Общество и хозяйство в Римской империи. Том I

Тут встает вопрос о том, кто же были потребители всех этих товаров, для кого перевозились из страны в страну огромные количества зерна, мяса, масла и вина? Приходится признать, что тщательное изучение источников заставляет сделать вывод, что основным потребителем была императорская аnnоnа и что большинство купцов, являвшихся одновременно владельцами и судов, и товарных складов, работали на императора, т. е. на население Рима и армию. Такое впечатление создается при изучении надписей, в которых идет речь о купеческих и судовладельческих коллегиях (collegia): о мореходах (navicularii) и речниках (nautae), плававших по рекам и внутренним водоемам. Большинство этих коллегий были официально признаны и пользовались даже поддержкой государства, поскольку были ему полезны, да и просто необходимы. Без сомнения, эти люди, принадлежавшие к одному профессиональному классу, чувствовали естественную потребность к объединению, чтобы сообща отстаивать свои профессиональные интересы. Но также несомненно и то, что императорское правительство никогда не признало бы эти объединения и уж тем более не стало бы оказывать им поддержку, если бы они не были полезны для государства. Показательно, что первыми коллегиями, которые получили со стороны государства не только официальное признание, но и стали пользоваться его покровительством, приобретя определенные привилегии, были именно коллегии купеческие и судовладельческие. Уже в эпоху эллинизма такие объединения, по крайней мере те, что существовали в Египте, состояли на государственной службе, и римляне позаимствовали в Александрии эту традицию. Оттуда она была перенесена на объединения, уже существовавшие в Остии, Путеолах, Аквилее, и на другие, которые образовывались в Галлии, Испании и Африке. Работать с организацией, члены которой были известны, было легче, чем иметь дело с неорганизованным множеством незнакомых лиц; без помощи этих коллегий правительству империи не удалось бы решить все сложности, связанные с такими крупными перевозками товаров. Тот факт, что во времена Клавдия организация купцов и судовладельцев достигла уже высокого уровня, подтверждается тем, что Клавдий даровал отдельным членам корпорации судовладельцев и зерноторговцев определенные привилегии. Кроме того, расположенная в Остии большая колоннада за театром, под сводами которой размещались конторы различных провинциальных и локальных корпораций, была, очевидно, соответствующим образом перестроена при Клавдии; в своем теперешнем виде она датируется временем Септимия Севера.[194] Время от времени императорам приходилось, конечно, прибегать к такой мере, как конфискация зерна для нужд аnnоnа urbis и армии, и, вероятно, им случалось оказывать жесткое давление на корпорации судовладельцев и купцов. Тем не менее, по свидетельству Плиния, просвещенная монархия придерживалась принципа покупки, а не конфискации зерна, а услугами купцов и судовладельцев она пользовалась с помощью либеральных методов.[196]

Однако нужно предостеречь в этом случае от слишком одностороннего взгляда. Императорская аnnоnа бесспорно была главным движителем межпровинциальной торговли: она в огромном количестве закупала и осуществляла перевозки зерна, масла, вина, мяса, рыбы, древесины, кож, металлов и тканей для нужд армейских частей, расположенных на Рейне, Дунае и Евфрате, а многими из этих товаров она снабжала еще и столицу. Но не одна лишь аnnоnа пользовалась услугами купцов и богатых судовладельцев. Многие крупные города Востока не могли бы удовлетворять свои потребности в продовольствии без импорта, ведь не все промышленные товары можно было изготавливать в каждом городе. В греческих городах так часто упоминаются σιτώναι, что становится ясно: богатые зерноторговцы работали не только на аннону, но обслуживали и других, не менее важных заказчиков.

Торговля между провинциями существовала, конечно, уже и в I в., но во II в. она приняла гораздо больший размах. Почти полным новшеством была внутренняя торговля, которая начала теперь развиваться почти во всех провинциях империи. О безусловной ее новизне говорить нельзя, так как в Египте, Греции, Малой Азии и Сирии издавна существовала хорошая система сухопутных и водных путей, и в этих странах, ставших теперь римскими провинциями, уже многие столетия происходил оживленный внутренний обмен товарами. Внутренняя торговля существовала также и в Галлии; в ней, наряду с замечательной речной системой, имелась соответствующая сеть ухоженных естественных сухопутных дорог. Однако для большинства стран Запада, включая Африку, а также для многих стран Востока условия для развития внутренней торговли появились лишь под властью Римской империи. Благодаря почти полной безопасности путешествий как по воде, так и по суше, отсутствию высоких таможенных пошлин, а главное благодаря великолепной системе римских дорог, в провинциях наступил небывалый расцвет торговли. О том, что это событие сопровождалось подъемом городской торговли, свидетельствуют надписи, в которых часто упоминаются лавочники и мелкие торговцы, а также остатки этих лавок, обнаруживающиеся почти во всех провинциях при раскопках древних городов.[197]

