Арарат

Священник усмехнулся, затем сердито нахмурился. Но, взглянув в глаза Уокера, он увидел в них неподдельное беспокойство. Повернувшись, он заметил, что и Уин смотрит на него с осторожным любопытством.

– Абсурд какой-то…

Но разве он сам не чувствовал, что происходит что-то странное? Разве не ощущал смутное дежавю, произнося слова, казавшиеся такими знакомыми? Отец Корнелиус покачал головой, затем обошел стол, пристально глядя на вертикально стоявшую крышку гроба. Он провел пальцами по вырезанным символам языка – столь похожего на другие, но в то же время уникального, на котором было зашифровано сокровенное послание из Древнего мира.

В душе отца Корнелиуса стали рождаться ужасные подозрения. Даже не подозрения – уверенность. Правда, он не мог поделиться ею с другими. Пока не мог. Воспоминания о многократных исследованиях промчались через его мозг каскадом. Отец Корнелиус попятился от крышки, повернулся и уставился на полиэтиленовую стенку, обнесенную вокруг ящика с ужасными останками внутри.

Он расстегнул куртку дрожащей правой рукой, запустил тонкие пальцы в перчатке под рубашку и вынул наружу распятие, висевшее на шее на цепочке. Затем закрыл глаза, постоял какое-то время, не двигаясь, и вдруг пошел прямо к полиэтиленовой границе. Каллиопа шагнула к нему и прищурилась, не переставая снимать на камеру каждый шаг священника.

– Отец? – позвала Хелен.

Турецкий студент – юный археолог с курчавой бородой – спросил ее что-то на родном языке, но затем, опомнившись, перешел на запинающийся английский:

– Что он делает?

Краем глаза отец Корнелиус заметил, что Уокер и Уин колеблются, но как только он откинул полог в сторону, они ринулись вслед за ним. Корнелиус позволил полиэтиленовому клапану упасть за спиной, зная, что у него совсем немного времени. Несколько секунд наедине с рогатым кадавром – уродливым существом, которого кто-то когда-то засунул в деревянный ящик, после чего залил ящик битумом. Чтобы перевести все до конца, понадобится время, но нельзя было игнорировать те пугающие вещи, которые он уже успел истолковать.

Отец Корнелиус поцеловал распятие и поднес его к рогатому существу в ящике. В провалившихся глазницах гнездились мрачные тени.

Полиэтиленовая занавесь за его спиной резко отдернулась.

– Господь – спасение мое: кого мне бояться? – принялся читать он молитву. – Да не убоюсь я зла, потому что Ты со мной, мой Господь, мой Бог, могущественный спаситель, моя сила, Владыка Мира, Отец всех возрастов…

Турецкий студент что-то закричал. Отец Корнелиус почти не расслышал его слов и даже не попытался их перевести. Хелен стала спорить со студентом, но молодой человек оттолкнул ее в сторону и бросился к Корнелиусу. Священник успел поднять распятие и поцеловать его еще раз, прежде чем студент ударил его по руке. Охваченный странной безмятежностью, Корнелиус повернулся к рассерженному молодому человеку, посмотрел ему прямо в глаза и увидел там скорее страх, чем гнев.

Уокер немедленно схватил студента, вывернул ему руки за спину и быстро вывел из огороженной зоны.

– Черт побери, отпустите его! – потребовала Хелен, устремившись вслед за ними. – Он обозлился из-за христианского обряда. Мы не можем демонстрировать никаких религиозных притязаний на эти останки!

За пределами полиэтиленовых стен смутно угадывались пять человеческих фигур, двигавшихся туда-сюда. Впавший в странное оцепенение отец Корнелиус слушал, как студент требует разговора с мистером Авчи – главным из двух наблюдателей, присланных сюда турецким правительством. Разум священника в этот момент был чист и безмятежен.

– Прекрасно, идите! – ответила Хелен. – Передайте Авчи, что я хочу увидеть его сразу, как только он поговорит с вами.

Студент ушел быстрым шагом.

– Неужели все страдают лунатизмом? – спросил Уокер. – Люди здесь явно сходят с ума.

– Включая вашу группу, – пробормотала Хелен. – А вы находитесь здесь всего лишь двадцать четыре часа.

Отец Корнелиус сдвинул в сторону полиэтиленовый полог и вышел наружу.

– Жаль, что так вышло, но я должен был это сделать. Молитвы – единственный способ очистить пространство вокруг нас. Кем бы вы ни считали это мертвое существо, но, насколько я успел понять, оно было чем-то по-настоящему злым… Естественным или сверхъестественным – совершенно неважно.

