Общество и хозяйство в Римской империи. Том I

Все это подсказывает вывод о том, что экономическое и социальное развитие Британии в общем и целом сходно с галльским, а еще более — с тем, что мы видим в обеих германских провинциях. Военная оккупация пробудила его к жизни, и эта жизнь продолжалась все время, пока сохранялось это положение, гарантировавшее реальную защиту. Равнинные области пережили экономический подъем, оказавшись в. защищенном тылу римской армии под сенью Pax Romana. Главным потребителем местной продукции была армия; позднее страна сама стала выступать в качестве потребителя, однако ее собственная доля никогда не играла решающей роли в экономической жизни острова. Интенсивные методы земледелия приносили хороший доход благодаря тому, что у производителей появился постоянный рынок сбыта на севере и на западе. Народ Британии скоро оценил выгоды своего положения и стал их использовать. Кельтские крупные землевладельцы, сохранившие свои поместья, стали развивать земледелие и скотоводство, пользуясь методами, хорошо известными их соплеменникам в Галлии. Однако в большинстве случаев большие имения, как и в долине Мозеля, принадлежали богатым купцам — лондонским дельцам, которые в первые годы оккупации осуществляли снабжение армии континентальными товарами. Именно им принадлежали большие виллы усадебного типа. За ними шли ветераны, купившие земельные участки или получившие их в качестве бесплатного надела; затем следовали сумевшие хорошо поставить свое хозяйство кельты, вовремя перенявшие новые методы интенсивного землепользования, а также новые переселенцы, приехавшие с материка. Им принадлежали усадебные строения коридорного и амбарного типа.[287]

Никто из этих землевладельцев не обрабатывал землю своими руками и не посылал своих сыновей и дочерей пасти овец, свиней и коров на лугах и в лесах. Часть работы выполняли рабы, но в основном — представители туземного населения; оно жило в деревнях того типа, который был обнаружен при раскопках генералом Питт-Риверсом близ Солсбери и Д. Аткинсоном при раскопках в районе Лоубери-Хилла (Беркшир). В более бедных областях низинной части страны деревенские жители, возможно, имели собственную землю и собственные выгоны, но в наиболее плодородных местностях им, вероятно, приходилось работать на крупных и средних землевладельцев в качестве арендаторов и пастухов. В это время они привыкли к римским гончарным изделиям и римским металлическим застежкам. Горожане научились латыни (вероятно, именно они являются авторами надписей, в которых можно встретить реминисценции из Вергилия); однако по большому счету сущность греко-римской культуры, городской жизни и всего, что с этим связано, остались им так же чужды, как и египетским феллахам. О процентном соотношении сельского населения и численности солдат, горожан и землевладельцев мы не можем высказать никакого суждения.[288]

Мы не можем подробно остановиться на альпийских провинциях Рима, самыми крупными и важными из которых являются Реция и Норик. В социальном и экономическом отношении многие части этих, в основном горных, областей носят почти такой же характер, что и граничащие с ними части Италии с такими крупными городами, как Августа Тавринов, Августа Претория и Эпоредия, Ком, Бергом, Бриксия, Верона, Вицетия, Конкордия и Аквилея, возникшие как военные колонии и развившиеся затем в крупные аграрные центры с обширными территориями, к которым были присоединены многочисленные племена кельтов и ретов. Другие части альпийских областей на самом деле относятся к гористым местностям Южной Галлии. Реция, вторая по величине из альпийских стран, по своей экономической и социальной структуре лишь незначительно отличалась от соседней местности, расположенной в пределах верхнегерманского лимеса. Во всяком случае, города Реции, обнаруженные при раскопках, не имеют резко выраженных отличительных черт, которые оправдывали бы разграничение между этими городами и городами Верхней Германии и выделение их в особую группу.[289] Для Верхнего Дуная и его лимеса самый известный и значительный город Реции Августа Винделиков (Аугсбург) имел, вероятно, такое же важное значение, как Трир и Могонтиак для рейнского лимеса. Это видно, например, по широкому развитию торговли, в особенности текстильными и гончарными товарами, которое можно наблюдать в этом городе. Далее интересно отметить, что Кастра Регина (Регенсбург), самый мощный военный лагерь Реции, имел обширную территорию; часть ее занимали canabae, которыми постепенно обрастал лагерь. В одной надписи от 178 г. по Р. Х. эта военная территория названа territorium contribution. Интересно отметить, что главный магистрат этих canabae носил титул эдила. Можно предположить, что территория, принадлежавшая Кастра Регина, и до присоединения ее к военной крепости не была необитаемой; очевидно, до прихода римлян этой областью владел один из многочисленных gentes племени ретов, и после римской оккупации его члены продолжали обрабатывать там землю уже в качестве арендаторов лагеря. Замечательный пример подобной галльско-римской civitas, городского центра кельтского округа, представляет Камбодун — нынешний Кемптен, город эстионов. Период расцвета этого города приходится на I в. по Р. Х., в это время он был важным торговым центром. Во II в. по Р. Х. его развитие остановилось, а в III в. начался его упадок. Тщательно проведенные раскопки этого города отчетливо иллюстрируют ход развития и организацию окружного центра, причем административное или военное значение населенного пункта не оказывали решающего влияния на процесс его урбанизации.[290]

Самой большой альпийской провинцией было бывшее королевство Норик, населенное кельтами. Оно включало в себя лучшие и наиболее доступные области на северо-востоке Италии и на протяжении долгого времени находилось под влиянием Аквилеи. Проникновение италийских элементов в города и долины Норика облегчалось тем обстоятельством, что эта местность, объединенная под властью туземного короля, многие годы жила в условиях мира и спокойствия. Августу удалось почти без борьбы превратить королевство Норик в прокураторскую провинцию. После объединения с Италией долины этой страны быстро достигли относительно высокого процветания. Развитие городской жизни происходило в обстановке мира, не встречая на своем пути помех в виде войн и внутренних волнений, так что в процесс урбанизации быстро включились различные населенные пункты кельтских племен. Кроме столицы Вируна, самыми крупными городами были Целейя, Теурния и Ював. У всех этих городов были большие территории, а их население было смешанным, включавшим в себя туземные и италийские элементы. Император Клавдий организовал эти города по образцу италийских. сельских городов, а самым крупным центрам городской жизни предоставил статус муниципий. Горожане, которые не были римскими гражданами, получили латинское гражданство, в то время как сельское население — крестьяне и пастухи — остались peregrini, полностью сохраняя местные нравы и обычаи, что в особенности относилось к таким захолустным местам, как, например, Юенна и Лаванталь.