Рост внутренних и межпровинциальных торговых связей является признаком усиливающейся тенденции к децентрализации торговли. Италия утратила свою господствующую роль в коммерческой жизни, которую она в свое время перехватила у греческого Востока и успешно удерживала на протяжении почти двух столетий, одновременно развивая земледелие и промышленность. Италийские купцы еще сохраняли свои позиции на рынке придунайских стран, продолжали экспортировать италийскую продукцию и пока еще составляли большой и богатый класс среди населения Рима, но они не могли помешать развитию торговли в провинциях; независимо от них в провинциях заметно увеличивалось купеческое сословие, оставляя позади Италию. Яркой иллюстрацией наступившего упадка италийской, и в частности южноиталийской, торговли может служить постепенный упадок Путеол — крупнейшего порта, через который во времена республики шла вся основная торговля Италии со странами Востока, благодаря чему этот город стал преемником Делоса и соперником Александрии. Упадок Путеол часто объясняют начатым при Клавдии и законченным при Нероне строительством искусственной гавани в Остии, которая затем была еще больше расширена при Траяне. Но одного этого еще недостаточно, чтобы объяснить упадок такого города, как Путеолы. Остия, как показал Кальца, уже и в ранний период империи играла отнюдь не второстепенную роль. Это был один из крупнейших портов Италии по ввозу продовольственных товаров (аnnоnа), импортируемых государством преимущественно из западных провинций. Корабли, приходившие из Испании, Галлии, Сардинии и Африки, находили в гавани Остии хорошие места для якорной стоянки; об этом красноречиво свидетельствуют относящиеся к раннему периоду империи громадные амбары. Значение этого города подтверждается его неуклонным ростом на протяжении I в. до Р. Х и I в. по Р. Х. И тем не менее в I в. по Р. Х. он не шел ни в какое сравнение с Путеолами и не привлекал частных купцов ни с Запада, ни с Востока, не говоря уже об александрийском хлеботорговом флоте. Причина заключалась не в том, что Путеолы обладали более удобной гаванью, а в том, что купцы и судовладельцы видели в Путеолах более выгодные условия для торговли, так как рынок Кампании был лучше римского и там скорее представлялась возможность загрузиться товаром для обратного рейса, в то время как из Остии приходилось возвращаться порожняком, так как Рим никогда не был значительным индустриальным центром.

Тот факт, что Путеолы утратили былое значение и за счет них возвысилась Остия, свидетельствует об изменившихся обстоятельствах. Лучшее доказательство упадка этого порта Кампании представляет надпись расположенного там тирского statio. Этот некогда процветавший statio теперь признает превосходство своего остийско-римского филиала и смиренно просит у него денег. Не приходится сомневаться, что главным центром торговли вместо Путеол стала Остия. Единственным объяснением произошедшей перемены может быть то, что Путеолы утратили свое преимущество перед Остией, которое заключалось в том, что корабли могли вернуться оттуда с обратным грузом. Очевидно, спрос на продукцию Кампании — вино, масло и мануфактурные изделия — настолько снизился, что она уже не привлекала к себе такого множества купцов, как прежде, а это, в свой черед, могло быть вызвано только тем, что типичные для Кампании продукты стали в большом количестве производиться поблизости от потребителя, и хороший товар там можно было купить дешевле; ни о какой конкуренции Рима и Остии, где заведомо не было такого производства, не может быть речи. Остия оставалась тем, чем она была изначально: самым большим портом, специализирующимся на импорте продовольствия и других товаров каждодневного спроса, которые требовались столице.[198]

