махендра. С ее вершины я прыгну па целых четыреста йоджан!»

   • Книга пятая. Прекрасная

Книга пятая. Прекрасная

Доблестный Хануман изготовился к прыжку, чтобы отправиться на поиски Ситы, следуя тропой Ветра. Стремясь преодолеть простор океана, он быстро увеличился в размерах и с такой силой уперся передними и задними лапами в гору Махендру, что эта недвижная гора содрогнулась под его тяжестью. Цветущие деревья закачались, осыпая исполинскую обезьяну благоуханным ливнем лепестков. Из недр, потрясенных могучим обитателем лесных ветвей, потекли несчетные потоки золота, серебра, сурьмы. Отломившиеся глыбы скал, содержащих красный мышьяк, походили на жаровни, над коими клубился дым. Звери, птицы, гмеи в ужасе покидали насиженные места. Между тем Хануман летел над изумрудной обителью Сагары. Немало опасностей довелось ему преодолеть, пока узрел он дивный остров, утопающий в зелени, обнесенный крепостной стеной, за которой высились дворцы ослепительной белизны. Так выглядела прекрасная Лапка, не уступавшая красотой столице Индры, Амаравати.

Хитроумный Хануман опустился на одну из вершин горы Трикуты, дабы с наступлением темноты проникнуть в этот волшебный город и обозреть чертог повелителя ракшасов.

Часть вторая (Хануман проникает в Ланку)

Чуть солнце исчезло за Асты священною кручей, Сравнялся с пятнистою кошкой сын Ветра могучий. Во мраке ночном в этот город, блиставший чудесно, Единым прыжком он проник, изменившись телесно. Там были дворцы златостолпные. В улиц просторы Их свет изливался сквозь окон златые узоры. Дворцов ссмиярусных, кладки хрустальной, громады Вздымались до неба, светясь изнутри, как лампады, И входами в них золотые служили аркады. Жилища титанов — алмазами дивной огранки Сияли и блеск придавали немыслимый Ланке. С восторгом и скорбью вокруг обезьяна глядела: Душой Ханумана царевна Видехи владела! И белизной дворцов с узором золотым, В несокрушимости своей, столица-крепость Блистала перед ним. Оградой были ей Десница Раваны и ракшасов свирепость. Среди созвездий месяц в час урочный Скользил, как лебедь, по воде проточной, И раковине белизны молочной Он был подобен, свет лия полночный.

Часть третья (Хануман любуется Ланкой)

Храбрец Хануман! Перепрыгнул он стену твердыни, Что ракшасов грозный владыка воздвигнул в гордыне, И город увидел, исполненный царственной мощи, Прохладные воды, сады, густолистые рощи. Как в небе осеннем густых облаков очертанья, Белеют в сиянье луны исполинские зданья, Достойное место нашли бы в столице Куберы Их башни и своды порталов, прекрасных сверх меры Как в царстве змеином подземная блещет столица, Так сонмом светил озаренная Ланка искрится. Под стать Амаравати — Индры столице небесной, Стеной золотой обнесен, этот остров чудесный, От ветра гудит, в океан обрываясь отвесно. Колышутся стяги, и кажется музыкой дивной Висящих сетей с колокольцами звон переливный. На Ланку, ее золотые ворота и храмы Глядел в изумленье сподвижник великого Рамы. В ее мостовых дорогие сверкали каменья, Хрусталь, жемчуга, лазурит и другие вкрапяенья. Был каждый проем восхитительных сводчатых башен Литьем золотым и серебряной ковкой украшен. Смарагдами проступни лестниц усыпаны были, И чудом площадки в светящемся воздухе плыли. То слышался флейты и вины напев музыкальный, То клик лебединый, то ибиса голос печальный. Казалась волшебная Ланка небесным селеньем, Парящим в ночных облаках бестелесным виденьем.

Часть четвёртая (Хануман бродит по Ланке)

Являя души обезьяньей красу и величье, Сын Ветра отважный сменил произвольно обличье, И стену твердыни шутя перепрыгнул он вскоре, Хоть Ланки властитель ворота держал на затворе. В столицу вступил Хануман, о Сугриве радея, Своим появленьем приблизил он гибель злодея. И Царским путем, пролегавшим по улице главной, Где пахло цветами, прошел Хануман достославный. Со смехом из окон и музыкой запах цветочный На острове дивном сливался порой полуночной. На храмах алмазные чудно блистали стрекала. Как твердь с облаками, прекрасная Ланка сверкала. Гирляндами каменных лотосов зданья столицы Украшены были, но пышных цветов плетеницы Пестрели на белых дворцах, по соседству с резьбою, И каменный этот узор оживляли собою. В ушах обезьяны звучали сладчайшие трели, Как будто в три голоса девы небесные пели. Звенели бубенчиками пояса и запястья. Певиц голоса источали волну сладострастья. Из окон распахнутых плыл аромат благовоний. На лестницах слышался гул и плесканье ладоней. И веды читали в домах, и твердили заклятья Хранители чар, плотоядного Раваны братья. На Царском пути обезьяна узрела ораву, Ревущую десятиглавому Раване славу. У царских палат притаилась в кустах обезьяна, И новое диво явилось очам Ханумана: Чудовища в шкурах звериных, иные — нагие, С обритой макушкой, с косой на затылке — другие, С пучками священной травы, с булавами, жезлами, С жаровнями, где возжигается таинства пламя, С дрекольем, с оружьем теснились нечистые духи. Там были один — одноглазый, другой — одноухий. Бродили в отрепьях страшилища разной породы: Среди великанов толклись коротышки-уроды. Там лучники и копьеносные ратники были, С мечами, в доспехах узорчатых латники были. Ни карликов — ни долговязых, ни слишком чернявых — Ни белых чрезмерно, ни тучных — ни слишком костлявых, — Узрел Хануман грозноликих, исполненных силы, Несущих арканы, пращи и трезубые вилы. Хоть было диковинным воинов этих сложенье, Отвагу, бесспорно, они проявляли в сраженье. Тела умастив, украшенья надев дорогие, Венками увешаны, праздно слонялись другие. Мудрец обезьяний, душистыми кущами скрытый, Узрел исполинский дворец, облаками повитый, И лотосы рвов, и порталов златых украшенья, И ракшасов-львов с булавами — врагам Б устрашенье. С жилищем властителя Ланки, ее градодержца, Сравнился бы разве что Индры дворец, Громовержца! С приятностью ржали вблизи жеребцы, кобылицы, Которых впрягали в летающие колесницы. Белей облаков, что беременны ливнями были, Слоны с четырьмя бесподобными бивнями были. Юркнул Хануман хитроумный в чеканные двери, Где выбиты были мудреные птицы и звери. Так полчища духов ночных, стерегущие входы, Сумел обойти удалец обезьяньей породы. Проник во дворец Хануман, посмеявшись над стражей— Над множеством духов, хранителей храмины вражьей. Очам великосильной обезьяны Чертог открылся, блеском осиянный, Где превращались в дым курильниц пряный Алоэ черное, сандал багряный.

Часть пятая (Хануман не находит Ситы)

В коровьем стаде — бык, олень средь ланей, Зажегся месяц ясный в звездном стане. Его шатер из лучезарной ткани Над Мандарой мерцал и в океане. Его лучей холодное сиянье Оказывало на волну влиянье, На нет сводило черноты зиянье, — С мирскою скверной — тьмы ночной слиянье. На лотосы голубизны атласной Безмолвно изливая свет прекрасный, Он плыл, как лебедь царственно-бесстрастный, Как на слоне седок великовластный. Венец горы с отвесными боками, Слон Вишну с позлащенными клыками, Горбатый зебу с острыми рогами — По небу месяц плыл меж облаками. Отмечен знаком зайца благородным, Он мир дарил сияньем превосходным, Берущим верх над Раху злоприродным, Как жаркий солнца луч над льдом холодным. Как слон-вожак, вступивший в лес дремучий, Как царь зверей на каменистой круче, Как на престоле царь царей могучий, Блистает месяц, раздвигая тучи. Блаженный свет, рожденный в райских кущах, Он озаряет всех живых и сущих, Любовников, друг к другу нежно льнущих, И ракшасов, сырое мясо жрущих. И мужних жен, красивых, сладкогласных, Что спят, обняв мужей своих прекрасных, И демонов, свирепостью опасных, Летящих на свершенье дел ужасных. Тайком взирало око обезьянье На тонкостанных, снявших одеянья, С мужьями спящих в голубом сиянье, На демонов, творящих злодеянья. Достойный Хануман увидел праздных, Погрязших в пьянстве и других соблазнах, Владельцев колесниц златообразных, Услышал брань и гул речей бессвязных. Одни махали, в помощь сквернословью, Руками с шею добрую воловью, Другие липли к женскому сословью, Бия себя при этом в грудь слоновью. Но в Ланке не одни пьянчуги были: Мужи, носящие кольчуги, были, И луноликие подруги были, Чьи стройные тела упруги были. Сын Ветра, обегая подоконья, Увидел, как прелестницы ладонью Себе втирают в кожу благовонья, С улыбкой или хмурые спросонья. Был слышен зов оружие носящих, И трубный рев слонов звучал, как в чащах. Не город, а пучина вод кипящих, Обитель змей блистающих, шипящих! Сын Ветра здешних жителей увидел. Он мудрых чар хранителей увидел, И разума ревнителей увидел, И красоты ценителей увидел, И жен, собой прекрасных, благородных, За чашей собеседниц превосходных, Возлюбленным желанных и угодных, С планетами сверкающими сходных. Иная робко ласки принимала, В других стыдливость женская дремала, И наслаждались, не стыдясь нимало, Как будто птица птицу обнимала. Он увидал на плоских кровлях ложа, Где женщины, с возлюбленными лежа, Блистали дивной сребролуниой кожей Иль превосходном, с чистым златом схожей. По внутренним покоям, лунолицы И миловидны, двигались жилицы. Их взоры пламенели сквозь ресницы. Сверкали их уборы, как зарницы, Но где же Сита, Джанаки отрада, За добродетель дивная награда, Цветущий отпрыск царственною сада, Из борозды родившееся чадо? Где Раму возлюбившая душевно Митхилы ненаглядная царевна, Чей голос благозвучен, речь напевна, Лицо прекрасно, а судьба плачевна? Теперь ее краса мерцает вроде Златой стрелы высоко в небосводе, Златой прожилки в каменной породе, Полоски златолунной на исходе. Охваченное ожерельем дивным, Стеснилось горло стоном безотзывным. Так пава с опереньем переливным Лес оглашает криком заунывным... И, не найдя следов прекрасной Ситы, Лишенной попеченъя и защиты, Затосковал сподвижник знаменитый Потомка Рагху, с ним душою слитый.

Часть шестая (Хануман бродит по Ланке)

Владея искусством обличье менять и осанку, Храбрец быстроногий пустился осматривать Ланку. Как солнце, в очах заблистала стена крепостная, И чудный дворец обезьяна узрела лесная. Наполненный стражей свирепой, окопанный рвами, Был Раваны двор словно лес, охраняемый львами. Там золотом своды порталов окованы были, А входы литым серебром облицованы были. Красивые двери с резьбой и окраскою пестрой Ложились на белый дворец опояскою пестрой. Там были неистовые жеребцы, кобылицы, Слоны и погонщики, всадники и колесницы. Повозки, покрытые шкурами — львиной, тигровой, Обитые кованым золотом, костью слоновой. Как жар, самоцветные камни блистали в палате, Что местом совета избрали начальники ратей. Вблизи водоемов дремотных и струй водометных Немало встречалось диковинных птиц и животных. Не счесть было грозной военщины, стражи придверной, А женщины там отличались красой беспримерной. В покоях дворцовых звенели красавиц подвески, И слышались волн океанских гремучие всплески. И пахло сандалом в жилище владыки чудовищ, Владетеля женщин прекрасных, несметных сокровищ, Чью крепость украсили символы царственной власти, Чьи воины — скопище львов, разевающих пасти. Здесь камни красивой огранки свой блеск излучали, Литавры, и раковины, и мриданги звучали. Курился алтарь во дворце в честь луны превращений. Для подданных Раваны не было места священней. С пучиной звучащею сходный, дворец многошумный, — Дворец-океан увидал Хануман хитроумный! Покои сквозные, чья роспись — для взора услада, Затейливые паланкины — для тела отрада, Палаты для игр и забав, деревянные горки И домик любви, где дверные распахнуты створки, С бассейном, с павлиньими гнездами... Кама всеславный Едва ли под звездами создал когда-нибудь равный! В палатах блистали златые сиденья, сосуды И были камней драгоценных насыпаны груды: Сапфиры с алмазами, яхонты да изумруды. Как солнечный лик, лучезарным повит ореолом, Дом Раваны мог бы сравниться с Куберы престолом. Вверху на шестах позолоченных реяли флаги. Бесценные кубки, полны опьяняющей влаги, Сверкали в покоях, когда обезьян предводитель Незримо проник в златозарную эту обитель, Где чудно звенели в ночи пояса и браслеты На женах и девах, сияющих, как самоцветы.