Главными природными источниками экономики Норика были богатые железные и свинцовые рудники, леса, великолепные пастбища и местами плодородные пашни. Последние чаще всего находились в руках богатой городской буржуазии. Рудники в основном принадлежали государству и разрабатывались, так же как в Далмации и Испании, состоятельными предпринимателями (conductores). Леса, пастбища и поля принадлежали гражданам городов. Менее заманчивые земли, вероятно, оставались в руках туземных peregrini.[291]

Обратимся теперь к странам, в которых обитали две главные расы придунайской области: иллирийцы и фракийцы. Небольшая часть той области, населенной иллирийцами, в которой присутствовала значительная примесь кельтов, — Истрия, была уже в ранние времена присоединена к Италии; другая часть, в которой иллирийцы соседствовали с фракийскими и кельтскими племенами, была после продолжительных войн присоединена к Римской империи под названием Иллирика и впоследствии разделилась на ряд провинций, из которых Далмация, Верхняя и Нижняя Паннония были по преимуществу иллирийскими, а провинции Верхняя и Нижняя Фракия — в основном фракийскими, причем первая была, скорее, иллирийско-фракийской, а вторая — почти чисто фракийской. Отсутствие современных работ по иллирийским и фракийским провинциям, в которых содержалось бы такое же всестороннее описание их жизни, какое дано в трудах Ш. Жюллиана, Ф. Хейверфилда, Ф. Кюмона и К. Шумахера для кельтских и германских частей Римской империи, вызывает необходимость более детального очерка социальных и экономических условий, сложившихся в Истрии, на побережье Адриатического моря и на берегах Дуная и его притоков.[292]

Даже в ранний период своей истории Истрия не была варварской страной. Раскопки, проводившиеся на местах, где находились старые истрийские города, так называемые castellieri, которые впоследствии сменились римскими городами, показали, что уже в период позднемикенской культуры там существовала высокоразвитая цивилизация. Истрия была колонизирована римлянами рано — в основном этот процесс завершился еще в I в. до Р. Х. — и подверглась глубокой романизации, по крайней мере если говорить о крупных приморских городах: таких как Тергест, который, правда, в административном отношении не входил в Истрию, Парентий и в первую очередь Пола — портовый город с прекрасной гаванью. Значительная часть территорий этих городов была собственностью императоров и италиков, которые составляли там подавляющее большинство населения, лишь немного разбавленное туземным элементом. Таков был состав населения, если отвлечься от вольноотпущенников самых различных национальностей, присутствовавших здесь, как и повсюду, и некоторого числа греков и представителей восточных народностей. Наиболее известным и энергичным было семейство Леканиев (Laecanii) в Поле, чья экономическая деятельность сопоставима с предпринимательской активностью аквилейских Барбиев. Члены этого семейства в лице прямых потомков рода Леканиев и их вольноотпущенников во множестве были представлены в Поле.[293]

Стараниями этих элементов на Истрийском полуострове было введено методическое земледелие, основанное на капиталистических началах хозяйствования. Почти вся южная часть Истрии была превращена в сплошную оливковую рощу, то же самое произошло и на островах, расположенных в заливе Полы, среди которых хочется особенно выделить прелестный остров Бриони Гранде с его роскошной виллой, представляющей собой настоящий дворец с прилегающим к нему громадным поместьем, недавно открытый в ходе раскопок, произведенных А. Гнирсом; более совершенного образца большой виллы этого типа, вероятно, невозможно найти во всем римском мире, включая Италию и все провинции. Местными археологами и сотрудниками Австрийского Института археологии обнаружены и частично раскопаны остатки ряда других прекрасных вилл, расположенных в центре больших поместий, а также многочисленные руины разбросанных повсюду строений, относившихся, по-видимому, к этим поместьям. Все они имеют большое сходство с виллами Помпей и Стабий, за исключением того, что в Истрии сельскохозяйственная деятельность специализировалось в основном не на виноградарстве, которое, очевидно, занимало здесь более скромное место, а на производстве оливкового масла… Второе различие между помпейскими и истрийскими виллами заключается в том, что последние, судя по наиболее хорошо изученным образцам, были центрами не средних по величине поместий, а самых настоящих латифундий, подобных тем, какие можно встретить в Галлии, Британии, Бельгии, Германии и Африке.[294]

Италики, жившие в истрийских городах, владели также большими фабриками по производству кирпича и гончарных изделий в окрестностях Тергеста и Полы. Кирпич и кувшины, которые на них изготавливались, использовали в Истрии и Далмации и во всех придунайских землях. Далее, можно предполагать, что италики, которым принадлежали большие поместья, выступали и как скупщики шерсти, поставляемой туземными горными племенами далеких сельских местностей. Разумеется, и сами горожане тоже держали отары овец, которых пасли их рабы. Из этой шерсти вырабатывали знаменитую истрийскую шерстяную одежду, конкурировавшую с несколько более грубым и примитивным галльским товаром.[295]

Гораздо менее романизированными остались внутренние области полуострова и окраины территории города Тергеста. Сам Тергест возник как иллирийское поселение, а затем стал деревней кельтских карнов. Есть надпись, в которой Carni и Catali упоминаются как жители города Тергеста:[296] очевидно, они жили в примитивных сельских условиях. Их вожди стали римскими гражданами, но члены этих племен никогда не наделялись римским гражданством. На основании латинских надписей, часть которых оставлена племенами, жившими на территории Незакция и Пикента, можно сказать, что то же самое относится и к иллирийским племенам.[297]

Иллирийцы Далмации, Паннонии и части Верхней Мёзии были не чистокровными представителями этой народности. Древнейшим населением этой страны были фракийцы. Затем туда пришли иллирийцы и поработили местное население. Затем пришли кельты и смешались с крупными иллирийскими племенами: на севере Адриатического побережья — с либурнами, далматами, япудами и мецеями, а в его южной части — с тавлантийцами, энхелейцами и ардиэйцами. К моменту первой встречи с римлянами (в III в. до Р. Х.) иллирийцы, подобно испанским иберам, уже успели пройти долгий исторический путь. В эпоху поздней бронзы и раннего железа они испытали на себе сильное влияние позднеминойской культуры. Их связь с греками уходила своими корнями в далекое прошлое. Под их влиянием они создали своеобразную материальную культуру, на характере которой сказалось также влияние их соплеменников, живших на италийском берегу Адриатического моря. Эта культура отмечена множеством своеобразных и интересных черт.