В то время как Остия разрасталась за счет Путеол, происходило дальнейшее развитие провинциальной торговли, которое шло за счет италийской, в частности остийской, торговли. Для императорского ведомства продовольственного снабжения было гораздо удобнее поручить все поставки необходимых для армии и флота продуктов — зерна, вина, масла, леса, кож, канатов, металлов, одежды, обуви, оружия и т. д. — галльским купцам и транспортировщикам, хорошо знающим условия местного рынка и имеющим в своем распоряжении многочисленные речные и морские суда, а также другие транспортные средства, чем обращаться за этим к италийским купцам. Большую часть товаров, необходимых для армии (лес, смолу, металлы, кожи), без труда можно было приобрести в Галлии, Британии, Испании и альпийских провинциях, а в такой стране, как Галлия, нетрудно было наладить новые отрасли промышленного и сельскохозяйственного производства — виноградарство, пчеловодство, производство тканей для одежды, изготовление обуви, мыла и т. д. Неоднократно упоминавшаяся система речных, путей и наличие удобных гаваней на южном, западном и северном побережье Галлии облегчали галльским купцам эту задачу: во всяком случае, им было гораздо проще, чем италийским купцам, сначала собрать все эти товары, которые поступали не только из Галлии, но также из соседних провинций, отчасти в Лионе и Трире, отчасти в городах, расположенных по нижнему течению Рейна (куда стекались, кроме того, и британские товары), а затем развезти их по рейнским гарнизонам. Наконец, следует отметить, что благодаря Боденскому озеру (Brigantinus) и тесной связи между Швейцарией и придунайскими землями, а также благодаря преимущественно кельтскому составу населения Норика галльским купцам нетрудно было устанавливать связи с придунайскими землями, и это позволяло им в тех случаях, когда речь шла о товарах, перевозка которых не доставляла особенных затруднений, легко конкурировать с италийскими купцами, с аквилейским портом и городами Далмации.

Таким образом, галльская торговля, а вслед за ней сельское хозяйство и промышленность Галлии достигли во II в. небывалого расцвета. Для того чтобы получить наглядное представление о блестящем развитии торговли и промышленности Галлии, достаточно почитать надписи из двенадцатого и тринадцатого тома Корпуса и внимательно ознакомиться с великолепным собранием найденных в этой стране и опубликованных Эсперандье скульптур и рельефов. Так, например, лионские надписи, частично выбитые на камне, частично украшавшие собой предметы домашней утвари («instrumentum domesticum»), а среди них главным образом те, в которых упоминаются различные торговые объединения, показывают, какую важную роль играл этот город в экономике Галлии и всей Римской империи. Лион был не только центром торговли зерном, вином, маслом и древесиной, он был также одним из крупнейших центров по производству и распространению товаров повседневного спроса, обслуживавшим Галлию, Германию и Британию.[199]

Не менее важное место, чем Лион, занимал Трир, красивый город на реке Мозель. Трир был исключительно торговым центром без сколько-нибудь значительной промышленности. Трирские купцы, так же как и купцы Лиона и Арля (Arelate), в основном выполняли правительственные подряды; они делали в Галлии закупки, погружали товар на мозельские суда и доставляли его в рейнские города и пограничные крепости Римской империи. Они специализировались на торговле сукном и вином. Особенную роль этого города в экономике Галлии и Германии хорошо иллюстрируют интереснейшие надгробные памятники-колонны, характерные для мозельской области. На рельефах, украшающих эти памятники, иногда изображены мифологические сцены, но в большинстве случаев на них представлены сценки из деловой и частной жизни заказчиков, из которых становится совершенно очевидно, что они в основном занимались крупной торговлей, а не промышленной деятельностью. Так, на известной Игельской колонне, воздвигнутой возле семейной гробницы Секундиниев в начале III в. по Р. Х., подробно представлено все, что относится к оптовой торговле сукном, а также применяемые при этом виды транспорта. На отдельных рельефах, которыми украшена колонна, представлены большая контора торгового дома Секундиниев с образцовыми складскими помещениями, торговое помещение, а также показано, как пакуют товары и как их перевозят: по суше их везут на больших телегах, по воде — на баржах, которые тянут бечевой. Если Секундинии представляют торговлю сукном, то владельцы роскошных надгробий, фрагменты которых были обнаружены в Неймагене, занимались также винной торговлей. На этих монументах повторяется та же серия изображений, которая нам знакома по Игельской колонне, но товар здесь представлен большими деревянными бочками. Из изображений, встречающихся на могильных памятниках, явствует, что трирские купцы, подобно другим капиталистам I в. — вспомним, например, Тримальхиона, — часть своих денег вкладывали в земельную собственность, а часть — в банковское и кредитное дело. Об этом у нас еще пойдет речь в следующей главе.[200]

