Арарат

Уокер улыбнулся, несмотря на боль в черепе. Теперь отец Корнелиус стал снова походить на самого себя. Конечно, он оставался таким же встревоженным, но о психическом расстройстве уже не могло быть и речи.

Улыбка Уокера угасла, и он вновь сосредоточился на работе. Холод сочился сквозь наклонный пол, несмотря на слой бревен – словно гора сама по себе являлась ледяным сердцем зимы.

Пошевелив пальцами в тонких перчатках, Уокер взял одной рукой маленький скальпель, которым пользовался, а другой залез в сумку с инструментами и вынул оттуда крошечный пластиковый контейнер для образцов. Стараясь не повредить гравировку крышки, он осторожно вонзил лезвие скальпеля в центр самого темного пятна. Вырезав тонкую щепочку, он удивился тому, как глубоко проникла жидкость, и отколол еще одну, поглубже.

Отложив скальпель в сторону, он поместил щепки внутрь контейнера, закрыл его и поднял к глазам, чтобы внимательнее рассмотреть содержимое. Эти щепки были сколоты с внешней стороны крышки, а не с внутренней, следовательно, пятна не могли остаться от жидкостей, вытекших из мертвого тела.

Больше всего пятна походили на кровь. Но если так, то пролиться она могла только после того, как крышку поставили на место. А значит, это кровь одного из тех, кто закрывал гроб или запечатывал его битумом.

Уокер понимал, что тайну этих пятен он никогда не разгадает, но она беспокоила его не меньше, чем вчерашнее помешательство Ким или когнитивное расстройство отца Корнелиуса, случившееся сегодня утром. Эти пятна могли означать только то, что насилие рядом с рогатым кадавром вспыхнуло сразу же, как только его поместили в гроб.

DARPA это все очень понравится. Но они будут требовать подробностей.

– А теперь вы что делаете? – вздохнул за его спиной Оливьери. – Вы не можете использовать четыре разных языка в качестве основы для перевода.

Уокер оглянулся как раз вовремя, чтобы заметить сильный гнев, вспыхнувший в глазах отца Корнелиуса. Губы священника задрожали, но он взял себя в руки, прежде чем заговорить:

– Нет, профессор. Это вы не можете. И для вас это огромная проблема, не так ли? Конечно, вы понимаете отдельные фрагменты и куски того, что я расшифровываю, но, может, пора уже признать, что для вас эта работа – темный лес?

Уокер поморщился.

Оливьери резко вскочил, опрокинув стул.

– Вы обнаглевший мерзавец! Я десятки лет читаю лекции о тончайших нюансах древних языков. На моих работах по библейской истории основаны сотни университетских курсов в двадцати странах! Да как вы смеете…

Отец Корнелиус положил ручку на открытый блокнот и поднял глаза на Оливьери, даже не потрудившись встать.

– Ваш главный навык – умение компилировать знания, добытые другими людьми. Чтобы потом эффектно сообщать их тем, кто не так информирован и менее опытен, чем вы.

Уокер поник головой, ожидая, что Оливьери сейчас взорвется от ярости. Но прошла секунда тишины, потом другая, и он полуобернулся, взглянув одним глазом назад. Ошарашенный профессор отступил на шаг, медленно покачав головой, затем развернулся и быстро пошел прочь, словно втягивая в себя порыв воздуха.

Уокер проводил его взглядом, затем повернулся к отцу Корнелиусу.

Священник раздраженно махнул рукой.

– Знаю. Не надо ничего говорить.

– Вы должны были вести себя хорошо.

Лицо отца Корнелиуса потемнело, а брови нахмурились так сильно, что он стал похож на хищную птицу.

– Не вам учить меня хорошим манерам. Ким выполняет свою работу, как вы свою, но вы до сих пор обращаетесь с ней так, словно она здесь незваный гость.

– Что поделать? Мне не нравится, когда ко мне приставляют няньку.

Взгляд священника потемнел еще больше. Ястреб намеревался атаковать.

– Ей придется быть нянькой, если вы продолжите изображать из себя ребенка. Она профессионал. Ее прислали сюда наблюдать от имени всего мира. Перестаньте ей завидовать. Как вы выражаетесь, ведите себя хорошо! Все же ваш разрушенный брак мог научить вас тому, как следует относиться к другим людям!

Уокер открыл рот от удивления.