В социальном отношении различные иллирийские племена жили в довольно примитивных условиях. Основные черты их жизненного уклада напоминают иберийский. Центрами племен и кланов были укрепленные города, построенные на вершинах холмов или гор; их главным занятием было пастбищное скотоводство; у некоторых действовала особая система передела земли между членами племени или клана, осуществлявшегося раз в восемь лет. Подобно иберам Испании, иллирийцы также время от времени объединялись в более крупные образования с монархическим устройством: так поступили энхелейцы под Аполлонией и тавлантийцы под Эпидамном, а позднее — ардиэйцы и наконец далматы. Но эти государственные образования были непрочными и представляли собой скорее мало к чему обязывающую федерацию племен и кланов, чем централизованные монархические государства.[298]

Римляне избрали в отношении иллирийцев и кельто-иллирийцев тот же метод, которым они действовали с иберами и кельтиберами. Рано завязав дипломатические и коммерческие отношения с приморскими городами, они взяли под свою защиту ранние греческие поселения и города на земле иллирийцев. По мере того как на протяжении длительного времени в условиях постоянных войн с главенствующими племенами усиливалось римское влияние на внутренние дела Иллирии, эти отношения становились все более тесными. После того как во II–I вв. до Р. Х. военная мощь иллирийцев была окончательно сломлена (хотя некоторые племена номинально сохраняли свою независимость), в крупные приморские города переселились большие группы италийских купцов и денежных воротил. Вместе с давнишними греческими переселенцами и более или менее романизированными представителями местного населения они стали заниматься морской торговлей, которая издавна представляла собой основу существования этих городов. Иллирийцы туг очень пригодились как превосходные мореходы, давно составившие себе славу на пиратском поприще. Теперь они стали служить матросами на торговых кораблях, а впоследствии из них же в значительной мере состояли экипажи равеннского флота (в то время как мизенский флот пополнялся в основном египетскими матросами). Когда же произошло окончательное присоединение иллирийских земель к Римской империи (начало этому было положено при Августе около 33 г. до Р. Х. и завершилось при его преемниках), римляне превратили эти города в колонии: первыми были колонизированы Сепия, Ядера, Салона, Нарона и Эпидавр. Колонизация означала создание почти чисто италийских центров городской жизни. Колониям были приданы обширные пространства лучших пахотных земель. Многие колонисты превратились в богатых землевладельцев и, очевидно, брали туземных жителей в свои арендаторы или нанимали их в пастухи. Мы имеем возможность проследить за постепенным распространением римского землевладения на территориях городов Салона и Нарона. Некоторые семейства из этих городов выступили в качестве пионеров освоения этих новых земель. Они выстроили виллы на равнинах Далмации и ввели капиталистические методы, распространенные в Италии и Истрии. Первыми отраслями хозяйства стали для них торговля строительным лесом и пастбищное скотоводство. Затем к ним добавилось хлебопашество, и уже после этого — закладка виноградников и разведение масличных культур.[299] Кроме городов, в стране было поставлено два постоянных лагеря римских легионов в Бурне и Дельминии и построено множество мелких фортов. Правда, при Веспасиане легионы были переведены из Далмации в Паннонию, но осталось несколько более мелких фортов. Эти гарнизоны, несомненно, сильно способствовали романизации страны. Один из них, размещенный в Бурне, владел в его окрестностях обширными пастбищами.[300]

Между тем культура постепенно проникала в самые глубинные области Далмации. Интенсивные рекрутские наборы, проводившиеся среди иллирийских племен, со временем привели к появлению более или менее романизированной аристократии из числа коренных жителей; она образовалась из ветеранов, возвращавшихся после окончания срока военной службы во вспомогательных частях в свои родные деревни. Эту местную аристократию Веспасиан выдвигал на ведущие роли в жизни их племени; из нее и из италийских эмигрантов он вырастил новую буржуазию превращенных в города деревень и крепостей Далмации. Он проводил здесь ту же политику, что в Испании, преследуя те же цели. Существовавшее ранее племенное устройство округов не могло обеспечить надежной безопасности. С другой стороны, Риму нужны были племена, чтобы набирать из них солдат для вспомогательных войск. Единственный выход из этого затруднения был следующим: необходимо было раздробить племенные объединения, передав руководство тем представителям племени, которые за время армейской службы успели романизироваться или, по крайней мере, научились там дисциплине. На них лежала также обязанность поставлять в легионы рекрутов. Общий ход развития привел к тому — и это еще одна аналогия тем процессам, которые мы наблюдали в Испании, — что многие новые города были перенесены с гор в долины; иметь дело с равнинными городами римлянам было гораздо безопаснее, чем с орлиными гнездами на вершинах крутых холмов и гор.[301]

К новым муниципиям по обыкновению были присоединены обширные территории плодородных земель, отрезанных от племенных территорий. Большая часть этой земли была распределена между новоявленными гражданами, а то, что осталось, сохранилось в руках прежних владельцев; последние составили сельское население, не внесенное в гражданские списки, в правовом отношении они считались peregrini. Что касается их экономического положения, то многие из этих incolae сделались арендаторами зажиточных землевладельцев, живших в городе.[302] Одновременно с сельским хозяйством развивалась как внутренняя торговля провинции, так и торговля с другими провинциями империи, а вместе с ними — и местные отрасли промышленности. На надгробном алтаре гражданина одной из городских общин богатой долины Дрины покойный изображен дважды: на одной стороне камня он представлен с колосьями в руке как землевладелец, на другой — как сапожник.[303] Некоторые представители городской аристократии нажили большие богатства и владели обширными угодьями пахотных земель и пастбищ; став богачами, они поступали на императорскую службу, получали звание всадников и в конце концов попадали в члены римского сената.[304]

Хороший пример таких городов, населенных коренными жителями, представляет собой Доклея, выросшая из крепости племени доклеатов. Она была раскопана русским археологом, и не так давно появилась превосходная публикация одного итальянского ученого из Триеста, в которой содержится отчет о результатах раскопок. При Веспасиане этот город стал муниципием. Его гражданами были туземные principes — племенные вожди, ветераны римской армии и переселенцы из Салоны и Нароны. Город скоро разбогател и вырос: богатые землевладельцы из числа его жителей построили большой форум с внушительной базиликой, несколько храмов и термы. То же самое происходило и во многих городах внутренних областей страны; для примера можно назвать Ассерию, расположенную на окраине территории Ядера.[305] Примечательно, что ни один из этих городов не получил статуса колонии. Последнюю колонию основал Клавдий (Colonia Claudia Aequum); но и при Адриане, который создал целый ряд муниципий, ни один из городов Далмации не удостоился более высокого статуса. Правительство проводило здесь ту же политику, что и в Испании; очевидно, и здесь и там она была продиктована одинаковыми соображениями. Муниципии создавались с той целью, чтобы парализовать силу племен Далмации. Однако основание муниципий еще не означало законченной романизации: это был лишь первый шаг в данном направлении, но отнюдь не завершение начатого дела. К тому же правительство вовсе не было заинтересовано в полной романизации города и деревни, так как в результате государство лишилось бы превосходных рекрутов для своих легионов и вспомогательных войск. В этом обстоятельстве заключается причина, по которой романизация Далмации так и осталась незавершенной. Даже в городах, не говоря уже о территориях, население не было полностью романизировано. Кроме того, некоторые племена вообще не были вовлечены в процесс урбанизации, а продолжали жить по старым обычаям в прежних условиях. Об этом свидетельствуют многие надписи на межевых камнях, обозначающих границы территорий отдельных далматских племен. Для условий этой страны очень характерно, что там никогда не проводились межевания полей по образцу римского centuriatio, как это было сделано, по крайней мере до известной степени, в Паннонии, Дакии и Африке. Очевидно, что, за немногочисленными исключениями, там сохранялся прежний метод обработки земли, при котором не требовалось римского распределения по центуриям: единственное, что там было нужно, это четкое территориальное размежевание между отдельными племенами и новообразованными муниципиями.[306]