Часть седьмая (Летающая колесница)

У Пушпаки, волшебной колесницы, Переливали жарким блеском спицы. Великолепные дворцы столицы Не доставали до ее ступицы! А кузов был в узорах шишковатых — Коралловьгх, смарагдовых, пернатых, Конях ретивых, на дыбы подъятых, И пестрых кольцах змей замысловатых. Сверкая опереньем, дивнолицы, Игриво крылья распускали птицы И снова собирали. Так искрится Стрела, что Камы пущена десницей! Слоны шагали к Лакнши по стремнине, И, с лотосами падма, посредине Сидела дивнорукая богиня. Такой красы не видели доныне! И обошла с восторгом обезьяна, Как дивный холм с пещерою пространной, Как дерево с листвой благоуханной, Громаду колесницы осиянной.

Часть восьмая (Летающая колесница)

Дивился Хануман летучей колеснице И Вишвакармана божественной деснице. Он сотворил ее, летающую плавно, Украсил жемчугом и сам промолвил: «Славно!» Свидетельством его старанья и успеха На солнечном пути блистала эта веха. И не было во всей громаде колесницы Ни пяди, сделанной с прохладцей, ни частицы, Куда не вложено усердья, разуменья, Где драгоценные не светятся каменья. Подобной красоты ни в царственном чертоге Не видели, ли там, где обитают боги!

Часть девятая (Женщины Раваны)

Полйоджаны вширь, а в длину равен йоджане целой, Предстал Хануману дворец ослепительно белый. Сверкали ступени златые у каждой террасы, Оконницы из хрусталя и другие украсы. Площадки висячие золотом были одеты, И в нем переливно отсвечивали самоцветы. Блестели в дворцовом полу жемчуга и кораллы, Сверкали смарагды зеленые, алые лалы. И красный сандал, золотым отливающий глянцем, Дворец наполнял восходящего солнца багрянцем. На Пушнаку влез Хануман и, повиснув па лапах, Услышал еды и питья соблазнительный запах. Манящее благоуханье сгустилось чудесно, Как будто бы в нем божество воплотилось телесно. И не было для Ханумана родней аромата, Чей зов уподобился голосу кровного брата: «Пойдем, я тебе помогу разыскать супостата!» Советник Сугривы последовал этим призывам И вдруг очутился в покое, на редкость красивом. С прекрасной наложницей Раваны мог бы, пожалуй, Мудрец обезьяний сравнить златостолиную залу. Сверкали в хрустальных полах дорогие вкрапленья, Резная слоновая кость, жемчуга и каменья. С оглавьями крылообразными были колонны. Казалось, парил в поднебесье дворец окрыленный. Четвероугольный, подобно земному пространству, Ковер драгоценный величья прибавил убранству. Пернатыми певчими, благоуханьем сандала Был полон дворец и его златостолппая зала. Какой белизной лебединой сияла обитель, Где жил пожирателей мяса единый властитель! Дымились курильницы, пахли гирлянды, враждебный Чертог был под стать Камадхену — корове волшебной, Способной сердца веселить, разрумянивать лица, Поскольку она исполненьем желаний доится! И чувствам пяти был отрадой дворец исполинский. Он их услаждал, убаюкивал их матерински! «У Индры я, что ли, в обители златосиянной Иль в райском селенье? — подумала вслух обезьяна. — Открылась ли мне запредельного мира нирвана?» Златые светильники на драгоценном помосте Склонились в раздумье, под стать проигравшимся в кости. «Соблещет величие Раваны этим горящим Светильникам и украшеньям обильно блестящим!» — Сказал Ханумап и приблизился к женщинам спящим. Их множество было, с небесными девами схожих. В роскошных одеждах они возлежали на ложах. Полночи для них протекло в неуемном веселье, Покуда красавиц врасплох не застигло похмелье. Запястья, браслеты ножные на сборище сонном Затихли и слух по тревожили сладостным звоном. Так озеро, полное лотосов, дремлет в молчанье, Пчела не жужжит, лебединое смолкло ячанье. На лица, как лотосы, благоуханные, некий Покой опустился, смежая прекрасные веки. Раскрыть лепестки и светило встречать в небосводе, А ночью сомкнуться — у лотосов нежных в природе! Сын Ветра воскликнул: «О дивные лотосы-лица! К вам пчелы стремятся прильнуть и нектаром упиться. Как осенью — небо, где светятся звезд мириады, Престольная зала сверкает и радует взгляды. Вы — сонмы светил перед ликом властителя грозным. Си — месяц-владыка в своем окружении звездном». И впрямь ослепительны эти избранницы были. Как с неба упавшие звезды-изгнанницы были! Уснувшие девы, прекрасные ликом и станом, Раскинулись, будто опоены сонным дурманом. Разбросаны были венки, дорогое убранство, И кудри свалялись, и тилаки стерлись от пьянства. Одни растеряли ножные браслеты с похмелья, С других соскользнули жемчужные их ожерелья. Поводья отпущенные кобылиц распряженных, — Висят поясные завязки у дев обнаженных. Они — как лианы, измятые стадом слоновьим. Венки и подвески разбросаны по изголовьям. Округлы и схожи своей белизной с лебедями, У многих красавиц жемчужины спят меж грудями. Как селезни, блещут смарагдовые ожерелья— Из темно-зеленых заморских каменьев изделья. На девах нагрудные цепи красивым узором Сверкают под стать чакравакам — гусям златоперым. Красавицы напоминают речное теченье, Где радужных птиц переливно блестит оперенье. А тьмы колокольчиков на поясном их уборе — Как золото лотосов мелких на водном просторе. И легче в реке избежать крокодиловой пасти, Чем власти прельстительниц этих и женственной страсти. Цветистых шелков переливчатое колыханье И трепет серег вызывало уснувших дыханье. Раскинув прекрасные руки в браслетах, иные С себя дорогую одежду срывали, хмельные. Одна у другой возлежали на бедрах, на лонах, На ягодицах, на руках и грудях обнаженных. Руками сплетаясь, к вину одержимы пристрастьем, Во сне тонкостанные льнули друг к дружке с участьем. И, собранные воедино своим властелином, Казались гирляндой, облепленной роем пчелиным,— Душистою ветвью, лиан ароматных сплетеньем, Что в месяце мадхава пчел охмелили цветеньем. И Раваны жены, объятые сонным покоем, Казались таким опьяненным, склубившимся роем. Тела молодые, уборы, цветы, украшенья — Где — чье? — различить невозможно в подобном смешенье!

Часть десятая (Хануман во дворце Раваны)

Небесное чудо увидела вдруг обезьяна: В кристаллах и перлах помост красоты несказанной. На ножках литых золотых и точенных из кости Роскошные ложа стояли на этом помосте. Меж ними, с владыкою звезд огнеблещущим схоже, Под пологом белым — одно златостланное ложе, В гирляндах ашоки цветущей оранжево-рдяных, Овеяно дымом курений душистых и пряных. Незримая челядь над ложем златым колыхала Из яковых белых пушистых хвостов опахала. Как туч грозовых воплощенье, прекрасен и страшен, На ложе, одет в серебро и серьгами украшен, Как облако в блеске зарниц, на коврах распростертый, Лежал Красноглазый, душистым сандалом натертый. На Мандару-гору, где высятся чудные рощи, Во сне походил Сильнорукий, исполненный мощи, Для ракшасов мужеобразных — радетель всевластный, Для демониц мужелюбивых — кумир сладострастный. Весьма оробел Хануман перед Раваной спящим, Что, грозно дыша, уподобился змеям шипящим. Взобрался па лестницу вмиг, несмотря на геройство, Советник Сугривы-царя, ощутив беспокойство. Оттуда следил за властителем взор обезьяны, И тигром свирепым казался ей Равана пьяный, Слоном-ярупом, что, устав от неистовства течки, Пахучей громадиной спать завалился у речки. Не руки узрел Хануман — Громовержца приметы! На толстых руках золотые блистали браслеты. От острых клыков Аираваты виднелись увечья, Стрелой громовою разодраны были предплечья, И диском Хранителя Мира изранены тоже, Но выпуклость мышц проступала красиво под кожей. Разодраны были предплечья стрелой громовою. Огромный кулак был округлостью схож с булавою, Округлостью схож с головою слоновьей кулак был. На ногте большого перста — благоденствия знак был. На царственном ложе, примяв златоткань, величаво Лежала тяжелая длань, словно змей пятиглавый. Сандалом ее умастили, и, брызжа огнями, Искрились на пальцах несчетные перстни с камнями. Прекрасные женщины холили Раваны руки, Гандхарвам, титанам, богам причинявшие муки. Кровавым сандалом натертых, атласных от неги, Две грозных руки, две опасных змеи на ночлеге, Узрел Хануман. Исполинский владетель чертога Был с Мандару-гору, а руки — два горных отрога, Дыханье правителя ракшасов пахло пуннагой, Душистою мадхавой, сладкими яствами, брагой, Но взор устрашало разверстого зева зиянье. С макушки свалился венец, изливая сиянье, — Венец огнезарный с каменьями и жемчугами. Алмазные серьги сверкали, свисая кругами. На грудь мускулистую Раваны, цвета сандала, Блистая, тяжелого жемчуга нить упадала, Сорочка сползла и рубцы оголила на теле. И, царственно-желтым покровом повит, на постели, Со свистом змеиным дыша, обнаженный по пояс, Лежал повелитель, во сне беспробудном покоясь. И слон, омываемый водами Ганги великой, На отмели спящий, сравнился бы с Ланки владыкой. Его озаряли златые светильни четыре, Как молнии — грозную тучу в темнеющей шири. В ногах у владыки, усталого от возлияний, Пленительных женщин увидел вожак обезьяний. И демонов женолюбивый единодержавец, Веселье прервав, почивал в окруженье красавиц. В объятьях властителя ракшасов спали плясуньи, Певицы, прекрасные, словно луна в полнолунье. В серьгах изумрудных, в душистых венках, плетеницах, В подвесках алмазных узрел Хапуман лунолицых. И царский дворец показался ему небосводом, Что в ясную полночь блистает светил хороводом. Плясунья уснувшая, полное неги движенье Во сне сохраняя, раскинулась в изнеможенье. Древесная вина лежала бок о бок с красоткой, Похожей па солнечный лотос, плывущий за лодкой. Уснула с манкукой одна дивнорукая, словно Ребенка баюкая или лаская любовно. Свой бубен другая к прекрасным грудям прижимала, Как будто любовника в сладостном сне обнимала. Казалось, танцовщица с блещущей золотом кожей Не с флейтой, а с милым своим возлежала на ложе. С похмелья уснувшая дева движеньем усталым Прильнула своим обольстительным станом к цимбалам. Другая спала, освеженная чашей хмельною, Красуясь, подобно цветущей гирлянде весною. Прикрывшую грудь, словно два златокованых кубка, Красавицу сон одолел — опьяненью уступка! Иной луноликой прекрасные бедра подруги Во сне изголовьем служили, округлы, упруги. Уснув, музыкантши,— как будто пред ними любимый, — Сжимали в объятьях адамбары, флейты, диндимы. И, на удивленье пришельцу, глядящему в оба, Одно бесподобное ложе стояло особо. Красы небывалой и нежного телосложенья Царица на нем возлежала среди окруженья, Бесценным убором своим из камней самоцветных, Сверканьем огнистых алмазов и перлов несметных И собственным блеском сиянье чертога удвоив. Мандодари — звали владычицу здешних покоев. Была золотисто-смугла и притом белолица, И маленький круглый живот открывала царица. Сверх меры желанна была эта Ланки жилица! «Я Ситу нашел!» — про себя Хануман сильнорукий Помыслил — и ну обезьяньи выкидывать штуки. На столп влезал, с вершины к основанью Съезжал, визжал, несообразно званью, Свой хвост ловил, предавшись ликованью, Выказывал природу обезьянью.