Значительное место среди торговых городов Галлии принадлежит также Арелату и Нарбону. В отличие от Лиона и Трира они занимались не снабжением рейнской армии, а главным образом экспортом галльских товаров в Рим и другие города Италии и даже в восточные провинции. Многие граждане этих городов нажили большие состояния, создав предприятия, соединявшие в своей деятельности оптовую торговлю и транспортировку товаров.[201]

Начавшись однажды, коммерческая жизнь Галлии, естественно, должна была со временем достигнуть высокой степени интенсивности. Разбогатев благодаря развитию торговли, сельского хозяйства и промышленности, страна стала значительным потребителем отечественных и иноземных товаров, которые беспрепятственно распространялись, достигая самых отдаленных уголков Галлии и даже Британии. Но предприимчивые галльские купцы могли расширять сферу своей деятельности, не ограничиваясь пределами своей провинции. Возобновились и получили дальнейшее развитие старинные торговые связи с Германией. Изделия галльской промышленности благодаря своей дешевизне и добротному качеству успешно продавались по всей империи, несмотря на то что не отличались изяществом; этими изделиями, а также вином и зерном Галлия оплачивала свой импорт из Италии и стран Востока.

Торговля Испании, Африки и Британии не могла сравниться с галльской торговлей. Рынок для продукции этих стран был не очень велик, и возможности ее сбыта, кроме экспорта в Рим и Италию, ограничивались главным образом торговлей местными товарами на внутреннем рынке. Единственными конкурентами Галлии в западной части империи были портовые города Адриатики, и в первую очередь Аквилея. Плодородные земли Северной Италии и благоприятное географическое положение Аквилеи, связанной естественными путями сообщения с главными реками дунайского бассейна, давали ей, как и всей этой области, такие большие преимущества, что Галлия не смогла полностью завладеть дунайским рынком сбыта. Этим и объясняется расцвет Северной Италии, одновременно с которым Средняя и Южная Италия все больше приходили в упадок. Аквилея была таким же коммерческим опорным пунктом дунайской армии, каким Лион и Трир были для рейнской. Города, расположенные в устье Дуная, вряд ли могли составить конкуренцию Аквилее, поскольку у них не было ни развитой промышленности, ни работающего на методической основе сельского хозяйства.

Такой же процесс эмансипации от Италии, вернее сказать, возрождение условий, существовавших еще до римского господства, происходил и на Востоке. Здесь, как и на Западе, восстановлению экономической жизни провинций и торговых связей в значительной мере способствовало государство. Войска, располагавшиеся в среднем и верхнем течении Евфрата, были выгодными заказчиками для жителей Сирии и Малой Азии. Другим важным рынком сбыта для торговли Востока был Рим; товары местного производства, а также товары, импортируемые из Центральной Азии, Китая и Индии, в большом количестве отправлялись в Рим. То же относится и к Египту. Египетские гарнизоны были, правда, слишком малочисленными, чтобы их потребительский спрос мог составить достаточно весомую статью в торговом балансе такой богатой страны, но зато Рим был значительным потребителем поставляемых из Египта товаров: зерна, льна, папируса и продукции александрийских мануфактур, сырье для которых поступало из Центральной Африки, Индии и Китая. Растущее благосостояние городов Римской империи вызывало увеличение спроса на товары высокого качества, имея в виду не только предметы роскоши, но и товары, обеспечивающие комфорт повседневного быта: цветные шерстяные и льняные ткани, изделия из кожи хорошего качества, произведения прикладного искусства в виде домашней утвари, посуду из тонкого серебра, духи и помады, предметы туалета, пряности и т. п. Для городских жителей империи все это постепенно превратилось в предметы первой необходимости, поэтому нет ничего странного в том, что все эти вещи во все большем количестве импортировали из немногих мест их производства в различные города Востока и Запада. Так, например, в полугреческих городах южнорусских областей археологи находят поразительно большое число предметов, произведенных в Александрии, притом что эти города не представляют собой какого-то исключения. Торговля Востока с городами империи была главным источником дохода восточных провинций и Египта.[202]