В экономическом отношении одну из самых притягательных особенностей Далмации для римлян представляли богатые залежи железной руды, которые издавна разрабатывались коренным населением. Завладеть этими рудниками было для римлян так же важно и необходимо в целях вооружения дунайской армии, как галльскими для снабжения рейнской армии. Поэтому эти рудники очень скоро перешли в распоряжение императорской администрации, разработку железной руды вели специальные предприниматели под надзором императорских прокураторов; местные племена поставляли умелых работников, которые из поколения в поколение на протяжении многих веков хорошо изучили это дело. Об условиях труда нам ничего не известно; однако можно предположить, что они не многим отличались от условий, существовавших на испанских рудниках, где разработка отдельных выработок производилась силами мелких арендаторов.

Сходную картину социального и экономического развития можно наблюдать в пограничных провинциях с кельто-иллирийским и иллирийско-фракийским населением, т. е. в обеих Паннониях и в Верхней Мезии, которые были главными военными центрами империи на дунайской границе. Мы не ставим перед собой задачи подробного описания отдельных фаз завоевания и оккупации этих стран. Эта задача великолепно выполнена Моммзеном и его сотрудниками в третьем томе «Корпуса латинских надписей» (Corpus Inscriptionum Latinarum), а общий очерк этого процесса Моммзен дал в пятом томе своей «Истории Рима». Новый материал получен в результате раскопок, произведенных в придунайских странах австрийцами и их преемниками в местах, где находились наиболее важные лагеря: в Петовионе, Лауриаке, Карнунте и Аквинке.[308] Для нашей темы нам достаточно в немногих словах обозначить основные явления социальной и экономической жизни этих провинций.

В процессе урбанизации стран, расположенных в среднем течении Дуная, на Саве и Драве, решающее влияние оказали крупные военные центры, продвинувшиеся сначала от берегов Савы до Дравы, а затем и до Дуная. Сисция и Сирмий на Саве, Петовион и Мурса на Драве, Виндобона, Карнунт, Бригетио, Аквинк, Сингидун, Виминаций и Ратиария на Дунае, наконец Скупы в земле непокорных дарданов представляли собой большие постоянные военные лагеря и отчасти сохраняли этот характер до самого конца римского господства. Однако это не значит, что римские войска оказались там в глухих безлюдных местах. Там уже были свои хозяева: кельтские, иллирийские и иллирийско-фракийские племена; римляне не сгоняли их с насиженных мест. Напротив, большинство, если не все укрепленные лагеря, устраивались по соседству с кельтскими, иллирийскими и фракийскими деревнями. Мы знаем, что такая деревня существовала рядом с Карнунтом, Сисция была довольно крупным иллирийским городом, главным центром племени колопианов; Скупы были крепостью дарданов, Ратиария — мёзийцев (фракийцев). Для обеспечения войска у туземных племен были отобраны большие площади плодородных земель, лугов, лесов и т. д. и переданы во владение военным лагерям. В надписях часто упоминаются prata legionum. Во II–III вв. эти земли обычно сдавались в пользование солдатам на условиях аренды;[309] однако преобладающая часть территорий, принадлежавших легионам, не обрабатывалась самими военными, а оставалась в руках обитателей деревень (vici), вероятно с тем условием, что часть продукции, получаемой с полей, лугов, леса, рыбной ловли, они должны были отдавать натурой лагерю, а также платить за право пользования, оказывая военным помощь своим трудом. Каким образом использовали труд местных жителей, очень хорошо показано на надгробном памятнике с могилы одного солдата из карнунтского гарнизона. В его верхней части имеется изображение покойного, который с хлыстом (virga) в руке правит крестьянской повозкой; обязанность возчика исполняет иллирийский крестьянин, изображенный с кнутом и топором в руках. Очевидно, солдату было поручено нарубить дров для лагеря, и он заставил сделать эту работу крестьянина из соседней деревни (см. Табл. 58, 2).[310]

Таким образом, территории легионов и жившие на них племена находились под контролем военного начальства. Какую площадь занимали эти prata legionum, нам неизвестно. Вряд ли дело обстояло так, чтобы места обитания придунайских племен все целиком в буквальном смысле слова считались территориями различных легионов. Однако каковы бы ни были размеры этих prata, развитие постоянных военных лагерей в придуиайских провинциях шло по единому образцу. Рядом начинали возникать гражданские поселения, так называемые canabae. Между тем в туземные деревни, приписанные к лагерям легионов, начинался приток иноземных поселенцев, как правило бывших солдат данного гарнизона, которые, поселяясь там, создавали общину римских граждан, вводили римские обычаи и латинский язык. Так, например, нам известна одна такая зажиточная община вблизи Аквинка — vicus Vindonianus; среди ее обитателей имелись даже римские всадники.[311] Постепенно туземные vici и образовавшиеся при военных лагерях canabae сливались в единое поселение, приобретавшее городской характер. Строились форумы и базилики, купальни, театры и амфитеатры, улицы мостили камнями, жилые дома принимали архитектурные формы, свойственные городу, и наконец населенный пункт, возникший в результате слияния canabae и туземных vici, получал статус муниципия или колонии.[312]

Во главе тех частей придунайских провинций, которые не были присоединены к военным лагерям, а сохраняли старое племенное устройство, стоял, по крайней мере в I в. по Р. Х., как и в Далмации, представитель военной администрации — префект, назначаемый императором или наместником провинции. Так, префектом округа Колапианы был известный Антоний Назон.[313] Однако со временем и на эти округа распространился процесс урбанизации, и часть крупных деревень была преобразована в муниципии, а в других обосновались колонии римских ветеранов. Так образовались города Савария, Сольва и Скарбантия в Паннонии и Ульпиана, Марг и Нанес в Верхней Мёзии. Колонии римских ветеранов были также направлены в Петовион в Паннонии и в Скупы в Верхней Мёзии — населенные пункты, которые сначала были важными военными лагерями.[314] Предоставление римского городского права таким городам и деревням в первую очередь влекло за собой пересмотр прежних отношений собственности. Все лучшее доставалось колонистам и гражданам нового города, то, что похуже, — широким массам туземного племенного населения. Земля, предназначенная для колонистов, отмерялась по римским правилам.[315] В пределах территорий, относившихся к этим колониям и муниципиям, большие земельные угодья постепенно оказались сосредоточенными в руках немногих владельцев из числа местных жителей, ветеранов, а также пришлых людей, переселившихся из других стран. Так, например, в III в. на территории Ульпианы громадные поместья принадлежали одному члену сенаторского сословия, некоему К. Фурию Октавиану. Близ Сингидуна тамошний princeps loci возвел для себя и своего семейства усыпальницу, украшенную великолепными росписями и статуями самого владельца и его родственников. Потребность больших хозяйств в рабочей силе несомненно удовлетворялась отчасти за счет оживленной торговли рабами, которых поставляли из-за Дуная, отчасти — за счет туземного населения.[316]