Тем не менее хитроумный Хануман, принявший было главную супругу Раваны за Ситу, быстро убедился в своей ошибке: разве могла бы царевна Видехи, — олицетворение любви и верности, — возлежать на ложе в опочивальне своего похитителя? Она предпочла бы лишить себя жизни!

Часть одиннадцатая (Трапезная Раваны)

Еды изобильем и пышным убранством довольный, Мудрец Хануман восхищался палатой застольной. Вкушай буйволятину, мясо кабанье, оленье! Любое желанье здесь может найти утоленье. Павлины и куры нетронуты были покуда, Под ними блистала, как жар, золотая посуда. С кабаниной сложены были в огромные чаши Куски носорожины, выдержанной в простокваше. Там были олени, козлы, дикобраз иглокожий И солью сохальской приправленный бок носорожий. Была куропаток и зайцев початая груда, И рыба морская, и сласти, и острые блюда. Для пиршества — снедь, для попойки — напитки стояли. На снадобьях пряных настойки в избытке стояли. Повсюду валялась браслетов блистающих бездна! Пируя, красавицы их растеряли в трапезной. В цветах и плодах утопая, исполнен сиянья, Застольный покой походил па венец мирозданья. Роскошные ложа расставлены были в трапезной. Она без лампад пламенела, как свод многозвездный. И эта застольная зала еще светозарней Казалась от яств и приправ из дворцовой поварни, От вин драгоценных, от мадхвики светлой, медовой, От сладких настоек, от браги цветочной, плодовой. Ее порошком насыщали душистым и пряным, Чтоб вышел напиток пахучим, игристым и пьяным. Цветами увенчанные золотые сосуды, Кристальные кубки узрел Хануман крепкогрудый И чаши, где в золоте чудно блестят изумруды. Початы, вина дорогого кувшины стояли, Другие — осушены до половины стояли; Иные сосуды и чаши совсем опустели. Неслышно скользил Хануман, озирая постели. Он видел обнявшихся дев, соразмерно сложенных, Вином опьяненных и в сладостный сон погруженных. Касаясь венков и одежд, ветерка дуновенье В разлад не вступало со зрелищем отдохновенья. Дыханье цветочное веяло в воздухе сонном. Сандалом, куреньями пахло, вином благовонным. И ветер, насыщенный благоухающей смесью, Носился над Пушпакой дивной, стремясь к поднебесью. Блистали красавицы светлой и черною кожей, И смуглою кожей, с расплавленным золотом схожей. В обители ракшасов, грозной стеной окруженной, Уснули, пресытясь утехами, Раваны жены. Тела их расслаблены были пптьями хмельными, Их лица, как лотосы ночи, в сравненье с дневными Поблекли. .. И не было Ситы прекрасной меж ними!

Часть четырнадцатая (Хануман входит в рощу)

Всем телом своим ощущая восторг и отраду, Вожак обезьяний проворно вскочил на ограду. Он видел тенистые купы ашоки и шала, Обильно цветущая чампака пряно дышала. Слегка обдуваемое ветерком тиховейным, Змеиное древо цвело по соседству с кофейным, Которому имя дано «обезьяньего зева». Уддалака благоухала и справа и слева, И амры стояли, опутаны сетью чудесной Цветущих лиан, в глубине этой чащи древесной. Туда Хануман устремился с ограды отвесной. Над золотом и серебром отливавшей листвою Пронесся стрелой, разлученной с тугой тетивою! Блистая, как солнца восход, красотой и величьем, Была эта роща наполнена щебетом птичьим. Пернатые пели, носились олени стадами, Зеленые ветви пестрели цветами, плодами. Прекрасна была эта роща, где сердце ликует, Где кокиль, объятый любовным томленьем, кукует, Деревья цветущие рой облепляет пчелиный, И резко кричат опьяненные страстью павлины. Храбрец Хануман, по деревьям снуя без помехи, Искал дивнобедрую царскую дочь из Видехи. Но птиц мириады, блаженно дремавшие в гнездах, Внезапно разбужены, прянули стаями в воздух. И вихрь обезьяну осыпал дождем разноцветным,— Душистых цветов и соцветий богатством несметным. И Маруты отпрыск отважный, исполненный мощи, Цветочным холмом красовался в ашоковой роще! Живые созданья, безмолвно дивясь Хануману, Считали проворным весны божеством обезьяну. Металась она, сотрясая зеленые кущи, Срывая покров обольстительный с рощи цветущей. Деревья стояли, под стать проигравшим одежду Нагим игрокам, заодно потерявшим надежду. Как ветер стремглав облаков разгонял вереницы— Вожак обезьяний лиан разрывал плетеницы. Руками, ногами, хвостом он завесу густую Шутя разрубил и дорожку узрел золотую. За этой дорожкой тянулись другие, одеты В кристаллы, блистающее серебро, самоцветы. Глядел Хануман изумленно и благоговейно На чистую, светло-прозрачную влагу бассейна. Его берега златолиственной сенью блистали. Игрой самоцветов ступень за ступенью блистали. На дне — жемчуга и кораллы затейно блистали. Украсив песчаное ложе бассейна, блистали. Цвели голубые и белые лотосы пышно, И лебеди по водоему скользили неслышно, Кричали казарки, и щебет камышниц датъюха Звучал над озерною гладью приятно для слуха. Журчали ключи и поили деревья мимозы Водой животворной, как амрита, чистой, как слезы. Ряды олеандров предстали очам Ханумана И купы цветущие райского древа — сантана. Поросшая зеленью, схожая с каменной тучей, Открылась громада горы обезьяне могучей. Блистающий пик обступали утесы и кручи. В утробе горы обнаружились ходы и своды. Прохладные гроты ее были чудом природы. Река с крутизны, уподобясь рассерженной деве, Летела, как будто покинув любовника в гневе. Толпою деревья вершины к теченью склоняли, Как будто красогку друзья к примиренью склоняли. Гека повернула, движенье замедлила кротко, Как будто сдалась на друзей уговоры красотка. С жемчужным узорчатым дном и водою холодной Затейливый пруд увидал Хануман благородный. Ступени спускались туда самоцветные, с блеском, Прохладною влагой пруда омываемы с плеском. И росписью был водоем изукрашен чудесный: Дворцами, как будто их выстроил зодчий небесный, Стадами красивых животных, резвящихся в пущах, Садами, где высились купы деревьев цветущих. Вокруг водоема скамейки златые попарно Стояли в тени, под густыми деревьями парна. Широким зонтом златолистые ветви ашоки, Роскошно блистая, раскинулись па солнцепеке. Вокруг зеленели поляны, потоки плескали. Цветущие заросли взор обезьяны ласкали. Деревья одни — пестротой изумляли павлиньей: Окраской своей золотой, и зеленой, и синей. Дивился пришелец деревьям другим, златолистым, Чей ствол горделивый отсвечивал золотом чистым. Как тьмы колокольчиков нежных деревья звучали, Когда ветерки золотыми ветвями качали.

Часть пятнадцатая (Хануман находит Ситу)

Вожак обезьяний, скрываясь в листве глянцевитой, Священную рощу оглядывал в поисках Ситы. Он мыслил: «Не в этой ли местности благословенной Находится пленной царевны приют сокровенный?» А роща, подобная Индры небесному саду, Божественно благоухая, дарила прохладу. Свисали с деревьев, красуясь, лиан плетеницы. Животные в чаще резвились н певчие птицы. Чертоги и храмы ласкали и тешили зренье, А слух услаждало приятное кокиля пенье. На водных просторах цветы в изобилии были, Там золото лотосов, белые лилии были. Соседством своим водоемов красоты умножа, Таились поблизости гроты и дивные ложа. Как солнца восход, полыхали багряные кущи, Но не было древа прекрасней ашоки цветущей. Горящая роща и жаркие рдяные кисти От птиц огнекрылый казались еще пламенистей. И ветви ашок, утоляющих мира печали, Обильно цветами усеяны, блеск излучали. Оранжевое попугаево дерево яро Пылало, бок о бок роскошно цвела карникара. Советник Сугривы-царя, наделенный отвагой, Увидел сиянье над желтой цветущей пуннагой. Деревья ашоки, раскидисты, крепки корнями, Стояли, блистая, как золото, брызжа огнями. И сотни деревьев увенчаны были цветами, Чей пурпур впадал в темно-синий оттенок местами. Священная роща казалась вторым небосводом, А дивных цветов изобилье — светил хороводом. И, рощей любуясь, воскликнул храбрец: «Не четыре, Но пять океанов безбрежных имеется в мире! Зеленая ширь — океан, а цветов мириады — Его жемчугов и кораллов бесценные клады!» Сродни Гималаям — своей красотой и величьем, Полна голосами животных и щебетом птичьим, Затмив Гандха-Мадану, благоуханную гору, Обильем деревьев, цветущих во всякую пору, Священная роща сулила восторг и отраду. Там белого храма увидел храбрец колоннаду. И тысячестолиный, незримый до этого часа, В очах заблистал белоснежной горою Кайласа. Пресветлый алтарь изливал золотое сиянье, И храм пребывал с высотою небесной в слиянье. Но горестный вид красоты, облаченной в огренья, Открылся среди несказанного великолепья. Краса луноликая, в платье изорванном, грязном, Владыкою вверена стражницам зверообразным, Обличьем печальным светила едва различимо, Как пламя, повитое плотной завесою дыма. Румянец поблек на щеках от невзгод и лишений, А желтое платье, лишенное всех украшений, Лоснилось, как пруд одичалый, без лотосов дивных, И царственный стан исхудал от рыданий надрывных. Сиянье, подобное Рохини слабому свету, Когда золотую преследует злобная Кету, Красавицы взор излучал сквозь бежавшие слезы, И демониц мерзких ее устрашали угрозы. Она трепетала в предвиденье гибели скорой, Как лань молодая, собачьей гонимая сворой. Начало берущие у обольстительной шеи, На бедрах покоились косы, как черные змеи. Была эта дева подобна земному простору, Что синью лесов опоясан в дождливую пору. Узрел Хануман большеглазую, схожую с ланью, Прекрасное тело увидел, прикрытое рванью. Сподвижник великого Рамы судил не по платью: Он Ситу узнал в луноликой с божественной статью, В красавице, счастья достойной, но горем убитой. И вслух размышлял Хануман, очарованный Ситой: «Осанки такой не знавали ни боги, ни люди. Лицо, как луна в полнолунье, округлые груди! Она, как богиня, что блеск излучает всевластный, Чьи губы, как дерева бимба плоды, ярко-красны. Черты и приметы ее сопоставил мой разум: Я с обликом женщины этой знаком по рассказам!» А Сита меж тем — тонкостанная Рамы супруга, Желанная всем, как прекрасного Камы подруга, — Усевшись на землю, казалась отшельницей юной, Ей скорби завеса туманила лик златолунный. И образ ее, омраченный безмерным страданьем, С апокрифом сходствовал, с недостоверным преданьем. Была эта дева, как мысль об ушедшем богатстве, Как путь к совершенству сквозь тысячи бед и препятствий, Как дымное пламя и в прах превращенное злато, Как робкой надежды крушенье и веры утрата, Как смутная тень клеветой опороченной славы. И царская дочь опасалась чудовищ оравы. Как лань, боязливые взоры она в беспокойстве Кидала, опоры ища, и вздыхала в расстройстве. Не вдруг рассудил Хануман, что любуется Ситой, Похожей на месяц печальный, за тучами скрытый. Но, без драгоценностей, в платье, забрызганном грязью, Ее распознал, как реченье с утраченной связью: «Два-три из описанных Рамой искусных изделий — И только! — остались блистать у царевны на теле. Усыпанные жемчугами я вижу браслеты, Швадамштру и серьги, что в уши по-прежнему вдеты. Они потемнели, испорчены долгим ношеньем, Но я их узрел, не в пример остальным украшеньям: Со звоном и блеском с небес ожерелья, запястья Посыпались в пору постигшего Ситу злосчастья. С отливом златым покрывало нашли обезьяны: На древе колючем висел этот шелк осиянный. А платье хоть великолепьем и славилось прежде, Но стало отрепьем, подобно обычной одежде. Премудрого Рамы жену узнаю в златокожей, Отменной красой со своим повелителем схожей. Четыре мученья он терпит — на то есть причина. Ведь к женщине должен питать состраданье мужчина, К беспомощной — жалость, а если утратил супругу, Тобою печаль овладеет, подобно недугу. Коль скоро с желанной расстался — любовью ты мучим. Вот муки четыре, что Рамой владеют могучим!»