Восточная торговля, которая раньше была сосредоточена в руках римских и италийских купцов, теперь поменяла хозяина. На протяжении I в. по Р. Х. италийские купцы постепенно исчезали с восточного рынка. Причины этого явления уже обсуждались выше. Разочарованные неблагоприятными условиями, которые складывались на Востоке во второй половине I в. до Р. Х., и привлеченные новыми рынками, открывшимися на Западе, италийские купцы перенесли свою деятельность с Востока на Запад. Когда же наконец наступили спокойные времена, явившиеся к шапочному разбору италийцы не сумели выдержать конкуренцию с оборотливыми восточными купцами, которые никогда не давали западным пришельцам утвердиться на пороге восточной торговли — в Александрии и портовых городах Финикии и Сирии. Оттуда сирийские и египетские купцы отправляли в III–II вв. до Р. Х. своих торговых представителей на Делос, а оттуда — дальше в Путеолы, и никогда, даже в трудные времена гражданских войн, они не забрасывали основанные там подворья (stationes), сопоставимые с позднейшими «фондачи» (fondachi). После наступления мира эти stationes, естественно, завладели торговлей между Востоком и Западом. Восток потерял свою привлекательность для италийцев, так как они уже не надеялись победить своих конкурентов. Все это кончилось тем, что они исчезли из этих стран, вытесненные оттуда так же, как и с Запада, а восточные купцы не только монополизировали у себя всю торговлю, но все больше осваивались в портовых городах Италии и западных провинций.[203]

Об организации торговли в Римской империи нам известно не многое. Отношение к ней центрального правительства оставалось прежним. Оно продолжало придерживаться политики свободной торговли как в I, так и во II в. Как показано выше, императоры оставляли таможенные пошлины, взимаемые на границах провинций, умеренными и поддерживали предпринимательский дух купцов и судовладельцев, в чьих услугах нуждалось государство, предоставляя им привилегии, благодаря которым те получали возможность развивать свое ремесло и профессиональные организации. Таким образом, в области внешней и внутренней торговли, а также торговли между провинциями и внутри отдельных провинций правительство занимало позицию политики laissez faire.

В Египте при Птолемеях торговля подверглась относительному огосударствлению, но римские императоры не стали поддерживать эту систему и уж тем более развивать. Не отказываясь до конца от метода раздачи концессий, они сильно ограничили его применение. Государственные чиновники эллинистического периода частью превратились в свободных мелких торговцев, а их обязанности перед государством свелись к уплате определенных налогов.[204]

Появление различных объединений оптовых и мелких торговцев, судовладельцев и транспортировщиков товаров может вызвать такое впечатление, будто бы в I и II вв. по Р. Х. торговля стала утрачивать свой индивидуалистический характер и постепенно начала принимать капиталистические формы нашего времени, т. е. будто в основе ее теперь лежали богатые крупные концерны. Однако эта точка зрения не подтверждается фактами. Коммерческая жизнь на всем протяжении истории грекоримского мира оставалась сугубо индивидуалистической. Единственное исключение составляют объединения налоговых откупщиков, организационная форма которых очень напоминает наши современные формы, однако это было лишь временное явление. Они появились с одобрения и при покровительстве государства, которое не желало, да и не в состоянии было заниматься кропотливым делом собирания налогов, и точно так же исчезли, как только государство перестало оказывать им поддержку, зато начало тщательно контролировать их деятельность. Объединения налоговых откупщиков оставили лишь слабый след в законодательстве Римской империи, относящемся к торговым товариществам и союзам. Торговые товарищества периода империи никоим образом не были преемниками объединений налоговых откупщиков. Они возникли как профессиональные объединения и затем получили официальное признание государства, потому что, как уже было сказано, государству было удобнее договариваться с организованными группами, чем с отдельными лицами. Я не собираюсь утверждать, что такие объединения были только клубами или религиозными обществами, но я убежден, что их экономическое значение, коль скоро таковое имелось, ограничивалось регулированием их отношений с государством, — отношений, лежащих скорее в социальной и правовой, нежели в экономической сфере. В нормальные времена государство вело переговоры с отдельными членами этих объединений. С объединением в целом оно имело дело лишь тогда, когда речь шла о выдаче какой-либо общей привилегии всем его членам или когда на всех членов налагалась какая-то общая повинность. Нормальный путь греко-римской общины вел без промежуточных ступеней от индивидуализма прямо к принудительной экономике и огосударствлению. Индивидуалистический характер торговли во времена империи подтверждается особым характером римского законодательства, относящегося к различным обществам (societates). В римских законах нигде не упоминается столь привычный нам тип торгового товарищества, очевидно потому, что таковых просто не существовало. Римские societates были свободными объединениями, которые не налагали на индивидуальную деятельность своих членов заметных ограничений.[205]