Мы не знаем, сколько земель во II–III вв. еще сохранялось в собственности местных племен и сколько деревень тогда оставалось в Паннонии и Верхней Мёзии, еще не включенных в территорию того или иного города. Такая область, как земля дарданов, несомненно, еще долгое время, а может быть, и всегда, сохраняла свое старинное племенное устройство. Но территории городов и постоянных военных лагерей также сохраняли сельский характер, и в целом эта страна не подверглась полной и глубокой урбанизации и романизации. Достаточно взглянуть на надгробия в Паннонии и Мёзии, чтобы оценить, до какой степени местное население сохраняло свой исконный уклад и обычаи.[317]

Иначе обстояло дело в Дакии, присоединенной к Римской империи позже всех других придунайских провинций. После ужасных войн с даками, покоренных Траяном в течение двух завоевательных походов, и после систематического уничтожения лучших сил страны началась усиленная колонизация Дакии, охватившая все ее области, кроме двух, которые были оставлены местным племенам. На золотых приисках провинции трудились далматы, вывезенные сюда из Пирусты. Пахотные земли после обмера раздавали римским колонистам, прибывавшим сюда в основном с Востока, например из Галатии. Не забудем и о большой численности воинского состава армейских частей, которые были направлены сюда для охраны новой границы. В многочисленных цветущих городах начался приток населения: бывших солдат, греческих и восточных купцов и ремесленников, а также прочего разношерстного люда. Страна была богата, и перед новыми поселенцами открывались самые разнообразные возможности. Неудивительно, что скоро в городах образовалась состоятельная буржуазия. Так, например, нам известно семейство из Апула, члены которого, став купцами и землевладельцами, играли в этой провинции такую же роль, какую семейство Барбиев играло в Аквилее и провинциях Норик и Паннония.[318]

Население Дакии первоначально состояло в основном из фракийцев — представителей большой и сильной нации с древней и славной историей. Как и иллирийцы, фракийцы тоже были индоевропейцами, в культуре и религии у них было много общих черт с населением Македонии и Греции. История фракийцев — это история непрестанных войн против врагов, угрожавших им с востока, севера, запада и юга. Скифы, иллирийцы, кельты и македонцы — все предпринимали попытки завоевать фракийские земли и все потерпели поражение. Эта попытка удалась только римлянам, но и то лишь после долгих, ожесточенных боев в горах Балканского полуострова и Трансильвании и на равнинах Венгрии и Румынии.

О социальной и экономической жизни фракийцев нам известно очень мало. От них остался только один письменный памятник, который мы не можем расшифровать. Имеющийся археологический материал очень скуден. Наверняка можно сказать только то, что это был земледельческий народ, чья жизнь в основном протекала не в городах, а в сельской местности. Некоторые деревни фракийцев имели укрепления; одна из них, возможно, служила резиденцией царю и была столицей племени или группы племен. Но эти селения не были настоящими центрами городской жизни: ни в одном из них нельзя заметить сколько-нибудь заметного развития торговли или промышленности. Обитатели этих деревень как были, так и остались земледельцами, пахарями, охотниками, рыбаками, скотоводами. Их внутреннее общественное устройство подчинялось законам племенной организации. Товарообмен между племенами осуществлялся на основе периодических ярмарок, которые и по сей день сохраняют важнейшее значение в торговой жизни многих славянских народов.[319]

Фракийцы впервые столкнулись с римлянами в районе нижнего течения Дуная. Хотя Нижняя Мёзия (Moesia Inferior) стала прокураторской провинцией лишь при Клавдии после присоединения территории балканских фракийцев, а в настоящую провинцию империи она превратилась только после Дакийских войн Траяна, ее фактическая зависимость от Рима началась еще во времена Августа и Тиберия.[320] Первыми римское господство признали греческие города Западного Причерноморья — славный понтийский Пентаполь, в который входили Истрия, Томы, Каллатис, Дионисополь, Одесс, некогда богатые и могущественные центры греческой жизни.[321] Вернуть хотя бы часть своего былого благополучия они могли только при одном условии: если бы на Дунае и на Черном море утвердилась власть сильной державы. Когда римское правительство оградило нижнее течение Дуная цепью крепостей, основав там Эск, Новы, Ратиарию, к которым при Траяне добавились Дуростор и Трёзмис, населенная фракийцами область вдоль нижнего течения Дуная и вблизи побережья Черного моря в силу сложившихся обстоятельств стала тем тылом, на который могло опираться снабжение римских укреплений и старинных греческих городов. Без соответствующей экономической и социальной организации богатой области, лежащей между Дунаем и Черным морем, снабжение крепостей и городов зависело бы от ненадежных поставок из далеких стран. В этом крылась основная причина, почему римляне уделяли такое большое внимание организации провинции Нижняя Мёзия и проявляли такой повышенный интерес ко всему, что касалось греческих городов по обе стороны римской границы — Тираса на Днестре, Ольвии на Днепре и городов Крыма. До тех пор пока Дакия оставалась независимой страной, даже при самой интенсивной эксплуатации Добруджи невозможно было обеспечить достаточного снабжения римской армии и городов. Поэтому так нужен был импорт продовольствия с юга России, а это означало, что римское правительство должно было взять под свой контроль Черное море и обеспечить военную защиту греческим городам, расположенным на территории Южной России.[322]

Предпосылки, на которые могла опираться урбанизация страны, были, как и в Дакии и Фракии, заложены Траяном после завоевания Дакии. Траян предоставил селениям, расположенным возле лагерей Ратиарии и Эска, статус римских колоний, после того как военные лагеря были переведены оттуда в Сингидун и Трёзмис. Траян также основал новые города Тгоpaeum Traiani, Никополь на Истре и Маркианополь. Однако урбанизация страны не была доведена до конца. Нижняя Мёзия так и осталась страной деревень и обширных полей.