Часть семнадцатая (Хануман видит Ситу в окружении ракшаси)

Луна в небесах воссияла, как лотос кумуда, Как лебедь, скользящий по синему зеркалу пруда. Взошла светозарная и, Хануману в услугу, Блистаньем холодных лучей озарила округу. Царевна под бременем горя казалась весомой Волнами ладьей, оседавшей под кладью весомой. Сын Маруты стражниц, уродливых телом и рожей, При лунном сиянье увидел вблизи златокожей. С ушами отвислыми были свирепые хари, И вовсе безухими были нелепые твари. С единственным оком и с носом на темени были. Чудовищны женщины этого племени были! А шеи — как змеи, хоть сами громадины были. У многих, однако, не шеи, а впадины были, И головы вдавлены в плечи. Природы причуды, Страшилища были брыласты и сплошь вислогруды. Иные плешивыми были, на прочих стояла Косматая шерсть, хоть валяй из нее одеяла! Царевну Видехи, с лицом, как луна в полнолунье, Кольцом окружали ублюдки, уроды, горбуньи, Тьма-тьмущая ракшаси рыжих, чернявых, сварливых, Отвратных, запальчивых, злобных, бранчливых, драчливых. Им копья, бодцы, колотушки служили оружьем. Сын Ветра дивился ногам буйволиным, верблюжьим. Ушам обезьяньим, коровьим, слоновьим, ослиным И мордам кабаньим, оленьим, шакальим, тигриным, Ноздрям необъятных размеров, кривым, несуразным, Носам, точно хобот, мясистым и трубообразным, И вовсе безносым уродам, еще головастей, Губастей казавшимся из-за разинутых пастей. Сподвижник царевича Рамы, великого духом, Дивился грудям исполинским, свисающим брюхам. Ругательниц глотки воловьи, верблюжьи, кобыльи На всех срамословье обрушивали в изобилье. Сжимали свирепые ракшаси молоты, копья. Нх космы свалялись, как дымчатой пакли охлопья. По самые уши забрызганы мясом и кровью, И, чревоугодью привержены, и сквернословью, Терзали они плотоядно звериные туши И жадно хмельным заливали звериные души. И дыбом поставило все волоски обезьяньи Ужасное пиршество это при лунном сиянье! Страшилища расположились для дикой потехи У древа ашоки, где плакала дева Видехи. Палимая горем, страдая телесно, душевно, Красой несравненной своей не блистала царевна. В тоске по супругу, подобно звезде, исчерпавшей Святую заслугу и с неба на землю упавшей, Бледна, драгоценных своих лишена украшений. Лишь верностью мужу украшена в пору лишений, С кудрями густыми, покрытыми пылью обильной, От близких отторгнута Раваны властью всесильной, — Слониха, от стада отбитая львом; в небосводе Осеннем — луна, когда время дождей на исходе. Волшебная лютня, таящая дивные звуки, Чьей страстной струны не касаются трепетно руки, — Царевны краса оскудела с любимым в разлуке. Прекрасная Сита, — без вешнего цвета лиана, — В отрепья одета, явилась очам Ханумана. Сложенная царственно, с телом, забрызганным грязью, С возлюбленным Рамой не связана сладостной связью. Глаза ее были тревоги полны и томленья. Она озиралась, как стельная самка оленья. И Паваны сын любовался красою невинной, Как лилией белой, что грязной забрызгана тиной.

Часть двадцатая (Обращение Раваны к Сите)

С медовою речью к отшельнице этой злосчастной Приблизился вкрадчиво Равана великовластный. «Зачем, круглобедрая, ты прикрываешь пугливо Упругие груди, живот, миловидный на диво? Люблю тебя, робкая, чье безупречно сложенье И неги полны горделивые телодвиженья. Не бойся меня, дорогая! Таков наш обычай, Что жены людские становятся нашей добычей! О дева Митхилы! Тебя не коснусь я, доколе, Желанная, мне не предашься по собственной воле! Любимая, полно! Богиня, чего тут страшиться? Гляди веселей! От унынья сумей отрешиться! Ты, ходишь в отрепьях, отшельница, землю нагую Избрала ты ложем, прическою — косу тугую. Алоэ, сандал и камней драгоценных мерцанье Нужней тебе, Сита, чем эти посты, созерцанье... Тебя ожидает обилие разнообразных Венков, ароматов, одежд и уборов алмазных. Напитки, роскошные ложа, златые сиденья Получишь заслуженно для своего услажденья. Отдайся мне, дева-жемчужина, без принужденья! Укрась, безупречно сложенная, нежные члены! Со мной сочетайся! К чему этот облик смиренный? Твоя обольстительна юность, но быстрые годы Умчатся и вспять не вернутся, как быстрые воды. Твоей красоты бесподобной творец, Вишвакрита, Должно быть, забросил резец, изваяв тебя, Сита! Богиня, при виде твоей соблазнительной стати Хранить равнодушье не смог бы и сам Праджапати. Так сладостно тело твое, что любая частица Нечаянный взор привлекает всецело, царица! Округлыми бедрами, дивного лика свеченьем Меня восхищая, расстанься с ума помраченьем. Над множеством женщин прекрасных — лишь дай мне согласье! - Я главной супругой поставлю тебя в одночасье. О дева, сокровища мира, добытые силой, И целое царство в придачу отдам тебе, милой! Чужие края покорить я замыслил и с честью Митхилы царю подарить, как желанному тестю. И боги и демоны мне уступают в отваге. В боях разрывал я не раз их надменные стяги. Коль скоро желанье ты встретишь ответным желаньем, Твой стан я украшу камней многоцветным блистаньем, Любуясь, как светится твой золотой драгоценный Убор в сочетанье с твоей наготой несравненной. Воспользуйся, дева, моей добротой неизменной. О робкая, не отвергай наслаждений, веселья... Для родичей дам тебе уйму богатых земель я. Красавица, что, если в чаще царевич Кошалы Бесславно погиб и его растерзали шакалы? Богиня, ты видишь на деле могущество Рамы: Наряд из бересты на теле — имущество Рамы! Отшельник, на голой земле, под смоковницей спящий,— Твой Рама, а я градодержец великоблестящий! О Сита, останешься ты светозарной луною, Что скрыта от Рамы ночных облаков пеленою. Летят они, словно косяк журавлей быстрокрылых, И больше никто, госпожа, обогнать их не в силах. У Индры Хиранья-Кашипу не отнял супруги Назад, несмотря на старанья его и потуги. О Рама, явись хоть с оружьем, одетый в доспехи, Вовеки не будешь ты мужем царевны Видехи. Игривая дева, улыбка твоя светозарна. Уносишь ты сердце мое, словно змея — Супарна. На хрупкое тело взгляну, что блестит сквозь прорехи, Уборов златых лишено, уроженка Видехи, — И в женах прекрасных найти не дано мне утехи! Так будь же царицей, властительницей образцовых Красавиц, что здесь обитают в покоях дворцовых. И станут, как девы небесные, Лакшми служанки, Тебе угождать превосходные женщины Ланки. Камней драгоценных и злата получишь сверх меры: Богата казна у меня, как у брата Куберы! Айдохьи царевич со мной не сравнится, богиня! Свой блеск он утратил, повержена Рамы гордыня. Отправимся, робкая, в пышно цветущие рощи, Где слышится гул океана, исполненный мощи, Где пчелы жужжат, опьяняясь густым ароматом, И тело укрась для меня жемчугами и златом!»

«Обрати сердце свое к собственным женам! — отвечала Сита слабым голосом. — Тебе не видать меня, как грешнику — рая небесного! Царство, богатство, столица в руках порочною государя, не владеющего собой, — лишь в pax и тлен! Не искушай меня сокровищами. Как неотторжимы от солнца его лучи, так я неотделима от Рамы! Два тигра из рода Икшваку, Рама и Лакшмана, расправятся с тобой, жалкий пес! Ты падешь от руки сына Дашаратхи, как древо, расщепленное молнией».

Стойкость и смелость дочери Джанаки разъярили донельзя десятиглавого правителя Ланки. Угрожая Сите смертью, Равана с женами удалился во дворец. Сита, в угоду ему осыпаемая бранью и насмешками свирепых ракшаси, облюбовала дерево ашоки, чтобы повеситься на своих прекрасных волосах.

Часть двадцать седьмая (Сноводения Триджаты)

Триджата, одна среди ракшаси глупых и злобных, Разумна была и себе не имела подобных. Товаркам сказала она: «Сновиденье такое Мне было, что Ситу вам должно оставить в покое! Негодницы! Лучше меня растерзайте в отместку, Да только не троньте царя Дашаратхи невестку!» Спросили злонравные: «Что тебе снилось, поведай?» «Мне снилось, что Рама в Айодхью вернулся с победой! И тут,— продолжала она,— пробудившись на ложе, Я чувствую, как волоски шевелятся на коже! Пригрезилось мне: в облаках лебединая стая Впряглась в колесницу из кости слоновой, блистая. И царственный Рагху потомок стоял в колеснице, В беспыльных одеждах, в роскошной густой плетенице. А сто лебедей белокрылых помчали куда-то Его и безгрешного Лакшману, младшего брата. Я деву Видехи, что схожа с лупой полуночной, Узрела, одетую в лен белизны беспорочной. Подножьем царевне служила гора снеговая. Вокруг океан простирался, ее омывая. Как солнце с лучами своими сливается дивно, Так Рама и Сита друг с другом слились неразрывно. Мне Рама и Лакшмана снились, два царственных брата, Сидящих на белом слоне, снаряженном богато. Гороподобный, с четырьмя клыками, Качая белоснежными боками, Гордился слон своими седоками, С могучим станом, с крепкими руками. Он мужа и деверя Ситы подвозит к дремучей, Нетронутым снегом покрытой заоблачной круче. И между лопаток слоновьих легко, без помехи Садится в одеждах блистающих дева Видехи. И вскоре три царственных отпрыска, с дивной осанкой, На белом слоне, в облаках, проплывают над Ланкой. Мне снилось: по-царски одетый, в густой плетенице, Возлюбленный сын Дашаратхи скакал в колеснице. Поводья златые держал он в могучей деснице. И восемь быков белоснежных упряжкой послушной Служили прекрасной чете в колеснице воздушной. Приснился мне Равана, маслом кунжутным омытый. Он — в красном, на голой земле, с головою обритой Простерся, гирляндами из олеандра обвитый. Что Равана пьяный лежал на земле, мне приснилось, Что тело его от кунжутного масла лоснилось, Он Пушпакой, отнятой им у Куберы, хвалился, И вдруг со своей колесницы воздушной свалился. Мне снилось, что Ланки владыка, исполненный страха, Как будто в беспамятстве рухнул на землю с размаха. И женщиной скверной влеком, изрыгавшей проклятья, Остриженный, в черных одеждах лежал без понятья. Мне Равана снился в наряде пурпурном, как пламя, В повозке железной, притом запряженной ослами. Плясал, и смеялся, и пил он кунжутное масло, Как будто в нем разум померк и сознанье угасло. Он плел ахинею, — в словах его не было склада, — И смрад источая, казался исчадием ада. И сей злоприродный, похитивший Рамы супругу, В повозке, влекомой ослами, направился к югу. А что до волшебной столицы, пленительной Ланки, Блистающей словно алмаз драгоценной огранки, — Столицы, где неисчислимо коней поголовье, Слоны ездовые и чудное войско слоновье, — Багряное пламя объяло прекрасную Ланку, Как будто оно тростника охватило вязанку! И в громокипящую глубь океанские воды Вобрали дворцы и порталов обширные своды».