– Чего?

– Я говорю об Аманде.

– Господи, я знаю, как зовут мою бывшую жену, – ответил Уокер, покачав головой. Он чувствовал себя так, словно пропустил сильнейший удар. – Вы кем себя, черт побери, возомнили?

Отец Корнелиус продолжал сидеть на месте.

– Я ваш коллега и, как подозреваю, единственный друг в радиусе шести с половиной тысяч километров. Вы так запутались в себе, что не в состоянии заметить потребности окружающих вас людей. Измените отношение к Ким, а когда окажетесь дома, помиритесь с бывшей женой. Подайте пример сыну.

Уокер прерывисто вдохнул, затем нервно рассмеялся, не веря своим ушам. Слова священника ранили его, но упоминание о Чарли пробило сердце, словно удар кривым ножом. Он понимал, что отец Корнелиус сегодня сам не свой, что их всех тревожит что-то странное… словно объявившее на них охоту. Но недомогание в голове разрослось в ослепительную удушающую вспышку боли, и он почувствовал, как внутри распрямляется пружина гнева – словно змея, растревоженная в своем гнезде. Извилистая и неконтролируемая.

– Так, отец! – произнес он сквозь зубы и сжал кулак.

– Послушайте, Бен…

– Да пошел ты!..

Уокер развернулся, весь дрожа от гнева, и ушел оттуда – нимало не заботясь о том, что скажет Мериам о нарушенных обязательствах или о том, как священник получил на сегодня ничем не ограниченный доступ к кадавру, гробу и остаткам битумной оболочки. Да что плохого может сделать этот старикан? Пусть работает всю ночь, если захочет. Пусть общается с трупом сколько душе угодно.

Ведь абсолютно ясно, что живым людям его общество сегодня будет не по нутру.

11

Уокеру недоставало музыки.

Он стоял возле палатки внутри загона и задавался вопросом: как можно ощущать чувство клаустрофобии и уязвимой открытости одновременно? Наушники могут подарить иллюзию уединения и покоя – особенно если включить плей-лист, составленный из «альтернативщиков» 80-х, – но тогда он не сможет слышать окружающие звуки.

Сейчас единственным слышимым звуком, напоминавшим морской прилив, был шум ветра, проносившегося сквозь верхние этажи ковчега, но Уокер не доверял тишине. И не доверял ночи, пока люди ходят по неровному краю… и пока не ясно, что случилось с теми двумя, которые пропали вчера.

Да, они покинули проект… скорее всего. А если нет?

Тяжелый каменный массив над головой внушал тревогу – словно гора только и мечтала о том, чтобы сомкнуть разверстую гигантскую пасть и поглотить их.

Уокер не мог отвлечься от приступа клаустрофобии, поскольку опасения его имели под собой вполне реальные основания. Не то чтобы Арарат представлял собой разумное каменное существо, склонное к агрессии, но ведь всего пару месяцев назад здесь произошло землятрясение, вызвавшее лавину. Если случится еще одно, то гора захлопнет их в ловушке и убьет.

Едва слышно он рассмеялся своим мыслям. Это ведь смешно.

Уокер засунул руку в карман и вынул маленький аптечный пузырек из белого пластика. В горле пересохло, голова кружилась. В левом виске пульсировал нерв, по непонятным причинам беспокоивший его уже несколько лет. Боль в спине и желудке напоминала о настоятельной необходимости растянуться в спальнике. Уокер облизнул губы, открыл пузырек, вынул оттуда пару серых таблеток и завинтил его обратно.

Положив таблетки на язык и проглотив их «на сухую», Уокер уловил движение краем глаза. Он обернулся в ту сторону и увидел, как замерла на месте Ким. Вышла ли она из своей секции только что или стояла там некоторое время, решив уйти, когда заметила, что он принимает препарат?

– Не спится? – спросил он.

– Я хотела задать вам тот же вопрос.

На мгновение Уокеру показалось, что гора начала сжиматься. Сквозь него словно пронесся горячий поток, от которого стало жарко, как при лихорадке, и на какое-то время перестал чувствоваться холодок пещеры. Ким все еще выглядела усталой и бледной, но во взгляде появилась цепкая сосредоточенность. Сейчас она совсем не походила на женщину, пережившую внезапное умственное помешательство. Как ей удается сохранять уверенность в себе, если она может убежать в любой момент неизвестно куда, крича и извергая тарабарщину?