Первой задачей, которую нужно было решить для экономической организации провинции, был пересмотр права земельной собственности. Страна была разделена на территории, принадлежащие постоянным военным лагерям, греческим городам и туземному населению. Часть «туземцев» состояла, правда, из переселенцев, которых римляне перевели сюда из других мест: из горных областей современной Болгарии и задунайских областей. Что касается военных территорий, то с ними поступили так же, как это было сделано в Далмации, Паннонии и Верхней Мёзии, и их развитие пошло в том же направлении.[323] В старинных греческих городах римляне в первую очередь приняли меры к оживлению пришедшего в упадок хозяйства, а для этого старались привлечь туда новых поселенцев, чтобы таким образом влить в экономику свежие силы. Понятно, что с этой целью они увеличили городские территории, присоединив к ним множество туземных деревень. Как новым, так и старым гражданам они щедро предоставляли римское гражданство. Жители деревень, вошедших в городские территории, разумеется, не участвовали в делах управления. С римской точки зрения они как были, так и остались peregrini, с точки зрения городов они были «поселенцами» (incolae, πάροιχοι). Зато жители городов, приобретая землю на деревенской территории, сразу же становились членами деревенской общины. А так как они были там самыми богатыми, то одновременно становились такими же членами деревенского «сената», как туземные старейшины, и в качестве таковых они могли выбирать или назначать старост (magistri или magistratus). Деревни каждой территории поочередно назначали своего генерального представителя, который получал звание quinquennalis. Очевидно, его обязанности заключались в том, чтобы следить за своевременной уплатой государственных и городских податей, а также распределять между жителями деревни различные трудовые повинности.[324]

Сходная с этой организация распространилась и на территориях туземных племен. Римские граждане, по большей части ветераны и выходцы из других придунайских провинций, играли значительную роль в жизни деревенских общин. Новые поселенцы были, естественно, главными носителями романизирующих тенденций; однако им так и не удалось полностью слиться с местным населением и полностью романизировать свое окружение. Вместе с немногими относительно богатыми представителями местного населения они составили очень небольшой слой зажиточных землевладельцев, чрезвычайно малочисленный по сравнению с подавляющим большинством крестьянского населения и арендаторов, которые трудились на них, обрабатывая землю.[325]

К югу от Нижней Мёзии, в предгорьях и горах современной Болгарии, фракийцы, бывшие подданные князей одрисов, ставшие со времен Клавдия жителями римской провинции Фракии, еще целое столетие сохраняли древнюю племенную организацию и деревенский уклад.[326] По холмам и горам, горным долинам и равнинам были разбросаны сотни деревень. Их крестьянское население — землепашцы, пастухи, садоводы и охотники — тяжелым трудом зарабатывало свое пропитание, как делает это и поныне. Для римского войска оно поставляло выносливых, храбрых пехотинцев и отличных всадников. Для того чтобы обеспечить фракийские когорты многочисленной подрастающей сменой, римское правительство оставило в нетронутом виде существующую со времен царей традиционную организацию страны. Основной единицей была деревня, некоторое число деревень составляли «комархию» (χωμαρχία), вся совокупность деревень одного племени — иными словами, группа комархий — составляла административную и территориальную единицу всего племени в целом (φυλή). И наконец, одно или несколько племен составляли округ (στρατηγία), во главе которого стоял военачальник.[327]

Установившийся под властью Рима мир и благоприятные условия сбыта сельскохозяйственной продукции, которую можно было продать уполномоченным римских гарнизонов и купцам греческих портовых городов (Месембрии, Анхиала, Аполлонии на Черном море и Эна, Маронеи, Абдер на Эгейском море), способствовали росту благосостояния фракийского крестьянства. Их старинные торговые села, в которых в определенные дни проходили ежегодные ярмарки (εμπορία), постепенно превращались в настоящие города, а римским правительством в то же время создавались новые торговые села, как, например, έμπόριον Пиц, которые одновременно выполняли роль укрепленных фортов.[328] В наиболее богатых местностях стали селиться римские граждане. Некоторое время правительство вело себя пассивно и не предпринимало особых усилий для урбанизации Фракии; такой же политики невмешательства оно придерживалось относительно внутренней жизни старых греческих городов центральных областей страны (например, Филиппополя). При Клавдии была основана одна римская колония (Apri), еще одна (Deultum) — в период правления Флавиев. Первая серьезная попытка, направленная на поддержку городского развития, была предпринята Траяном в связи с военными операциями на Дунае и на Востоке, когда была образована новая провинция Дакия и производилась реорганизация провинции Мёзии. Для того чтобы обрести действенный контроль над процессами, протекающими в провинции, Траяну нужно было иметь там более крупные, хорошо организованные центры. Поэтому были основаны новые города, почти сплошь с греческими названиями, греческим населением и в основном с греческими же традициями; к ним относились Августа Траяна (Берое), Плотинополь и Траянополь. Некоторые деревни, как, например. Сердика (София), Павталия, Никополь на Несте, Топир и Анхиал, получили статус муниципий. Организация этих городов носила необычный характер. Ни один из них не был основан как римская колония. Некоторые имели право на чеканку монет, но рядом с названием города на этих монетах стояло имя императорского наместника этой провинции. Очевидно, что создание городов, так же как в Дакии и Мёзии, послужило толчком к притоку новых поселенцев, которые прибывали главным образом с Востока. Адриан продолжил политику своих предшественников. Известный красивый город Адрианополь до сих пор существует под тем же старым названием.

Оказала ли эта политика действительно какое-то влияние на распространение городской жизни? Привела ли она к эллинизации страны? Мы говорим здесь об эллинизации, так как греческое влияние на Балканах было таким сильным, что исключало возможность романизации. Я полагаю, что нет. Следствием римской политики было лишь то, что из общей массы населения выделилась городская буржуазия, состоявшая из эмигрантов и богатых местных жителей, на деревню легло еще более тяжелое бремя поборов, исчезли некоторые strategiai, на месте которых возникли городские территории. Несмотря на появление городов, Фракия по-прежнему оставалась страной деревень, деревенских общин и мелкого крестьянского землевладения. Крестьянству же города принесли только зло, а не благо; об этом вполне однозначно свидетельствует известная надпись из Скаптопаре, о которой у нас еще пойдет речь в одиннадцатой главе.[329] Вдобавок ко всему крестьяне — да и не только крестьяне — ревниво хранили все традиционные особенности своего уклада и религии. Многие богатые фракийские землевладельцы даже во времена римского владычества все еще заботились о том, чтобы быть похороненными согласно древнему скифо-фракийскому (а также кельтскому) обычаю — под курганом в погребальной колеснице, что засвидетельствовано целым рядом археологических находок, относящихся ко II–III вв. по Р. Х. Жители гор в Болгарии до сих пор еще носят фракийскую национальную одежду в том же виде, в каком ее сплошь и рядом можно наблюдать на римских сакральных стелах, а на иконах христианских церквей почитаемый крестьянами святой воин Георгий имеет облик великого безымянного бога, знакомого нам по бесчисленным священным монументам римской эпохи, на которых он представлен в виде всадника на фракийском коне, как охотник и воин.[330]