– Это важно для меня, – произнесла Каллиопа из-за камеры.

– В любом случае… профессор Маршалл, доктор Уокер, не дайте Мериам избавиться от тела до того, как перевод будет закончен.

Уокер, Уин и Хелен одновременно посмотрели на священника.

Затем Хелен вздохнула.

– Идите и поговорите с Авчи, доктор Уокер. Если он не проявит благоразумия, то, возможно, поможет Зейбекчи. Конфликты нам тут точно не нужны.

Отец Корнелиус вновь взялся за распятие.

– Хотите, я пойду с вами?

Уокер бросил взгляд на Уин, и та покачала головой.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Хелен.

Уокер развернулся и поспешил в ту же сторону, куда ушел студент.

– Так, святой отец, – произнесла Уин. – Я помогу вам дойти до палатки. Скорее всего, вы переутомились, но все-таки будет лучше, если вас посмотрит доктор Дайер.

Отец Корнелиус не стал возражать. Он поправил полиэтиленовый полог, ощущая на себе добрые сочувственные взгляды трех женщин, и позволил Уин увести себя прочь. Но даже когда он оставил незаконченную работу за спиной, ему казалось, что рогатое существо по-прежнему следит за ним. Он еще чувствовал его пристальное внимание и темную злобу, таившуюся в залитых тенями пустых глазницах. Отец Корнелиус никогда не верил в физическое существование демонов, но теперь – хоть он и не мог признаться в этом вслух – все изменилось.

Зловещая аура, окружавшая кадавра, отравляла воздух вокруг себя и поражала людей, вдыхавших этот воздух. Отец Корнелиус уже знал правду о нем. И от этой правды руки его дрожали, а на лбу выступал пот.

«Слава Богу, оно мертво, – думал он. – Теперь от зла не осталось ничего, кроме воспоминания».

Слава Богу.

10

Проведя рукой по волосам, Уокер помассировал висок большим пальцем. С самого утра он испытывал ноющую головную боль, и ничего, что произошло с тех пор, не способствовало ее прекращению. Для сегодняшней враждебности, сквозившей буквально в каждом разговоре, могло быть сколько угодно причин. Большинство людей, собранных в ковчеге, находились внутри безвылазно уже три недели – без тепла и элементарного комфорта, необходимого для глубокого восстановительного сна. Курдские проводники и рабочие бросали друг на друга подозрительные взгляды, было очень заметно, что внутри команды назревал раскол. Бригадир проекта Хакан, казалось, ненавидел всех сразу. И вся эта враждебность родилась до того, как сюда примешались религиозные вопросы.

– Это совершенно невозможно, – втолковывал мистер Авчи Уокеру тоном директора частной школы из 1950-х годов.

Турецкий наблюдатель носил очки с маленькими прямоугольными стеклами и толстую гусеницу седых усов. Пистолет на его бедре, казалось, должен был производить нелепое впечатление, но нет – оружие выглядело органичной частью гардероба. Как часть его самого.

Уокер знал массу таких людей. По правде говоря, он и сам был таким человеком. Его собственный пистолет уютно покоился в кобуре, пристегнутой к поясу за спиной, – тщательно прикрытый свитером и курткой. С момента прибытия на Арарат он почти не расставался с ним, но и не собирался никому показывать – чтобы не спровоцировать на ненужные расспросы и подозрения, которые могут поставить под угрозу его присутствие на ковчеге. По легенде, он являлся сотрудником Национального научного фонда. Если турки узнают, что он работает на DARPA, то немедленно выдворят домой.

– Надо ли предполагать, что вы забыли проинструктировать священника о том, что его включили в команду в качестве лингвиста и историка, но не духовника? – продолжал говорить Авчи. – Или вы пренебрегли нашими недвусмысленными инструкциями о том, что никакие молитвенные обряды или ритуалы не должны производиться за пределами индивидуальных помещений? А также о том, что любые утверждения о превосходстве одной религиозной доктрины над другими здесь нежелательны?

Уокер скрестил руки на груди и откинулся на спинку того самого стула, на котором часом ранее сидел отец Корнелиус, изучая куски битума, отколотые от оболочки. Затем бросил взгляд на крышку гроба, все еще стоявшую у стены. Мериам намеренно привела их сюда – в холодные закоулки задней части ковчега, куда никто не мог заходить без разрешения. Даже если бы они стали орать друг на друга – отсюда бы их все равно никто не услышал.