У этого правила было только одно исключение: купеческие союзы Пальмиры. Там были свои άρχέμποροι (председатели), которых никак нельзя идентифицировать с συνοδιάρχαι (предводителями караванов). Последние, очевидно, избирались на время одного путешествия всеми участниками συνοδία (каравана), в то время как должность άρχέμποροι, судя по всему, была постоянной. Из-за недостаточности материалов относительно купцов Пальмиры мы не можем сделать окончательного заключения о характере их организации. Однако представляется все же, что в поисках аналогии здесь следует обращаться не к римским союзам, а к вавилонской традиции с ее купеческими товариществами. Остается только надеяться, что систематически ведущиеся археологические раскопки в Пальмире и ее окрестностях извлекут на свет новые пергаменты, подобно тому как это удалось сделать Ф. Кюмону в Дуре.[206]

Выводы нашего очерка развития торговли в Римской империи на протяжении двух первых веков нашей эры приводят к заключению, что торговля, и в первую очередь внешняя и внутренняя морская торговля провинций, стала главным источником роста благосостояния в Римской империи. Большинство новых богачей именно так приобрели свои капиталы. Промышленные предприятия, покупка земли и ростовщичество рассматривались как более или менее надежные способы вложения денег, нажитых с помощью торговли. Самыми богатыми городами империи, в которых жили самые зажиточные люди римского мира, были — и это стоит лишний раз подчеркнуть — те, в которых была лучше всего развита торговля и которые были расположены на морском побережье вблизи главных торговых путей или в узловых пунктах оживленной речной торговли.[207]

Второе место в качестве источника доходов занимала промышленность. Изделия местного промышленного производства, особенно такие, которые нигде больше не изготавливались или не поддавались подделыванию, получали широкое распространение по всей империи. Восток, в особенности Малая Азия и Финикия, по-прежнему славился производством тонких окрашенных тканей и ковров. Малая Азия была главным центром по производству шерстяной одежды, Сирия и Египет — льняных тканей и шелка. Кожевенные товары производили на Ближнем Востоке — в Сирии, Вавилонии, Малой Азии и Египте. Египетский папирус был вне конкуренции, если отвлечься от малоазийского и сирийского пергамента. Во всем римском мире ценилось сирийское и египетское стекло. Тонкие ювелирные украшения также поступали в основном с Востока. Бросается в глаза тот факт, что промышленность совершенно исчезла из континентальной Греции. Согласно нашим источникам, только один или два вида из числа важных предметов торговли изготавливали в самой Греции.[208]

Важнейшей чертой, характеризующей развитие промышленности, является ее быстрая децентрализация. Восток еще продолжает играть важную роль в промышленной жизни, но рядом с ним появляются другие производители. Блестящая промышленность начинает создаваться на Западе. Об Италии мы уже говорили. Италийская промышленность до известной степени повторила судьбу греческой. По мере распространения цивилизации и развития городов в западных провинциях Италия постепенно утрачивала свое былое положение ведущего промышленного центра Запада. По-прежнему ценили и охотно покупали шерстяные ткани из Южной Италии, особенно тарентского производства, а также те, что изготавливали на севере страны. Однако свою ведущую роль в производстве стекла, керамики, ламп и металлических сосудов Италия окончательно утратила. То, что еще продолжали производить, шло теперь почти целиком на местный рынок. Самой опасной соперницей Италии была Галлия. Исключительно богатые месторождения металлов, превосходные глины, обширные леса и луга, великолепная система речных путей позволили энергичным и толковым галльским купцам без труда побороть италийцев и почти полностью вытеснить их с северо-западных рынков. Красноглазурные гончарные изделия Галлии и Германии вытеснили соответствующий италийский товар, который послужил для них образцом; стекло с берегов Рейна было дешевле и лучше кампанского; шерстяные плащи для каждодневной носки — товар, производившийся сначала только в Галлии, а затем и в Британии, — проникли не только в Италию, но даже на Восток; бронзовые застежки, украшенные эмалью в стиле Champleve, и бронзовые сосуды, изготовленные в галльских мастерских, наводнили Италию, Испанию, Британию, Германию и проникли даже в южнорусские степи. Короче говоря, Галлия стала теперь тем, чем была Италия в I в. до Р. Х., — ведущей промышленной страной Запада. Производство в придунайских провинциях, Испании и Африки не поспевало за галльскими мастерскими.[209]