Соседняя провинция Македония (Пэония и страны на побережье Адриатического моря, включая Диррахий и Аполлонию),[331] кроме ее восточного побережья, никогда не была объектом усиленной урбанизации. Силу Македонского царства составляло его крестьянство, македонская деревня. Страна очень пострадала от Македонских войн. В период римской республики она испытала ряд опустошительных набегов варварских племен. Затем в период римских гражданских войн на территории Македонии и Фессалии развернулись главные сражения противоборствующих римских полководцев. Неудивительно, что после всех этих напастей ее плодородные земли были не так густо заселены, как во времена македонских царей. Убыль населения и стратегическое значение Македонии — напомним о том, что через нее проходила важная дорога (via Egnatia), протянувшаяся из Италии через Балканский полуостров в страны Востока, — побудили Августа предпринять попытку романизации хотя бы некоторой части этой провинции; с этой целью он направил во многие важные центры (Диррахий, Филиппы, Дий, Пеллу, Кассандрию, Библис) несколько ветеранских и гражданских колоний, а другим населенным пунктам предоставил статус римского муниципия (например, столице страны Берое, ее главному портовому городу Фессалонике и городу Стобы в стране пэониев). Численность римлян была достаточно большой, чтобы они не растворились в общей массе более или менее эллинизированного населения македонских городов и чтобы императоры могли набирать пополнение преторианской гвардии из рядов римлян этой провинции. Новые поселенцы, как это обычно бывало, сделались в большинстве случаев землевладельцами и стали играть значительную роль не только в городах, но и в деревне. Многие сенаторские семьи владели обширными поместьями в Македонии. И тем не менее создается такое впечатление, что становым хребтом экономики этой страны по-прежнему оставались туземные племена и многочисленные деревни, особенно горные, а также жившие в них крестьяне и пастухи.[332]

Что касается социальных и экономических условий Греции времен Римской империи (провинция Ахайя), то на них незачем долго задерживаться. В основном они хорошо известны. Вырисовывается картина обнищания и вымирания населения. Знаменитое описание Эвбеи у Диона Хрисостома содержит чистый вымысел. Его общие замечания в речи, произнесенной в Тарсе, являются риторическими гиперболами. Зато основные черты, которые он отмечает, — запустение обезлюдевших земель — определенно соответствуют действительности.[333] Убедительным подтверждением описания Диона может служить экономическое положение многих знаменитых святынь Греции во времена Римской империи. Дельфийские надписи показывают, что основным источником финансовых поступлений святилища в это время стали его священные земли и священные стада.[334] Недавно открытая надпись из Ликосуры в Аркадии свидетельствует о крайнем обнищании и города, и святилища, так как они оба были не в состоянии выплатить Риму налоги без помощи богатых граждан.[335] Причины такого положения совершенно очевидны. Промышленность и торговля Греции окончательно рухнули. В аграрном отношении Греция была, по-видимому, самой бедной страной Средиземноморья. Поэтому не приходится удивляться тому, что среди греков, которые в большинстве своем были умелыми и образованными людьми, началась массовая эмиграция в другие страны, где перед ними открывались более обнадеживающие перспективы. Однако говорить о том, что Греция полностью обезлюдела, было бы все-таки большим преувеличением. В городах еще оставались представители богатой землевладельческой буржуазии, как, например, Плутарх в Херонее, а в более благополучных областях страны еще живо было производство зерна, масла, винограда и вина. Некоторые из этих продуктов — аттическое масло и вино с отдельных островов — даже экспортировались в другие провинции. Как и в период эллинизма, земельные владения были сконцентрировать в руках немногих семейств, которые жили в различных городах. Спрос на рабочую силу для поместий городской буржуазии, очевидно, удовлетворялся традиционным способом — за счет рабского труда и арендаторов. Так что известное описание, данное Плутархом, следует, по-видимому, понимать cum grano salis.[336] Плутарх держал в уме славные времена Фемистокла и Перикла. Но та Греция уже навсегда канула в вечность.[337]

Таблицы и пояснения

Таблица 1

Бюст статуи Г. Юлия Цезаря (Рим, палаццо Консерваторов)

Таблица 2

Рим времен республики

1. Латинские воины

1. Ручка от крышки пренестинской цисты, бронза. Найдена в Палестрине, terreno Franciosi. Впервые выставлена в Музее терм, в настоящее время находится в музее виллы Джулия, Рим. По-видимому, ранее не публиковалась. Упомянута в: Helbig W., Amelung W. Fiihrer. II. S. 220. № 1519. Подобные ручки довольно часто встречаются у пренестинских цист, см.: Schone R. Ann.d.InsL 1866. S. 151 ff.; 1868. S. 413 ff. № 21, 42, cp. № 58; Mon. d. Inst. Suppl. 13, 14; Май A. RE. III. Sp. 2593; Helbig W., Amelung W. Fiihrer. II. S. 318. № 1768; Matthies G. Die praenestinischen Spiegel. 1912. S. 71.

Ручка цисты (ларца цилиндрической формы для хранения туалетных принадлежностей, необходимых в купальне и в палестре; цисты, как правило, украшены гравированными рисунками и встречаются в захоронениях Пренесте, относящихся к IV–III вв. до Р. Х.) изображает двух опирающихся на тяжелые копья бородатых воинов в шлемах и в полном боевом до-спехе (включая поножи), несущих тело мертвого товарища; у последнего нет бороды, на нем такой же доспех, отсутствуют только шлем и меч. Фигуры воинов производят впечатление архаического типа изображения, хотя несомненно относятся к тому же периоду, что и гравированный рисунок на крышке, который относится ко времени не ранее IV в. до Р. Х. Мотив двух воинов, несущих тело убитого товарища, хорошо известен в архаическом искусстве Греции. Самый известный образец такого рода представляет собой спартанский чернофигурный килик из Берлинского музея: шествие спартанцев, несущих своего погибшего товарища; см.: Регnice E. Jahrb. d.d.arch.Inst. 1901. 16. S. 189 ff. Taf. Ill; BuschorE. Griech.Vasenmalerei. 1914. S. 117. Taf. 85. Пренестинские цисты несомненно представляют собой воспроизведение подобных оригиналов с внесением некоторых модификаций. Однако я считаю, что тяжеловесный стиль, в котором выполнены фигуры, Их заметная архаичность и некоторые особенности вооружения (например, шлемы) служат убедительным подтверждением их италийского происхождения; очевидно, они были изготовлены в Пренесте латинскими или латинизированными мастерами. Таким же несомненным представляется мне то, что владельцы цист видели в этих фигурках изображение солдат своих вооруженных сил, и мы не ошибемся, предположив, что вид римских солдат IV в. ничем существенно не отличался от фигурок, украшавших пренестинские цисты. В этой выразительной группе перед нами отчетливо встает живой образ римско-латинской жизни IV в. до Р. Х., когда римское государство опиралось на боевой дух и самоотверженность своих граждан. Ср. похожие фигурки на костяных пластинках, которые первоначально служили украшением деревянной шкатулки, также найденной в Палестрине (см.: Fernique Е. Etude sur Preneste. P.208 sqq. Fig. III–IV; Helbig W., Amelung W. Fiihrer. II. № 1768. S. 323 ff.), и ряд резных камней, выполненных в Италии и относящихся к несколько более позднему времени (Furtwangler A. Die antiken Gemmen. Taf. XXII, 46; XXIII, 24–29; cp. Bd III. S. 232 ff., 235 ff., 268). Об обшем характере латинского искусства IV в. см.: Matthies G. Op. cit. S. 123 ff.