Хануман, скрытый завесой ветвей, пристально следил за несчастной царевной Видехи, окруженной отвратительными ракшаси, походившей на лань, затравленную псами. Будучи обезьяной высокого и благочестивого рода, он счел бы уместным обратиться к ней на санскрите. Но опасаясь, что Сита примет его за Равану, явившегося к ней в обезьяньем облике, Хануман рассудил иначе. «Прежде всего я должен, — подумал он, — заговорить с ней о Раме, к которому обращены сейчас все ее помыслы. Тогда она доверится мне, на каком бы языке я ни изъяснялся! »

Улучив минуту, Хануман ласково и учтиво начал свою речь с рассказа о жизни Рамы, сына царя Дашаратхи. Заметив, что Сита с волнением прислушивается к его словам, осторожно спросил ее: «Скажи мне, кто ты, тонкостанная госпожа с глазами, подобными лотосам? Отчего царственный шелк твоего одеяния изорван и забрызган грязью? Отчего из очей у тебя сочатся слезы, как вода из разбитого сосуда? С какой целью привязываешь ты к ветвям ашоки свои темные кудри? Твой дивный облик, полный печали, убеждает меня, что передо мной похищенная Раваной супруга Рамы!»

Хануману с трудом удалось успокоить Ситу, устрашенную внезапным появлением исполинской обезьяны. «Откуда взялось это чудовище? — думала в испуге царевна Митхилы.— Быть может, я задремала, и оно пригрезилось мне? Но увидеть во сне обезьяну — худая примета!»

И все же знакомый перстень с выбитым на золоте именем Рамы не мог не вызвать доверия Ситы к неожиданному собеседнику. Узнав от Ханумана о преданных сыну Дашаратхи обезьянах и медведях, готовых нанести удар ее десятиглавому похитителю, царевна Видехи сказала: «Пусть Рама и Лакшмаыа с обезьяньей ратью поскорее вызволят меня отсюда!»

Сын Ветра предложил Сите сесть к нему на спину: «Перелетев океан, я домчу тебя к потомку Рагху!»

Сита, однако, отвечала: «О могущественная обезьяна! Я понимаю, сколь велика твоя мощь, а скоростью ты не уступаешь своему родителю Ветру. Но разве под силу мне переправиться через океан? С такой головокружительной высоты свалившись в бурные волны, я неизбежно стану добычей акул и крокодилов».

С этими словами Сита достала спрятанную в складках платья драгоценную жемчужину, украшавшую прежде ее дивное чело, и вручила Хануману, чтобы он передал ее старшему сыну Дашаратхи.

Хануман не сразу возвратился туда, где дожидались его Рама, Лакшмана и Сугрива с обезьяньим войском. Он воспользовался своим пребыванием на Ланке, дабы причинить Десятиглавому значительный урон и ослабить его военную мощь. Так, великосильный вожак обезьян, подобно урагану, обрушился на священную рощу и на месте ее оставил пустыню. Немало дворцов превратил он в развалины. Попытки ракшасов бороться с Хануманом не увенчались успехом. Могучий Индраджит, сын Раваны, пустил в ход оружие, дарованное Брахмой. Оно не убило Ханумана, но связало его по рукам и ногам. Это оружие, называемое «сетью Брахмы», сообщило ему неподвижность, и обезьяний военачальник рухнул на землю. Меж тем, находясь во власти оружия, созданного Самосущим, Хануман не испытывал ни малейшей боли. «Должно быть, Брахма не лишил меня своего благословения! — помыслил Хануман, припоминая все дары, которыми он старался заслужить милость этого Учителя мира. — Он связал меня, — думал советник Сугривы, — он и освободит! Примечательно, что я не испытываю ни малейшего страха. Тем более что «сеть Брахмы» не может быть пущена в ход дважды».

Будучи вдобавок опутан лыками и конопляными веревками ракшасов, Хануман почувствовал, что оружие Брахмы утратило свою волшебную силу, и старался не показать этого своим преследователям.

«Хорошо, что они думают, будто я взят в плен, — сказал себе хитроумный предводитель обезьян. Теперь мои недруги непременно поволокут меня во дворец Раваны, и я окажусь лицом к лицу с их грозным владыкой»

Часть сорок восьмая (Хануман позволяет взять себя в плен)

Неведомо было свирепым врагам Ханумана, Что Брахмы оружье утратило силу нежданно. Он взвешивал втайне уловки, ужимки, повадки. Дабы не внушить неприятелям этой догадки. Пеньковые путы меж тем обезьянью натуру Стесняли, впиваясь в его благородную шкуру. А он, злосвирепых врагов кулаками избитый, Забыв о себе, помышлял о спасении Ситы, Но тут наконец оголтелые ракшасы с криком Втащили его во дворец в исступленье великом. «Чего тебе надобно здесь, обезьянье отродье? Откуда на Ланку свалилось такое невзгодье? Ты — сам по себе или рати безвестной лазутчик? Посланец неведомо чей или так, баламутчик?» «Убить его! Сжечь! — Йатудханы орали надсадно. — Да будет отныне другим наглецам неповадно!» Сказал Хапумап хитроумный: «Я здесь чужестранец, Сугривы, царя обезьяньего, мирный посланец»,

Часть сорок девятая (Хануман созерцает Равану)

Вожак обезьяний дивился властителю Ланки, Его всемогуществу, и непреклонной осанке, И взорам, налившимся кровью от бешеной злобы, И блеску вокруг этой грозновеликой особы. Сверкающий золотом чистым венец неохватный Кругом украшали алмазы и жемчуг скатный. И, созданные волшебством воплотившейся мысли, В ушах его нерукотворные серьги повисли. На Раване было из тонкого льна одеянье. Камней самоцветных его окружало сиянье. Натертый сандалом и дивно душистою смесью, Главарь боговредных держался с великою спесью. У Раваны были мясистые красные губы, И, зверски оскалясь, клыками сверкал острозубый. Притом Хануман благородный помыслил, что в пору Нашествия змей он походит на Мандару-гору, Покрытую разноузорчатым сонмом чудовищ, Как Раваны стан — изобильем бесценных сокровищ. На нем ожерелье сверкало жемчужное — чудо! И выглядел он, как сурьмы темно-синяя груда. У Раваны было лицо багрянистого цвета, Как темная туча, хранящая отблеск рассвета. И Ланки властитель, чей дед был премудрый Пуластья, Носил огнезарные перстни, златые запястья. Сияли они на руках его — левой и правой, — И каждая схожа была со змеей пятиглавой. Была со змеей пятиглавой рука его схожа, И пахла сандалом холеная Раваны кожа. Играли вкраплепья камней самоцветных в престоле Кристальном, какого сын Ветра не видел дотоле. Под пышным навесом его безмятежно покоясь, Властитель, как солнце, сиял, обнаженный по пояс. У трона махали хвостами кутасов лохматых Ряды опахалыциц прекрасных, в одеждах богатых. В дворцовый покой, где светился престол огнезарный, Вошел и приблизился к Раване сын Кумбхакарны, Что звался Никумбхой, а с ним и Прахаста Рукастый, Дурдхара Неистовый, и Махапаршва Бокастый, И много советников Раваны, полных коварства, Вдобавок весьма искушенных в делах государства. И Ланки владыка среди четырех йатудханов Был тверди подобен среди четырех океанов. И выглядел он, окруженный своими слугами, Как Индра, властитель богов, окруженный богами. Принять венценосного Равану было бы впору За Меру — волшебную, чистого золота гору, Когда в облака грозовые из мрака и света Вершина горы златозарной бывает одета. Владыке Летающих Ночью, что проклят богами, Сын Ветра дивился, хотя был истерзан врагами. Для виду предавшись ватаге свирепой и шумной, О Раване мыслил вожак обезьян хитроумный: «Какое сиянье, роскошество, великолепье! Пред этим величьем — какое кругом раболепье! Ни в мощи, ни в доблесги нет недостатка, ни в славе. Но мы восхищаться владетелем Ланки не вправе! Нет спору, хотя и прекрасно могущество это, Носителя зла не спасет преимущество это! Не будь- он властителем ракшасов богопротивных, Он мог бы хранителем стать небожителей дивных. О Равана, десятиглавое зла порожденье! Жестокостью ты заслужил трех миров осужденье. Я знаю, коль скоро ты в ярость придешь, злоприродный — Из тверди земной сотворишь океан полноводный!»

Часть пятдесят четвёртая (Хануман сжигает Ланку)

Как быть? Упоенный удачей вожак обезьяний Обдумывал суть и порядок дальнейших деяний: «Я ракшасов тьму истребил, я оставил корчевья От рощи священной, где храм окружали деревья. Злодеи своих удальцов убирают останки. Отныне займусь неприступной твердынею Ланки! Мне демоны хвост подожгли! Я теперь сопричастен Огню, что богам доставлять приношения властен. Я дам ему пищи!» По крышам запрыгал Могучий С хвостом пламеносным, как облако с молнией жгучей. Па кровлю дворца, что построил Прахаста Рукастый, Вскочил — и огнем охватило палаты Прахасты. Дворец Махапаршвы Бокастого вспыхнул чуть позже, Дворец Ваджрадамштры Алмазноклыкастого — тоже. Жилище Увитого Дивной Гирляндой, Сумали, И, Яблони Цветом Увенчанного, Джамбумали Горящим хвостом запалил Хануман и владельцев Роскошных палат без труда превратил в погорельцу. У Сараны — Водной Струи, у Блестящего — Шуки Хвостом огненосным хоромы зажег Силнорукий. В роскошном дворце благоденствовал Индры Боритель. Вожак обезьяний спалил Индраджита обитель. Пожару обрек Светозарного дом, Рашмикету, И Сурьяшатру не забыл он, Враждебного Свету. Вовсю полыхали хоромы, где жил Светозарный, Когда Корноухого вспыхнул дворец, Храсвакарны. С палатами, где Ромаши обретался, Косматый, Сгорел Опьяненного Битвой дворец, Йудхонматты, И дом Видьюджихвы, как молния, быстрого в слове, И дом Хастимукхи, имевшего облик слоновий. Нарантаки дом занялся, Душегуба, злодея. Горело жилье Дхваджагривы — Предолгая Шея. Жилища Каралы, Вишалы, дворец Кумбхакарны, Чьи уши с кувшин, охватил этот пламень коварный. Огонь сокрушил Красноглазого дом, Шонитакши, Как чудо глубин, Пучеглазого дом, Макаракши, Вибхишаны — Грозного кров обратил в пепелище И Брахмашатру, ненавистника Брахмы, жилище. Дома и дворцы, где хранились бесценные клады, Великоблестящий огню предавал без пощады. Удачлив и грозен, как тигр, обезьян предводитель Туда устремился, где ракшасов жил повелитель. И вспыхнул чертог властелина сокровищ несметных, Прекрасный, как Меру, в сиянье камней самоцветных. Как в день преставления света, зловещею тучей Глядел Хануман и разбрызгивал пламень летучий. Росла исполинского пламени скорость и сила. Порывистым ветром свирепый огонь разносило. Дома, осиянные блеском златым и кристальным, Пожар охватил, полыхая костром погребальным. Сверкали обильем камней драгоценных чертоги, Подобно небесным дворцам, где живут полубоги, И рушились наземь, как падает с неба обитель, Коль скоро заслугу свою исчерпал небожитель. С неистовым топотом демоны все, без различья, Метались, утратив богатство и духа величье, Крича: «Это Агни пришел в обезьяньем обличье!» И женщин бездетных, и грудью младенцев кормящих Ужасная сила гнала из покоев горящих. И простоволосые девы, сверкая телами, Бросались в проемы, как молний мгновенное пламя. Расплавленное серебро и другие металлы Текли, унося жемчуга, изумруды, кораллы. Соломой и деревом разве насытится пламя? Не сыт был храбрец Хануман боевыми делами, И землю насытить не мог он убитых телами. Был Равапы город сожжен обезьяной премудрой, Как три укрепленья Трипуры — карающим Рудрой. И достигал небес огонь пожарный. И демонов телами, светозарный, Питался этот пламень безугарный, Как маслом жертвенным — огонь алтарный. Как сотни солнц, пылавший град столичный Услышал гром и грохот необычный, Как будто Брахма создал мир двоичный Из скорлупы расколотой яичной. Багряными вихрами пламень властный Напоминал цветы киншуки красной. Как лотосы голубизны атласной, Клубами плавал в небе дым ужасный. «Под видом обезьяны злоприродной Кто к нам сошел — Анила благородный, Варуна — божество стихии водной, Бог смерти — Яма, Арка светородный? Великий Индра. грома повелитель, Четвероликий Брахма, прародитель, Иль Агни — наш свирепый погубитель, Семиязыкий пламени властитель?» «То — Вишну, с беспредельностью слиянный, Немыслимым величьем осиянный, Прикрывшийся обличьем обезьяны, Чтоб уничтожить род наш окаянный!» На гребне кровли, меж горящих башен, Уселся Хануман, как лев, бесстрашен. Его пылавший хвост был не погашен— И словно огненным венком украшен. Столица сгорела дотла, и вожак обезьяний Охваченный пламенем хвост погасил в океане.