– Что-то его напугало – это все, что я могу сказать. – Уокер расцепил руки и поднял их ладонями вверх. – Предостерег ли я его, объяснил ли условия? Вы прекрасно знаете, что да. Но подумайте, Авчи, прямо сейчас люди по всему миру пытаются доказать, что это и есть тот самый Ноев ковчег. Неужели вы надеялись, что никто из членов этого проекта не начнет заниматься тем же самым?

Авчи высоко вздернул голову и посмотрел на Уокера поверх носа.

– Несколько турецких студентов-археологов озвучили свои возражения. Их тревожит присутствие отца Корнелиуса. Им стало казаться, что работа здесь служит больше христианским целям, чем научным, поэтому они просят, чтобы священника отсюда убрали.

Мериам разразилась резким смехом, но тут же помрачнела.

– Да бросьте, – сказала она. – Куда он, черт возьми, сейчас пойдет?

Ноздри наблюдателя задрожали, словно их внезапно коснулся запах нечистот.

– Полагаю, он может идти куда угодно. Например, туда же, куда ушли два ваших работника прошлой ночью. Впрочем, не думаю, что здоровье позволит ему спуститься с горы самостоятельно. – Авчи повернулся к Уокеру. – Вам придется напомнить отцу Корнелиусу, что он здесь исключительно по милости моего правительства. Если он не сможет ограничиться научными вопросами, оставив религию в покое, то после окончания бури вы оба покинете это место.

Авчи развернулся на каблуках и зашагал прочь, щелкнув на ходу фонариком, чтобы освещать дорогу в местах, до которых не добивал свет рабочих фонарей, развешанных по стенам.

– Какой сердитый мужчина, – заметил Уокер, когда Авчи ушел.

Зейбекчи коротко хохотнул, но тут же, взяв себя в руки, бросил на Уокера предостерегающий взгляд.

– Если скажете кому-нибудь, что я над ним смеялся, я буду это отрицать.

– Я понимаю.

Мериам улыбнулась.

– Так ты нам больше нравишься.

Зейбекчи закатил глаза, затем повернулся и пристально посмотрел на полиэтиленовую стену, окружавшую гроб. Он потянулся к ней, но пальцы его задрожали, и он опустил руку, так и не решившись отодвинуть полог.

– Думаю, не важно, какие религии мы исповедуем. Но нам всем хотелось бы верить, что существо внутри – отнюдь не то, чем кажется на первый взгляд.

Секунды тянулись одна за другой, пока они втроем смотрели на толстую полиэтиленовую пленку, пытаясь разглядеть смутные тени внутри.

– А я не согласен, – сказал наконец Уокер, снова скрестив на груди руки и откинувшись на спинку стула.

Зейбекчи нахмурился.

– Прошу прощения?

Мериам подняла голову.

– Неужели вы хотите, чтобы он оказался настоящим демоном?

Уокер улыбнулся.

– В этом я ничем не отличаюсь от вас. Вы сами говорили похожее. Я был агностиком бо́льшую часть жизни, но солгал бы, если бы стал утверждать, что меня не привлекает идея найти нечто такое, что может доказать существование Бога.

Снова все замолчали.

Головная боль немного утихла, но Уокеру все равно хотелось свежего воздуха, а лучше – штормового ветра. Сегодня он собирался выпить какой-нибудь алкоголь, если его удастся найти, но следовало признать – даже без ледяного воздуха и выпивки он стал чувствовать себя гораздо лучше.

В окружении всех этих странностей можно было легко сбиться с главной цели. DARPA желало знать, что за существо лежит в гробу и чем оно отличается от человека. Агентству нужны были образцы крови и тканей, а также перевод надписи на ящике. Если оно не совсем человек – в силу генетического уродства или внешних воздействий, – то от Уокера требовалось определить, сможет ли кто-нибудь использовать монстра как оружие против США? Или наоборот – сможет ли США использовать его против своих врагов?

Черт возьми, он до сих пор не понимал, что именно следует писать в отчете о ковчеге и рогатом существе из ящика. Уокер надеялся, что отец Корнелиус не успеет свихнуться окончательно до того, как закончит делать перевод.

Уокер стал потихоньку отходить прочь, но Мериам его окликнула.

– Если буря будет сильной, как утверждает прогноз, то случиться может всякое. Ветер может повредить даже опоры, не говоря уже о полиэтилене и палатках. Скорее всего, навалит много снега. Худшее ожидается завтра днем. Я хочу, чтобы к тому времени наш друг был полностью упакован и готов к транспортировке, которую мы проведем сразу после окончания бури.