2. Этрусский крестьянин за пахотой

2. Группа этрусских вотивных фигурок, бронза. Найдена близ Ареццо в Этрурии. Раньше находилась в музее Чирчериано, теперь выставлена в музее виллы Джулия. См.: Helbig VP, Amelung VP. Fiihrer. II. S.297. № 1723, с библиографией (IV в. до P. X.).

Группа (за исключением фигуры Минервы, представляющей собой современное добавление, не имеющее отношения к оригиналу) изображает этрусского крестьянина, пашущего свое поле или поле своего господина. Он одет в шляпу, хитон и шкуру; возможно, обут в башмаки. Плуг состоит из деревянной дуги с подошвой (buris), сделанных из одного куска, металлического лемеха (vomer) и деревянной рукоятки (stiva). Похожий на этот плуг (IV–III вв. до Р. Х.) найден также в окрестностях Теламона (Not. d. scavi. 1877. Р. 245; Milani A. Studi е mater, di archeol. e numism. I. P. 127). Несмотря на этрусское происхождение и архаичный характер, эта группа может служить вполне достоверной иллюстрацией крестьянского быта Нация в период республики. Большинство этрусских крестьян были по своему происхождению не этрусками, а италиками. Во многих глухих уголках Италии таким же плугом пользуются и в наши дни.

Таблица 3

Картинки быта Италии позднереспубликанкого периода

1. Свинопас

1. Надгробная стела из Болоньи. Национальный музей, Болонья. См.: Dall’Olio G. Inscrizioni sepolcrali romane scoperte nell’alveo del Reno presso Bologna. 1922. P. 121 sqq. № 59. Fig. 27; Not. d. scavi. 1898. P. 479 sqq. № 15. Fig. 3.

Надпись на стеле представляет собой стихотворное обращение к читателю с просьбой не портить памятник; имя умершего в ней не указано. Внизу изображен свинопас (suarius), одетый в подпоясанную тунику; он стоит, опираясь на посох. Перед ним — стадо из семи свиней. Отметим, что свиноводство Северной Италии славилось с доисторических времен до периода Римской империи; Полибий (II, 15) сообщает, что свининой, производимой в низине реки По, кормили не только население Италии, но и римское войско, а Страбон (V, 12) добавляет, что свинина из этой местности в большом количестве поставлялась в Рим. Ср. надгробную стелу поставщика хлеба (mercator frumentarius): Dall’Olio G. Op. cit. P. 118. № 58. Fig. 26 (начало I в. по P. X.).

2. Упряжка быков с плугом

3. Упряжка коров с повозкой

4. Свиньи, козы и овцы

2–4. Группа бронзовых фигурок. Предположительно найдена в Чивита Кастеллана. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

См.: Richter G. М. Bull, of the Metr. Mus. 1910. April. P. 95 sqq. Fig. 1;

Catalogue of Bronzes of the Metr. Mus. № 712–725; McClees H. The Daily life of the Greeks and Romans. 1924. P. 109 sqq.;

Rostovtzeff M. Ein spatetruskischer Meierhof // Antike Plastik (Festschrift W. Amelung). S. 213 ff. Taf. 17. Без точной датировки (см. ниже).

Группа состоит из двух быков, двух коров, кабана и свиньи, барана и овцы, козла и козы. Там же представлены два парных ярма, плуг и повозка. Представленная на снимке расстановка фигурок 2–4 принадлежит Метрополитен-музею. Несомненно, что плуг и парное ярмо относятся к быкам, а другое ярмо и повозка — к коровам, или наоборот. Все дает законченную картину крестьянского хозяйства, включая скотину и орудия производства. Плуг похож на тот, который представлен на Табл. 2, 2. Плуг был деревянный; на изображении тщательно переданы пазы деревянного оригинала. Дышло и плуг надежно скреплены деревянными шкворнями, лемех прикручен к сохе ремнями или веревкой. Повозка представляет собой «простую платформу с передним и задним бортиком из досок, установленную на двух массивных колесах». Все изображение совершенно реалистично, и его стиль не позволяет датировать эти фигурки более ранним временем, чем эпоха эллинизма; однако это не греческая, а италийская работа. Поразительно совпадение, что подобные группы домашних животных изображены на архаических кораблях, которые часто встречаются в ранних этрусских, италийских и сардинских захоронениях. Лучший пример такого рода — корабль из Tomba del Duce в Ветулонии. На шканцах найденного в могильнике корабля привязаны собака, пара впряженных в ярмо быков (с остатками железного плуга), свиньи, козы и овцы; почти у каждого животного есть перед мордой кормушка. На дне лодки лежат хлебные колосья и мякина. Если мы правы, относя фигурки из Чивита Кастелланы к эпохе эллинизма, то приходится сделать вывод о необычайной устойчивости этой традиции, которая за сотни лет не претерпела почти никаких изменений.

См.: Falchi. Not. d. scavi. 1887. P. 503. Fig. XVII;

Idem. Vetulonia. P. 109 sqq.;

Montelius. La civilisation prim, en Italie. Fig. 184–188; Randall Mac Iver D. Villanovans and Early Etruscans. 1924. P. 118. Fig. XXII, 1.

5. Крестьянский быт

5. Фрагмент надгробия. Сульмона. Музей Сульмоны.

См.: Besnier М. Memories de la Societe des antiq. de France. Vlleme serie. 1900. 1. P.242 sqq.;

Rostovtzeff M. И. Antike Plastik (Festschrift W. Amelung). S.215. Taf. 1. Конец I в. до н. э. или начало I в. н. э.

На фрагменте представлены сценки из крестьянской жизни. Слева — крестьянин, опирающийся на посох или плуг, пасущий своих овец (или свиней?). Справа — другой крестьянин держит под уздцы упряжку лошадей или мулов, запряженных в груженую повозку. Справа от этого крестьянина стоит женщина, вероятно его жена. Не изображен ли на этом рельефе ежегодный переезд с гор в долину или, наоборот, из долины в горы? Испорченная надпись гласит: «Я призываю людей: не сомневайтесь в себе», т. е. трудись, не жалея сил, и ты станешь богат и счастлив.

Таблица 4

Надгробие булочника Эврисака

Надгробие М. Вергилия Эврисака Рим, via Casilina, в районе Порта Маджоре.

См.: Canina, JahnO. Ann. d. Inst, di Corr. Arch. 1838. P.219 sqq. (монумент), 240 sqq. (рельефы);

cp.: Mon. d. Inst. II. Fig. 58; Bliimmer H. Technologie und Terminologie. 1912. I. 2. S.40 ff. Abb. 13–15 (по фотографиям). Период поздней республики или начала правления Августа.

Рельефы надгробия Эврисака