– Вы действительно хотели спросить именно это?

Губы ее вытянулись, обозначив слабую улыбку.

– Я сейчас не очень хорошо себя чувствую, Уокер, поэтому позвольте обойтись без дипломатии. Вы согласились на присутствие наблюдателя от ООН, поскольку у вас не было другого выбора. А я пошла на это, потому что, во-первых – кто-то должен, а во-вторых – для меня это прекрасный способ произвести впечатление на начальство. Но вчера произошло нечто такое, чего я не понимаю, поэтому у меня больше нет желания казаться обходительной.

– А до этого вы были обходительны?

Лицо Ким потемнело от гнева, но затем она расслабилась и даже рассмеялась.

– Ну хорошо. Наверное, я перепутала обходительность с вежливостью.

Но Уокеру было не до смеха. Он сжал в руке аптечный пузырек, затем бросил его Ким. Она легко поймала его одной рукой.

– Давай, Ким. Делай свою работу. Спрашивай то, что должна спросить.

Она посмотрела на этикетку.

– Гидрокодон?

– Болеутоляющее средство. Запрещено в ряде штатов США, но не там, где я его добыл. Невероятно сильное. И вызывает невероятное привыкание. Оксикодон по сравнению с ним – чисто мятные леденцы.

Потряся пузырьком, Ким прислушалась к шуршанию примерно тридцати таблеток, находившихся внутри.

– Вызывает невероятное привыкание… Значит, у вас зависимость?

Уокер протянул руку ладонью вверх.

– Именно так. Поэтому отдай-ка мне их обратно.

Удивленная его откровенностью, она отдала пузырек. Но затем настал ее черед удивлять.

– Вы принимаете их, чтобы заглушить боль от ран, полученных в Гватемале, или для того, чтобы перестать думать о жене?

Затих даже ветер. Уокер судорожно вдохнул, ощутив ноздрями запах многовековой древесины. Если раньше просто не хватало воздуха, то теперь он почувствовал, что задыхается.

…Он познакомился с Амандой Немет на конференции Национального научного фонда, где она читала доклад о ранее неизвестных видах животных, обнаруженных в пещерных экосистемах. Выяснив, что она профессор Колумбийского университета, он подошел к ней сразу после заседания и неожиданно для себя пригласил на чашечку кофе. Вроде ничего особенного, но подобное поведение Уокеру было несвойственно. Еще с колледжа он был нацелен исключительно на длительные дружеские отношения, предшествующие сватовству и женитьбе. Но Аманде было присуще как прекрасное чувство юмора, так и страсть к своей работе, поэтому все случилось быстро.

Какое-то время он думал, что они по-настоящему понимают друг друга, но спустя три года после свадьбы она заставила его сесть и выслушать ее слова. Она сказала, что все это время не шутила, когда утверждала, что ей не нужен муж, для которого их отношения не являются чем-то важным. Который даже не хочет рассказать ей правду о своей работе, о том, куда уезжает в командировки и каким опасностям там подвергается.

О том, где именно он заработал свои шрамы… И травмы, от которых чуть не умер.

Она не хотела, чтобы сын рос в атмосфере недомолвок со стороны отца и страха, который испытывает по этому поводу его мать.

В самый разгар выяснения отношений телефон зазвонил, и он получил задание немедленно отправляться в северную Канаду, где отступающий арктический лед обнажил систему подземных катакомб, полную человеческих останков и артефактов непонятного происхождения. С ними возились уже несколько недель, и никак не удавалось определить, что это и откуда там взялось.

В тот момент Аманда поняла, что он уйдет снова и опять не скажет, куда именно. И тогда она взяла его за руку, привела в гостиную и заставила сесть на диван.

– Если ты сейчас уедешь, – сказала она, наклонившись и выразительно глядя ему в глаза, – то я буду знать, что совершила ошибку, выйдя за тебя замуж…

Вернувшись из Арктики, он обнаружил, что Аманда ушла, оставив записку, нехарактерно краткую для профессора колледжа:

«Я сделала это ради Чарли. Мне бы очень хотелось, чтобы его отцом был кто-то другой».

Теперь она жила с Джорджем – тем самым художником. Уокеру ничто не мешало присутствовать в жизни сына, но если Джордж может стать для него более хорошим отцом – значит, так тому и быть. В конце концов, зачем лишать Чарли права на счастье?..