Однако распространение промышленности не ограничивалось одной лишь индустриализацией Галлии. Каждая провинция империи, каждая область старалась по возможности конкурировать с импортом, т. е. заменять импортные товары дешевыми местными имитациями. Как известно, фабрика, а вернее говоря, мастерские Фортиса в Северной Италии, которые поначалу почти полностью монополизировали производство керамических ламп, во II в. утратили свое господствующее положение на мировом рынке, так как их лампы были вытеснены в различных провинциях лампами местного производства, имевшими такую же форму, а иногда носившие поддельное клеймо фабричной марки Фортиса. Особенно поучительна история производства ламп в Африке. Сначала италийские лампы были заменены карфагенскими, наводнившими местные африканские рынки. Но затем и карфагенский товар был вытеснен с рынка лампами местного производства. Другой показательный пример дает рельефная керамика фабрики некоего Навигия, находившейся близ Эль-Ауза. Эти вазы, повторявшие типичные формы, первоначально пришедшие в Италию с Востока, завоевали обширный рынок сбыта (ср. Табл. 51).[210]

Центральное правительство ничего не делало для защиты италийской промышленности. Во времена империи не существовало ничего похожего на современное законодательство о патентах. Каждый мог, если хотел, имитировать изделия конкурента и даже производить подделки. Виновато ли в этом отсутствие соответствующей инициативы или такова была сознательная политика императоров? Во всяком случае, это показывает, что промышленники не имели никакого политического влияния. Крупные землевладельцы могли добиться от правительства, чтобы оно защитило италийское виноделие, о чем пойдет речь в следующей главе, богатые купцы получали важные торговые привилегии; что же касается промышленности, то здесь создается впечатление, что в ней не был заинтересован никто из тех, кто мог бы повлиять на правительство. Отсюда можно сделать вывод, что промышленность по-прежнему оставалась в руках сравнительно мелких владельцев мастерских, так и не превратившихся в крупные индустриальные предприятия, работающие на крепких капиталистических основах. Это означало заметный регресс даже по сравнению с той организованной промышленностью, которая, очевидно, существовала в эллинистических государствах, и уж, определенно, по сравнению с тем широким процессом индустриализации, который мы наблюдали в Италии в I в. по Р. Х. на примере Помпей. Децентрализация промышленности парализовала рост промышленного капитализма в Италии и воспрепятствовала становлению крупных промышленных предприятий в провинциях. Действительно, нельзя отрицать того, что начавшийся в Италии процесс индустриализации распространился на большинство провинций и что во многих мелких провинциальных городах мы можем наблюдать то же развитие, которое происходило в Помпеях. В большинстве провинциальных городов, которые первоначально были административными центрами крупных или мелких аграрных территорий, появилась промышленность местного значения. У каждой территории, у каждой провинции были свои торговые и промышленные центры, которые обслуживали не только узкий местный или провинциальный рынок. Читатель, вероятно, помнит то, что уже было рассказано о росте промышленного производства в Галлии, о роли Лиона и о крупных промышленных и торговых центрах Востока. В отношении этих больших городов мы вправе предполагать, что там имелись те же предпосылки для развития массового капиталистического производства товаров, какие мы наблюдали в Италии и на Востоке. Однако даже в этих больших центрах большие капиталистические предприятия не укрупнялись, и организация труда не стала там более эффективной, чем это было в эллинистический период. Мелкие ремесленные мастерские местного значения во многих областях производства небезуспешно конкурировали с более крупными капиталистическими предприятиями. Мелких ремесленников не задавили крупные индустриальные фирмы, как это произошло в Европе и Америке в XIX и XX вв. Даже такие товары, как стеклянные и гончарные изделия, успешно производили местные мастерские, и конкуренция со стороны этой местной промышленности мешала крупным предприятиям неограниченно расширять свое производство. Местные мастерские сохраняли, как это, например, было в Тимгаде, старые формы ремесленного производства, занимаясь как изготовлением, так и продажей своих товаров.[211]

Еще одно интересное явление экономической жизни провинций представляет собой конкуренция, существовавшая между мастерскими и фабриками городов и крупными промышленными предприятиями, возникшими в некоторых больших поместьях. Владельцы некоторых таких поместий, обладатели крупных капиталов, во II в. начали заводить мастерские, которые работали не только для нужд самого поместья, но производили товар на продажу. На одной из вилл Южной Франции близ Тулузы была найдена крупная шерстопрядильная мастерская, еще одна была обнаружена на вилле в Англии. Печи для обжига гончарных изделий найдены на нескольких виллах в Бельгии, и, как известно, имелась фабрика по производству бронзовых изделий с эмалью при знаменитой вилле в Антэ (Бельгия). Капиталистический характер таких предприятий очевиден. Но их развитие означало усиление процесса децентрализации промышленности.[212]