Стремясь поскорее увидеть Раму, Хануман взошел на восхитительную гору Ариштха, над которой проплывали озаренные солнцем облака. Испустив устрашающий рев, он оттолкнулся о г поросшей лесами громады, чьи теснины и ущелья были размыты руслами бурных рек. Эхо разнеслось по округе, когда исполинская гора с лесными чащами и водопадами, не выдержав толчка, провалилась в глубь земли.

Могучий отпрыск Ветра пересек воздушный океан и опустился на вершину горы Махендры, где дожидалось его возвращения обезьянье и медвежье войско.

Хитроумный Хануман не стал медлить. Отправившись в Кишкиндху, поведал он сыну Дашаратхи о том, как разыскал Ситу в ашоковой роще, как беседовал с ней и получил от царевны Митхилы бесценную жемчужину, чтобы вручить ее Раме. У потомка Икшваку глаза наполнились слезами, когда прикоснулся он к этому украшению, еще недавно блиставшему в кудрях его прекрасной супруги. «О Хануман! — воскликнул он.— Эта жемчужина — свадебный подарок Сите от государя Видехи. Весть о ней для меня — как для больного лекарство! Я не могу мешкать ни минуты, зная, где находится моя любимая».

   • Книга шестая. Битва

Книга шестая. Битва

Раване и его приспешникам стало известно о наступлении Рамы на Ланку. Младший брат властителя ракшасов, разумный Вибхишапа, пытался склонить Равану к примирению. Он советовал Десятиглавому возвратить Ситу ее законному супругу. 0 государь,— говорил Вибхишана, стожив ладони. — Война — последнее средство выполнить свое намерение, если этого нельзя достигнуть путем согласия и великодушия двух правителей. Что худого сделал тебе мудрый, благородный и доблестный Рама? Возврати ему Ситу, брат мой, пока не поздно! Он двинулся на нас с неисчислимой обезьяньей ратью. Побороть сына Дашаратхи не дано никому в трех мирах. Верни ему супругу, иначе от прекрасной Ланки не останется камня на камне!»

Равана, однако, презрел мудрый совет меньшего брата, говоря: «Общеизвестно, что из всех неприятностей наихудшие доставляет нам родня! Кто не знает, что от коров — молоко, от женщин — прихоти, а от родни - козни?»

Оскорбленный Вибхишана, в сопровождении четырех ракшасов, покинул Лапку. Они перелетели океан и явились к Раме. После недолгой беседы сын Дашаратхи принял их под свое покровительство.

Для того чтобы два великих войска приблизились к неприступной твердыне Раваны, им необходимо было переправиться через океанские воды.

Прошли три ночи. Доблестный сын Дашаратхи тщетно взывал к богу океана, однако надменный Сагара не показывался из своей изумрудной обители. Тогда Рама обратился к нему, говоря: «О Сагара! Если столь велика твоя гордыня, я осушу океан и превращу его в твердь! Пыль будет клубиться там, где бушевали воды. Мои обезьяны посуху пересекут царство Сахары!»

Часть двадцать вторая (Рама и океан)

Внезапно послышался рев, надрывающий душу. На йоджану волны свирепые залили сушу. Казалось, потопом грозил океан буйногласный. Но с места не двинулся Рагху потомок прекрасный. Тут Сагара всплыл из пучины морской, по примеру Дневного светила, что плавно восходит над Меру. Его окружали пространства блистающей влаги, И пламя из пастей своих извергали паннаги. Одет в наряд струистый, изумрудный, Носил убор из жемчуга нагрудный, А на чело венец надвинул чудный Властитель океана правосудный. Живые цветы, драгоценные камни и злато В затейливом этом венце сочетались богато. В алмазном начельнике переливалось, горело Все то, что в соленых волнах создавалось и зрело. Он Раме явился в одеждах своих изумрудных, Как царь Химавата, владетель сокровищ подспудных, Каменьев, горящих, как жар, тайников многорудных. Бурлила у ног водоверть, а туманы и тучи Клубились над Сагарой, как над горою дремучей. Священные Ганга и Синдху, плеща благозвучно, Почетными стражами были при нем безотлучно. И Сагары голос певучий раздался в пространстве, Когда из пучины он всплыл в изумрудном убранстве; Он первый приветствовал Раму, сложивши ладони, И царскому сыну сказал как нельзя благосклонней: «И суша, и воздух, и воды, о мой Безупречный, И звезды — в плену у природы своей вековечной! Я должен быть бездной: иметь невозможно мне брода, — Пойми, о любезный потомок великого рода! Отнять у меня две исконных приметы, два свойства — Мою глубину и неистовых волн беспокойство, — Не могут ни ужас, ни страсть, ни корысть, ни геройство! Поверь, мой царевич прекрасный, на свете нет силы, Способной смирить океан, где кишат крокодилы. Но если нужна для твоих обезьян переправа, Опасность не будет грозить им ни слева, ни справа. Как посуху пересечет океан это племя, А хищники моря недвижными станут на время. Вот — Нала, небесного зодчего мудрое чадо! Пусть мост он воздвигнет, а я поддержу, если надо!» Сказал — и пропал океана великий хранитель. И Нала воскликнул: «Подводных чудовищ обитель — Для нас не преграда! Отец мой — небесный строитель! Мы мост наведем над пучиной — родился я зодчим! Пройдем с обезьяньей дружиной и ног не промочим». В просторы лесов, достигавших небесного свода, Ликуя, вломились быки обезьяньего рода. Ветвей обитатели, ростом едва ли не с гору, Всех пьющих корнями в лесах вырывали в ту пору. Деревья туда, где кипели безбрежные воды, Тащили с высот храбрецы обезьяньей породы. Со стуком и всплеском швыряли, свирепы и яры, Ашоку с бамбуком, кутаджу, и тал, карникары, И арджуну, и семилистник, анколу и бхаву, И «конское ухо», спеша навести переправу. Как Индры знамена, несли обезьяны деревья, На месте покинутых чащ оставляя корчевья. Они волокли валуны, исполинские глыбы, С которыми туши слоновьи сравниться могли бы. Вгрызались орудьем особым в кремнистую гору, И с треском ломалась она, поддаваясь напору. Сперва, при внезапном паденье вершин многолесных, Вода океана взлетала до хлябей небесных И медленно, с горных высот, нисходила обратно. Деревьев обвал сотрясал океан многократно. А часть обезьян между тем, проявляя сноровку, Чтоб выровнять мост, натянула в сто йоджан веревку. При помощи Великосильных, воздвигнута Налой, Росла в океане запруда длины небывалой. Несметная рать обезьян исполинского роста, С горами и тучами схожих строителей моста, По воле великого Рамы, стволы и колоды, И скалы, и глыбы обрушили в бурные воды. Тростник натаскали, каменьев насыпали труду. Ветвями цветущими прочно скрепили запруду. С немыслимой кладью, как демоны, в шуме и спешке, Теснясь и крича, совершали они перебежки. И падали в громокипящую бездну обвалы: Деревья с корнями, тростник, мпогоглыбные скалы. Так мост возводили проворно подручные Налы. В течение первого дня, в преизбытке задора, Четырнадцать йоджан запруды построили споро. И двадцать — назавтра воздвигиула рать обезьянья. Для великосильных не диво такие деянья! И йоджану двадцать одну среди водной пучины Закончили к вечеру третьего дня исполины. И двадцать две йоджаны быстро достроить к исходу Четвертого дня удалось обезьяньему роду. На пятый еще двадцать три уложили, и до ста Они довели протяженность волшебного моста. Был Налы отец, Вишвакарман, божественный зодчий, И доблестный Нала, что дар унаследовал отчий, Воздвигнул невиданный мост с удальцами своими. В два берега он упирался концами своими. Столпились боги в небесах, откуда Была видна чудесная запруда, Разгородившая, как дно сосуда, Пучину, где живут морские чуда. Как в небе — Млечный Путь, на глади водной, Богам, гандхарвам и святым угодный, В сто йоджан мост светился превосходный. Его построил Нала благородный. Любуясь мостом, рассекающим надвое воды, Пустились плясать обезьяны и их воеводы. Скакать, кувыркаться, реветь, оглашая пространство, И сотней ужимок свое выявлять обезьянство. На мост, Вишвакармана сыном воздвигнутый, дивный, Вступили они, чтобы выйти на брег супротивный. И взору приятен, шагающей рати удобен, Блистал он, пробору в кудрях Океана подобен. Воителей по мосту вел Добродетельный Лучник, С ним — Лакшмана, брат, и Сугрива, отважный сподручник. Одни — посредине, другие — по краю запруды, Неслись обезьяны, стремительны и крепкогруды. Блистающий мост Вишвакармана сын хитроумный Для них проложил через весь океан многошумный. И гулом, и грохотом голос его заглушая, Прошла беспрепятственно по мосту сила большая. И сын Дашаратхи, готовясь к походу на Ланку, Нашел для своей разношерстной дружины стоянку: Плоды и коренья съедобные пресную воду — Все то, что потребно в лесах обезьяньему роду.

Часть двадцать третья (Вещие приметы)

Сказал благородному Лакпшане брат Богоравный, Которому знаки зловещие сделались явны: «Здесь, в чаще, обильной плодами и влагой прохладной, Дружину свою па полки разобьем, Ненаглядный! ГГредвестья толкуя недобрые, полные смысла, Я вижу, какая опасность над миром нависла. Побоище ждет обезьян и могучих соседей, — Союзников их, Джамбавана, ревучих медведей. Несчетные ракшасы гибель найдут в этой бойне. Что медлить? Пойти напролом будет много достойней! Вздымается вихрь, океан сотрясающий в гневе, И гордые кряжи, хранящие золото в чреве. Гиенам, что жрут мертвечину, подобные тучи Кровавым дождем обагряют равнину и кручи. От солнца кольцо пламенистое вдруг отделилось И, в красно-сандаловых сумерках, наземь свалилось. Зверье завывает надрывно, и жалобно птицы Кричат, на багровое солнце уставив зеницы. Угроза исходит от исчерна-красного диска Луны, в небосклоне ночном пламенеющей низко. О Лакшмана, с темной отметиной солнце мне внове, И страшен донельзя его ореол цвета крови. Нам гибель вселенной предсказана: звезд изобилья Не вижу, царевич безгрешный, сквозь черную пыль я! И небо мне застят ворон да стервятников крылья. К тому же, — сказал Безупречному сын Каушальи, — Вокруг не смолкают зловещие крики шакальи! Где рать против рати с мечами и копьями встанет, Равнина сухая кровавыми топями станет. Сегодня же снимемся, Лакшмана, с этой стоянки И с войском своим обезьяньим направимся к Ланке!»

Тем временем Равана, готовясь к войне, засылает во вражеский стан двух ракшасов — Шуку и Сарану. Эти лазутчики сообщают властителю Ланки добытые ими сведения о великой обезьяньей рати.