Гора вокруг них задышала вновь. Порыв ветра проник внутрь стойла, заставив полог палатки громко хлопнуть. Уокер задумчиво посмотрел на пузырек с таблетками, крепко сжал его в руке и взглянул на Ким. Холод резанул по коже так, словно несколько толстых слоев одежды не были для него препятствием.

– Если бы ты испытала то, с чем нам пришлось столкнуться в Гватемале, то принимала бы наркотики горстями, – сказал он тихо, затем встряхнул пузырек еще раз и засунул в карман куртки. – В моей спине есть пара криво сросшихся позвонков. Шрамы на животе – где его порвали – все еще мучают тянущей болью при движении. Болят и внутренности, которые хирургам пришлось буквально сшивать. Когда холодно, как сейчас, колено начинает гореть, словно в него втыкают раскаленные иглы. Даже в хорошую погоду боль вполне адская. А в этом месте… как ты сама понимаешь, погоду хорошей не назовешь.

Ким побледнела еще больше. Он увидел, как тает отчужденность в ее глазах.

– Простите, – сказала она уже без осуждения. – Я не знала, насколько…

– Впрочем, – перебил он ее, – хоть это и чертовски больно даже с наркотиками, часть моей зависимости, наверное, действительно связана с бывшей женой. Иногда боль от этого даже хуже, потому что сломанный позвоночник и другие раны… понаделали монстры. А в том, как ужасно закончился мой брак, виноват я сам.

В этот раз, когда она улыбнулась, он улыбнулся в ответ. Они не были счастливыми людьми, но поняли друг друга. Или, по крайней мере, начали понимать.

– А как насчет тебя? – спросил Уокер. – С тобой все в порядке? Мы можем быть уверены, что ты снова не сойдешь с ума?

Теперь она рассмеялась.

– Тревога еще осталась, – ответила она, переступив с ноги на ногу. – И снятся страшные сны о кадавре…

– Да, рога у него жуткие.

– …но в целом я в порядке.

Он услышал сомнение в ее голосе, и сердце его смягчилось. В этой пещере их всех преследовали призраки – как из прошлого, так и порожденные появившимся здесь страхом. Разговоры о ночных кошмарах беспокоили его, потому что он и сам видел довольно пугающие сны.

– Наш рогатый друг мертв, – сказал он. – И я настаиваю на том, что он был человеком. В те времена любой, кто родился с каким-либо физическим недостатком, тут же объявлялся нечистым, порченым, и вообще – страшной мерзостью.

Ким вздрогнула от холода и обхватила себя за плечи.

– Вы действительно в это верите? Что это всего лишь человек-вырожденец?

– Хочу в это верить… – ответил Уокер.

Он вдруг почувствовал, что дистанция между ними сократилась почти до интимной близости, и дыхание у него перехватило.

– Но?.. – подбодрила его Ким.

– То, как ведут себя люди – включая нас двоих, – это ненормально, даже для такой обостренной ситуации. Здесь собрались исключительные профессионалы. Даже студентов сюда отобрали уже имеющих кое-какой опыт. А рабочие – вообще курды, живущие на этой горе всю жизнь.

– Нельзя недооценивать религиозный фактор, – возразила Ким и нервно оглянулась, словно опасаясь, что их могут подслушать. – Когда все на грани – чему тут удивляться?

Уокер внимательно посмотрел ей в лицо. Пригляделся к изгибу щеки, блеску в глазах и понял, что отныне они стали союзниками. Теперь они будут держаться вместе.

– Кажется, здесь есть что-то еще, – сказал он. – Бывает, сталкиваешься с человеком, который точно не станет желать тебе добра, и это сразу чувствуется. А бывает, что просыпаешься среди ночи, чтобы посетить туалет или попить воды, идешь по темному дому и начинаешь чувствовать чье-то тихое присутствие. Я никогда не видел призраков, но среди ночи меня порой посещало это чувство – будто нечто темное заполняет комнату, словно раздувающийся воздушный пузырь. Если спросишь меня завтра на людях, то я буду категорически это отрицать, но сейчас признаюсь: я чувствую нечто подобное с самой первой секунды, как мы оказались здесь. Чувствую и то и другое – как чье-то присутствие в воздухе, которое может быть простой клаустрофобией, так и то, что называют…