Уокер кивнул.

– Значит, у нас есть время, скажем, до завтрашнего обеда, прежде чем вы вытащите его из ящика?

– До одиннадцати утра, и ни секундой позже. Я попрошу профессора Оливьери поработать со священником. Без стоящего за спиной Оливьери отец Корнелиус не переведет ни строчки.

Уокер отдал шутливый салют.

– Само собой!

С минуту Мериам смотрела на него, пытаясь определить, реально он ее поддерживает или просто издевается. Затем кивнула с видимым удовлетворением.

– Тогда идите и приведите их обоих.

Изучая гравировку на крышке гроба, Уокер опустился на колени. От яркого света фонарика приходилось сильно щуриться. На деревянной поверхности просматривался ряд вытянутых пятен, оставленных какой-то жидкостью, глубоко въевшейся в крышку. Он заинтересовался ими сразу, как только увидел, но только теперь у него появилось время, чтобы рассмотреть повнимательнее.

– Не могу понять, зачем вы тут перескочили?

Уокер не стал оборачиваться, зная, что Оливьери обращается не к нему. Профессор сидел рядом с отцом Корнелиусом (или стоял за спиной) уже два часа кряду, высказывал сомнения и вел в целом долгий нудный разговор, способный вывести из себя кого угодно.

Но отец Корнелиус твердо держал данное им слово. Хорошо понимая, какой переполох вызвали его провалы в памяти и пугающая молитва над кадавром, он поклялся сотрудничать с Оливьери до тех пор, пока этот человек не будет вмешиваться в его работу.

Уокер присутствовал с целью убедиться, что они нашли общий язык.

Но на практике это означало только то, что до смертоубийства пока не дошло.

Когда отец Корнелиус давал Уокеру свое обещание, в его глазах мелькало что-то еще, помимо терпеливой вежливости. Верхнее веко левого глаза дергалось, и взгляд беспокойно метался, словно Корнелиус беспокоился о том, что в любой момент может появиться нечто страшное. Уокер решил расспросить его об этом.

«Просто не дайте мне съехать с катушек, – ответил отец Корнелиус. – Если я снова начну повторяться или еще как-то чудить, немедленно заставьте меня обратить на это внимание».

Уокер пообещал. Теперь он прислушивался к его работе, опасаясь любых изменений в поведении священника. Давать обещание было легко, но все равно стало немного жутковато, когда до Уокера дошло, что отец Корнелиус не вполне доверяет своему собственному разуму. Не очень доверяет самому себе. А во что вообще можно верить, когда не уверен в самом себе?

– А это что такое? – спросил Оливьери небрежно. – Вы не можете просто взять и изобрести синтаксис языка, с которым никогда не сталкивались. Я согласен, что эта группа скорее всего переводится как «дни дождя», а эта – «тьма», но логичнее будет предположить, что вот этот символ означает что-то вроде «вечности» или «бесконечности»…

– Хеттский язык отличается переменным синтаксисом, – терпеливо пояснил отец Корнелиус. – А этот ему родственный. Вы сами это видите. Нельзя перевести эту фразу как «много бесконечных дней дождя». Зачем добавлять «много» к слову, которое может означать «бесконечность»? Какой в этом смысл? Автор говорит нам, что небеса послали много дней дождя для того, чтобы смыть беспредельную тьму.

Оливьери громко выругался и откинулся на спинку стула.

– Еще раз говорю, нельзя изобретать синтаксис! Ваша интерпретация – это всего лишь предположение! Вы читаете текст так, как хотите прочитать!

– Это не изобретение, профессор Оливьери. – Дрогнувший голос священника стал тих и печален. – Это интуиция. Иногда в нашей работе она все, что у нас есть. Набросайте свой собственный перевод, а я сделаю свой. Потом их почитают другие люди и решат, кто из нас прав.

Оливьери начал раздражаться.

– Меня пригласили в этот проект в качестве эксперта. А вас взяли сюда из вежливости. И именно моя записка будет считаться официальным мнением «Проекта Ковчег».

– Страшно рад за вас. – Верхняя губа священника дрогнула. – Мы можем уже вернуться к работе? Споры только отнимают время.

Кипящий от злости Оливьери явно пытался подобрать правомерный повод для того, чтобы продолжить этот односторонний, в общем-то, спор. Так ничего и не придумав (по крайней мере, в этот момент), он покачал головой и принялся яростно строчить что-то в блокнотике, закрывшись от отца Корнелиуса плечом – словно школьник, скрывающий ответы по математике от одноклассника.