Часть двадцать шестая (Военачальники Рамы)

Разгневанный Равана видел полки и дружины. Несметная рать облепила холмы и долины. И Сарану он вопросил, возмущенъем пылая, Узнать имена вожаков обезьяньих желая: «Каких полководцев поставил Сугрива над войском, Что с нами сразиться спешит в нетерпенье геройском? Кто больше других на Сугриву имеет влиянья И сколь многочисленна грозная рать обезьянья?» И Сарана молвил: «Среди обитателей пущи Нет воина, равного той обезьйне ревущей, Что Ланку с лесами, горами неистовым рыком Теперь сотрясает в своем исступленье великом. Вокруг обезьяны, что славится мощью волшебной, Стеснились кольцом предводители рати враждебной. Ты зришь, государь, полководца отважного Нилу, Которому вверил Сугрива несметную силу. А этот храбрец обезьяний, что смотрит на крепость И, грозно зевая, свою изъявляет свирепость? То — Ангада, с шерстью желтее цветочных тычинок, Тебя, государь, выкликающий па поединок. Он, тяжко ступая, песет исполинское тело И в ярости хлещет хвостом по земле то и дело. Как лотоса нити, смельчак этот желтого цвета И стуком хвоста сотрясает все стороны света. Сугривы племянник, он будет на царство помазан; Он с праведным Рамой, как Индра с Варуною, связан. Сын Ветра нашел благославного Рамы супругу, И в этом разумного Ангады видят заслугу. За ними стоит исполинского роста воитель С дружиной своей, небывалого моста строитель По имени Нала, что дар унаследовал отчий: Родитель его — Вишвакарман, божественный зодчий. Серебряношерстый, со скалящей зубы, рычащей Дружиной бойцов, уроженцев сандаловой чащи, Как тигры, свирепых, в одеждах шафранного цвета, — Храбрец обезьяний, всемирно прославленный, Швета, Что Ланку твою сокрушить похваляется громко, Спасая супругу великого Рагху потомка. Лесистой торой Самрочапою храбрый Кумуда Владеет, и войско с собою привел он оттуда. О Равана, тот, за которым твои супостаты Престрашные с виду шагают, косматы, хвостаты, Воитель по имени Чанда, свирепый, всевластный, Смельчак, предводитель дружины своей разномастной. Он двинуть надеется тьмы обезьян красно-медных, И черных, и желтых — на Ланку, при кликах победных, И в бездну морскую обрушить останки твердыни. Так Ланке твоей удалец угрожает в гордыне. Другой, желто-бурый, гривастый, как лев, не мигая, Взирает на город, очами его обжигая. И кажется, будто не выстоит, испепелится Внезапно объятая пламенем наша столица. Живет этот Рамбха в лесах, расцветающих пышно, В том крае, где горы вздымаются — Сахья и Кришна, Сто раз по сто тысяч быков обезьяньего рода Собрал он и уйму полков сколотил для похода! Ужасные латники Рамбхи свирепой осанкой Свою изъявляют готовность разделаться с Ланкой. А этот, ушами прядущий, зевающий гневно Храбрец обезьяний, встречающий смерть повседневно, Бестрепетный воин, исполненный бранного пыла, Что рать приучил не показывать недругам тыла, Что скалится, великосильный, не ведая страха, Как палицей, крепким хвостом ударяя с размаха,— Достойный Шарабха. От века владеет он чудной Горой под названьем Салвейа, как царь правосудный. Несметную силу привел он, поставив под стяги Четыреста раз по сто тысяч ревущих в отваге Своих обезьян, что зовутся «лесные бродяги». О раджа! Кто блещет в кругу предводителей рати, Как Индра могучий в кругу небожителей братьи, И, словно литаврами, ревом своим непрестанным Скликает ветвей обитателей к подвигам бранным? Вожак обезьян громогласный, рыкающий дико Панаса, прекрасной горы Париятра владыка. Одних воевод пятьдесят сотен тысяч привел он, Да каждый — с полком и безмерной решимости полон! Чье войско — второй океан, сотрясаемый бурей? Как звать полководца, что ростом подобен Дардуре И paть озаряет, блистая, как солнце в лазури? О царь, пред тобою воитель, чье имя Вината: Из Вены, реки благодатной, испил он когда-то. При нем шестьдесят сотен тысяч бегущих вприскочку, Ужасных в строю и подобных быкам — в одиночку. Помериться силой тебя вызывает Кратхана, Ведущая уйму полков и дружки обезьяна. Не ставя своих ни во что, гордосильный Гэвайя К тебе приближается, ярости волю давая. Могучее тело его поросло красномохрой Косматою шерстью, как будто окрашено охрой. И семьдесят раз по сто тысяч скликает он к бою, И Ланке грозит, упоенный своей похвальбою».

Часть тридцать седьмая (Рама готовится к наступлению)

Отпрыск рода Икшваку, доблестный Лакшмана, обезьяний царь Сугрива, сын Ветра Хануман, Вибхишана, племянник Сугривы Аягада и другие военачальники сошлись на совет, дабы обсудить, как им проникнуть в неприступную твердыню Ланки, от века обороняемую свирепым владыкой ракшасов.

Разумный Вибхишапа молвил царевичу слово. Сверх меры возвышенно было оно и толково. «Мой раджа! На Ланку, что Раваны дышет величьем, Лазутчиков смелых направил я в образе птичьем. Они прилетели обратно с рассказом подробным О силах враждебных, расставленных в Ланке Всезлобным. — Что мною услышано было, о мой Безупречный, Узнаешь! — продолжил Вибхишана добросердечный, — Стоят у Восточных ворот йатудханы Прахасты. У Южных — на страже стоит Махапаршва Бокастый. Совместно с Бокастым врата сторожит Маходара. Герой Индраджит, обладатель незримости дара, У Западных врат пребывает, и Раваны сына Кольцом обступила Летающих Ночью дружина. Тяжелые молоты, луки, мечи и трезубцы, Секиры и копья сжимают в руках душегубцы. У Северных врат, окружен многотысячной стражей, Мой царственный брат — в ожидании армии вражьей. Но знающий мантры святые властитель и воин, Снедаем тревогой, нашествием обеспокоен. Меж тем кривоглазый храбрец Вирупакнга в твердыне Построил свою копьеносную рать посредине. Лазутчики паши не только сочли колесницы. Их тысяч с десяток, о сын Каушальи-царицы! Подсчитаны также слоны, жеребцы, кобылицы. Вдобавок тьма-тьмущая ракшасов пеших и конных, Весьма кровожадных, опасных, в бою непреклонных. Свирепо и дико отважное воинство это. И ценит в нем Лапки владыка достоинство это. И ратников тысячу тысяч любой воевода Имеет на случай войны против ракшасов рода. Поверь, Безукорный, когда ополчился, к примеру, Властитель злотворный па бога богатства Куберу, Он ракшасов грозных пригнал исполинского роста, Выносливых, доблестных — семьдесят раз тысяч по сто. И были они своему государю послушны, — Как Равана — злобны, гордыни полны, криводушны. Тебя устрашить невозможно, мой раджа преславный Но ярость хочу я в тебе пробудить, Богоравный. - Подвластных единому взмаху могучей десницы Слонов, пехотинцев, и конницу, и колесницы На ратное поле ты выведешь, царь лунолицый. Как сын Дашаратхи, обученным войском владея, С презренным расправишься ты, уничтожив злодея». Вибхишаны речь прозвучала разумно и кстати. Царевич велел выступать предводителям рати: «К Восточным воротам пошлю с обезьянами Нилу. Прахасте Рукастому с ним совладать не под силу! А к Южным воротам отправится Ангада — ярый Воитель, разбить Махапаршву с его Маходарой! Пускай Хануман, этот бык обезьяньего рода, От Западных врат ни столба не оставит, ни свода И в Ланку ворвется с толпой обезьян без препоны — Так сын Дашаратхи приказывал благопреклонный, — Дорогу расчистив Сугривы несметной дружине, Что ринется в город, под стать смертоносной лавине! Падет от руки моей Равана боговраждебный, Что чинит злодейства, используя дар свой волшебный! Живым существам трех миров не дает он покоя. Богам и святым нестерпимо глумленье такое. По стоит лишь двинуться в сторону Северных врат мне — Снести их поможет возлюбленный Лакшмана-брат мне! Как только от них не останется камня на камне, Мой Лакшмана бросить в столицу поможет войска мне! Царям обезьян и медведей даю полномочья, Не мешкая, вражеских сил сокрушить средоточья!

Обе стороны в ярости двинулись друг на друга. Ракшасы выехали на конях, закованных в золотые брони. Убранство слонов пламенело на солнце. Ослепительно блистали златочеканные колесницы. Под гром барабанов и трубные звуки раковин бесчисленное войско Рамы кинулось на своих могущественных недругов. Неистовый бой не прекратился даже с наступлением ночи.

Часть сорок четвёртая (Ночная битва)

Внезапная мгла опустилась мертвящим покровом На поле, что было повито закатом багровым. Но в сумраке ночи, гасящей дыханье жисое, Вражда и победы желанье усилились вдвое. Свирепые ратники в битве ночной, беспощадной Сшибались, рубились, окутаны тьмой непроглядной. «Ты — ракшас?» — «Ты — кто, обезьяна?» — во мраке друг с другом Они окликались, мечами гремя по кольчугам. В бронях златокованых демоны с темною кожей На горы огромные в сумраке были похожи,— Лесистые горы с обильем целебного зелья, Где блеска волшебного склоны полны и ущелья. На рать обезьянью, вконец ослепленные гневом, Ужасные ракшасы лезли с разинутым зевом. На ракшасах темных брони златокованы были, Но войском Сутривы они атакованы были. На древки златые знамен обезьяны кидались, В коней, колыхавших густые султаны, вцеплялись. В клочки разрывали они супротивные стяги, Слонов и погонщиков грызли в свирепой отваге. И стрелы, что были, как змеи, напитаны ядом, Метали два царственных брата, сражавшихся рядом. И ракшасов тьму сокрушили, незримых и зримых, Опасные стрелы царевичей необоримых. В ноздрях и в ушах застревая, взвилась круговертью Колючая пыль меж земной и небесною твердью. Мешая сражаться, она забивалась под веки. По ратному полю бежали кровавые реки. Гремели во мраке мриданги, литавры, панавы. Воинственных раковин слышался гул величавый. Им вторили вопли пронзительные обезьяньи, Колес тарахтенье, коней исступленное ржанье. Тела вожаков обезьяньего племени были Навалены там среди темени, крови и пыли. Там ракшасов гороподобные трупы лежали, И дротиков груды, и молотов купы лежали. Земли этой, взрытой и кровью полигон, дарами Казалось оружье, что грoзнo вздымалось буграми. Как будто земля, где цветов изобилье всходило, Мечи и железные копья теперь уродила. И тьмой грозновещей, как в день преставления света, Кровавое поле сражения было одето. И демоны Раму обстали во мраке кромешном, И тучами стрелы метали, смеясь над безгрешным. Ужасные эти созданья ревели бурлящим В ночи океаном, конец мирозданья сулящим. Но выстрелил Рама из лука по их средоточью Шесть раз — и пронзил он шестерку Летающих Ночью: Свирепого Яджнашатру, брюхача Маходару, И Щуку, и Шарану — смелых лазутчиков пару. Весьма пострадал Ваджрадамштра Алмазноклыкастый. Почти без дыханья уполз Махапаршва Бокастый. Стал Рама в места уязвимые, без передышки, Свои златоперые стрелы, как пламени вспышки. Все стороны света, при помощи меткой десницы, Мгновенно расчистил Владетель большой колесницы.. Лишь стрелы во мраке сверкали огня языками Да грозные ракшасы гибли в огне мотыльками. Сражения ночь озарялась обильным свеченьем, Точь-в-точь как осенняя ночь — светляков излученьем: Там стрел мириады блистали златым опереньем! И сделался грохот литавр оглушительней вдвое, И ракшасов яростный вой устрашительней вдвое, И бой в непроглядной ночи сокрушительней вдвое. Громам, пробудившим Трехрогой горы подземелья, В ответ загудели пещеры, овраги, ущелья. С хвостами коровьими и обезьяньим обличьем, Бросались голангулы в битву с воинственным кличем. Бойцы черношерстые, пользуясь мрака укрытьем, Весьма огорошили ракшасов кровопролитьем. Тут Лпгада в битву ввязался, воитель достойный. Его благородный родитель был Валин покойный. А Раваны сын, Индраджит, соскочил с колесницы, Поскольку в сраженье лишился копей и возницы, Призвал колдовство на подмогу, окутался дымкой И, загнанный доблестным Ангадой, стал невидимкой. Одобрили боги великого мужа деянья. «Отменно! Отменно!» — воскликнула рать обезьянья. Тогда Индраджит побежденный почувствовал злобу. Воистину ярость ему распирала утробу. Владея от Брахмы полученным даром чудесным, Пропал из очей Индраджит, словно став бестелесным. Потомок властителя Ланки, вконец озверелый, Он мечет в царевичей Раму и Лакшману стрелы. Он мечет в них стрелы, незримый, усталый от битвы. Блестящи они, точно молнии, остры, как бритвы. В обоих царевичей, посланы этим злодеем, Впились ядовитые стрелы, подобные змеям. Они, с тетивы напряженной слетая без счета, Опутали воинов храбрых тела, как тенета. Коварный Индраджит в обличье явном Не взял бы верх над Рамой богоравным. Он, отведя глаза двум братьям славным, Царевичей сразил в бою неравном.

Часть сорок пятая (Стрелы Индраджита)

Блестящие стрелы нарача и полунарача Метал Индраджит, от царевичей облик свой пряча. И, места живого на них не оставив хоть с палец, В тела их впились мириады губительных жалец. Обточены гладко, различного вида и ковки, Сновали небесным путем золотые головки. Подобны луны половине в ночном небосклоне, Телячьему зубу иль сложенной паре ладоней. С тигровым клыком или с бритвой сравниться способны, — Ужасные стрелы, что в мир отправляют загробный. Их слал без числа этот Индры боритель всезлобный. Царя Дашаратхи и Лакшманы-брата надежа, Сраженный, покоился Рама на доблести ложе. Изогнутый трижды, с разбитой златой рукоятью Свой лук он сложил, окруженный рыдающей ратью. С глазами, как лотосы, в битве — опора, защита,— Исполненный мужества пал от руки Индраджита! Прекрасного Раму, лежащим па доблести ложе, Увидя, свалился израненный Лакшмана тоже.

Часть пятидесятая (Исцеление Рамы Гарудой)

От вихря пошла водоверть в океане, и тучи Нагнал на небесную твердь этот ветер могучий. Он вырвал деревья, обрушил зеленые своды И с острова сбросил крылами в соленые воды. И трепет объял обитателей суши и влаги. Поспешно укрылись огромные змеи-паннаги. И чуда морские в пучину соленую с плеском Попрятались, яростных молний напуганы блеском. Волшебным огнем воссиял из потемок пернатый Божественный Гаруда, этот потомок Винаты. И змеи, что стрелами были в руках чародея, Змеиной природе противиться дольше не смея, Проворно из ран ускользнули при виде Супарпы. Ведь змей пожирателем издавна слыл Огнезарный! Царь птиц, наклонясь над мужами в зияющих ранах, Безмолвно коснулся перстами их лиц осиянных. И зажили раны лежащих на доблести ложе, Оделись тела золотистой атласистой кожей, Отваги и силы обоим прибавилось тоже. У Рагху потомков могущество их родовое, Решимость, выносливость, ум увеличились вдвое. Их память окрепла, умножилась их прозорливость. Рассудок, проснувшись, обрел дальновидность и живость. Отважны, как царь небожителей великодарный, Обласканы двое воителей были Супарной. Сказал богоравный царевич: «Твое появленье Разрушило чары и нам принесло исцеленье. Подобно тебе, только дед мой, божественный Аджа, Да славный отец мой, Кошалы властительный раджа, Своим приближеньем внушали мне трепет сердечный. Скажи, кто ты есть, обладатель красы безупречной, Душистым сандалом натертый, невиданный прежде, В венце златозарпом и белой беспыльной одежде?» Исполнен божественной силы и обликом светел, Ему дивнокрылый потомок Винаты ответил: «О Рама! я — Гаруда. Помни, царевич бесценный, Родной, как дыханье, что я тебе друг неизменный! Спасти от змеиных сетей громоносному богу И то не под силу! Но прибыл я к вам на подмогу. Бесчестный в бою, Индраджит применил чародейство, И стрелами сделал он змей острозубых семейство. Ты будь начеку, опасайся, мой друг, вероломства. Сразило тебя ядовитое Кадру потомство, Исчадье змеиной праматери, лютой врагини Прекрасной Винаты — меня породившей богини. О Рама и Лакшмана! К вам, незнакомым с боязнью, На выручку я поспешил, побуждаем приязнью. Теперь вы свободны! Попомните слово Супарны: Сколь вы благородны, столь ракшасы в битве коварны!» И ласково обнял царевичей двух Светозарный. Увидя, что Рагху потомки здоровы и целы, Что, в змей превратись, уползли Индраджитовы стрелы, Восторгом охвачена, вся обезьянья дружина Взревела во славу спасенного царского сына. Хвостов раздуваньем, прыжками и львиным рычаньем, Литавр, и мридангов, и раковин грозным звучаньем. Лесов обитатели, дух выявляя бесстрашный, Деревья комлястые вырвали для рукопашной И, ревом способствуя вражеской крепости взятью, К стенам подступили вплотную неистовой ратью.

Проведав о том, что сыновья Дашаратхи, после чудесного исцеления божественным Гарудой, вновь появились на бранном поле, Десятиглавый послал туда лучших своих военачальников.

Дальновидный потомок Рагху счел нужным расспросить о них младшего брата Раваны.

Часть пятьдесят девятая (Военачальники Раваны)

Вибхишана мудрый не медлил со словом ответным: «Возвышенный доблестью воин с лицом медноцветным, Чей слон под своим седоком головою качает, А сам он, как солнце взошедшее, блеск излучает, Зовется Акампаной. Следом несется, в отваге, Угрюмый воитель со львом благородным на стяге. И лук у того храбреца, что летит в колеснице, Блистает, как радуга — у Громовержца в деснице. Слоновьих изо гнутых бивней ощеривший пару, Главенством своим он обязан незримости дару. Он — Раваны сын, Индраджит, этот ракшас клыкастый! А лучник неистовый, схожий с Махендрой иль Астой, Что встал в колеснице, огромное выказав тело, И лук исполинских размеров напряг до предела — Смельчак и силач. Называется он Атикайя, А тот медноглазый, сидящий, очами сверкая, На буйном слоне, что гремит колокольцами яро,— Воитель отважный, бестрепетный муж Маходара. Свирепо ревущий, прославленный твердостью духа, Он имя свое получил за великое брюхо. Блистающий всадник, что высится снежной горою, В броне облаков, озаренных заката игрою, Как молния, быстрый, в бою неразлучный с удачей, Бесстрашный седок, под которым трепещет горячий Скакун в раззолоченной сбруе, — зовется Пишачей. А этот, разубранный весь, в одеянье богатом, Что держит зазубренный дротик, отделанный златом, И едет верхом на быке, словно месяц, рогатом? Оружьем своим досаждает он целому миру, И знают повсюду его, государь, как Тришпру. Взгляни на того, темнокожего, с грудью могучей, На Кумбху-воителя, обликом схожего с тучей. Не знающий промаха лучник, эмблемой для стягов Избрал он змеиного раджу, владыку паниагов. Махая тяжелой, гвоздями утыканной часто, Покрытой узором алмазным дубиной комлястой, На битву Никумбха, овеянный славой, стремится, А дивная палица пышет огнем и дымится! Врагов сокрушитель, Нарантака, с видом надменным Летит в колеснице, снабженной оружьем отменным, Украшенной пестрыми флагами, блещущей яро. Скалу многоглыбную выломал он для удара. А десятиглавый, очами сверкающий дико — Богов устрашитель и ракшасов буйных владыка, Чей лик, окруженный звериными лицами, блещет, — Под белым зонтом с драгоценными спицами блещет! Огромный, как Виндхья, властительный, великомудрьй, Он схож с окруженным зловещими духами Рудрой. Как солнце, в алмазном венце и подвесках алмазных, Является он среди рактасов зверообразных. Ты видишь владетеля Ланки, ее градодержца, Что Ямы унизил гордыню и спесь Громовержца!» И, глядя на Равану, во всеуслышанье, веско Вибхишане Рама ответил: «Безмерного блеска Исполнен владыка Летающих Ночью, и трудно Его созерцать — как светило, горящее чудно. Нам кажется облик его, расплываясь в сиянье, Полуденным солнцем в своем наивысшем стоянье. Поверь, обладать не дано этим блеском ужасным Ни демонам, ни божествам, ни царям грозновластным. Свирепые духи дружиной своей разноликой Несутся с оружьем за двадцатируким владыкой. Несметная силища! Горы подняв над собою, Стремятся страшилища гороподобные к бою. Их раджа, как Яма всевластный, с петлей наготове, Грозит уничтожить созданья из плоти и крови». Сказал Добромыслящий: «Мне предначертано роком Узреть злоприродпого Равану собственным оком. Теперь от меня в трех мирах пусть не ищет защиты! Повсюду настигнет мой гнев похитителя Ситы».

Часть пятдесят девятая. Продолжение (Бой Раваны с Хануманом)

Так доблестный Рама ответил и с Лакшманой-братом, Взяв лук, устремился навстречу своим супостатам. Ряды обезьян чередой надвигались, как волны. Хоть Ланки владыка, свирепой решимости полный, В поток обезьяний ворвался огромною рыбой, Не дрогнул Сугрива, запасшийся каменной глыбой: Вершину скалы отломил, не смутясь ее весом, И в Равану кинул громаду, поросшую лесом! Но Раваны стрелы златые посыпались градом, И стали обломки кремнистой скалы камнепадом. И с Лнтакой схож, для вождя супротивного стана Стрелу ядовитую он достает из колчана. Она, как змея, налита смертоносною силой, А скоростью может сравниться лишь с богом Анилой. Как Индры стрела громовая, приятная взору, Как Сканды копье, расколовшее Краунча-гору, Шипя и сверкая, впилась она с лету в Сугриву. Он рухнул со стоном,— казалось, не быть ему живу! Орут йатудханы! Взыграла нечистая братья. Ликуя, друг другу они раскрывают объятья: Главарь обезьяний Сугрива лежит без понятья! Но ринулись в битву Гавакша и Нала удалый, Подняв над собою утесы и острые скалы. А следом за ними — Сушена, Ришабха, Гавайа, Деревья с корнями из глуби земной вырывая. Но Равана стрелы свои златоперые тучей Метал в обезьян, отражая их натиск могучий. Наскок вожаков обезьяньих остался бесплодным, И был нанесен им великий урон Злоприродным. Сын Ветра, отважный воитель, в боях наторелый, Храбрец Хануман, отвращая жужжащие стрелы, Примчался к властителю Ланки и поднял десницу, Отменной чеканки узрев пред собой колесницу. Когда подступил он к ее золотому подножью, От речи противника Равану проняло дрожью. «О Равапа Неуязвимый! Доселе тревоги, — Сказал он, — тебе не внушали бессмертные боги. Ни данавов ты не страшился, огромных сверх меры, Ни слуг твоего многосильного брата Куберы, От собственных рэкшасов и музыкантов небесных Тем более нечего ждать повреждений телесных. Но я — обезьяна, ветвей обитатель древесных! Моей пятерни опасайся! Великое дело Свершу, если выбью твой дух окаянный из тела!» С очами от гнева багровыми, Десятиглавый Воскликнул: «Теперь ты покроешься вечною славой! Ударь — и скажи, что со мною померился силой, А я сокрушу тебя мигом, рожденный Анилой». Сказал Хануман благородный: «Припомни, кто разом Расправился с Акшей — отродьем твоим пучеглазым!» Вконец разъярившийся Равапа каменной дланью Ударил противника в крепкую грудь обезьянью. Земля зашаталась под ним, а над ним — поднебесье. Но вскоре вожак обезьяний обрел равновесъе, И, времени даром не тратя, воитель удалый Огрел Боговредпого лапой своей пятипалой. Подобно горе, что колеблют подземные силы, Затрясся Злонравный, ушибленный сыном Анилы. Когда Хануман ошарашил Пуластьи потомка, Вокруг веселились и боги, и асуры громко. Но пуше других ликовали тогда обезьяны: Едва отдышался соперник его окаянный. Затем, Ханумана приветствуя речью хвалебной, Воскликнул: «Послушай, боритель дружины враждебной! Достойным противником ты оказался, не скрою, И мужество выказал, как подобает герою!» «Какое тут мужество? — молвил советник Сутривы. — Мне стыд и позор, если оба остались мы живы! Тебя, недоумок, супруги чужой соблазнитель, К царю преисподней кулак мой спровадит в обитель!»