Одновременно с этим как на больших фабриках, так и в мелких мастерских происходили постепенное упрощение и стандартизация производимых товаров. Эстетический вкус, господствовавший в промышленности периода эллинизма и еще сохранявший свое значение в I в. по Р. Х., во II в. стал отмирать. Перестали создаваться новые формы, не появлялось и новых орнаментальных идей. В области техники также пропадает творческое начало. Если отвлечься от нескольких новых изобретений в производстве стекла, то начиная со II в. мы не обнаружим в промышленной технике никакого прогресса. Чрезвычайно поучительно сравнить раннюю арретинскую керамику с ранней terra sigillata Италии и Галлии и сопоставить последнюю с изделиями II в. Прекрасные арретинские сосуды полны изящества, terra sigillata I в. — настоящее чудо технического совершенства, между тем как соответствующие керамические изделия II в. безвкусны и скучны; на них все время повторяются одни и те же мотивы и группы мотивов, хотя эти вещи все еще остаются добротными предметами домашнего обихода. Такое же наблюдение можно сделать, сравнивая ювелирные изделия, торевтику, резные камни, мебель, предметы домашней утвари, оружие и т. д.[213]

Как объяснить такое явление, когда параллельно процессам децентрализации промышленности происходит падение художественного вкуса и ремесленной техники? На этом вопросе мы подробно остановимся в последней главе, пока же ограничимся несколькими замечаниями. Совершенно очевидно, что изделия промышленного производства быстро распространились по всему цивилизованному миру и что они повсюду, вплоть до самых отдаленных окраин империи, успешно вытесняли местное производство. Об этом свидетельствует, например, статистика археологических находок из египетских деревень. Среди предметов, найденных в деревнях, редко встретишь вещь домашнего изготовления: все куплено в деревенской лавке или на рынке. То же самое относится и к небогатым захоронениям всей империи, как городским, так и сельским. Таким образом, наибольшим спросом как в городах, так и в деревне пользовались как раз не лучшие промышленные изделия. Спрос на качественный товар был ограничен кругами зажиточной городской буржуазии. Основной массе населения требовались дешевые товары, и чем дешевле, тем лучше. Далее мы еще увидим, что покупательная способность сельского населения и низших слоев городского была очень невысокой, зато очень велика была численность покупателей. Такие условия неизбежно должны были привести к появлению массового фабричного производства. Следующий фактор, который нельзя обойти вниманием, это условия транспортировки товаров. Морские порты в изобилии снабжались недорогими товарами, так как морской транспорт был сравнительно дешев. Зато риск был сравнительно велик. Поэтому в городах, расположенных неподалеку от побережья, изделия местной промышленности стоили значительно дешевле, чем привозимые издалека. Этими предпосылками была обусловлена первая стадия децентрализации. В Египте и Галлии реки облегчали доставку товаров в самые отдаленные части этих стран; отсюда и впечатляющее развитие промышленности в Александрии и городах Галлии. Иначе обстояло дело в некоторых областях Испании, в Африке, в значительной части придунайских стран, в Малой Азии и Сирии. Чем дальше греко-римская культура распространялась в глубь материков, утрачивая тем самым свой ярко выраженный средиземноморский характер, тем труднее становилась доставка промышленных товаров, поскольку область сбыта зачастую оказывалась очень далеко от морей и речных артерий. Этим объясняется вторая стадия децентрализации. Каждый из городов, расположенных во внутренних материковых областях, старался стать самодостаточным и производить предметы потребления у себя на месте, перенимая испытанные методы и подражая ходовым образцам.

Для того чтобы удовлетворить дешевый спрос, т. е. спрос на продукцию массового производства, ремесленники маленьких городов в борьбе с конкуренцией импортных товаров, в отличие от ремесленников греческих городов архаического периода, отказались от производства оригинальных изделий. Они просто повторяли фабричные образцы, пользуясь теми методами, которым они научились на больших фабриках. Поскольку машин тогда не было и защиты против имитации не существовало, то в маленьких городах процветало ремесло, и почти во всех областях промышленности оно могло конкурировать с крупными фирмами. Вследствие этого большие мастерские вынужденно снижали качество своих изделий; они производили товар еще дешевле, но при этом утрачивали последние остатки былого своеобразия.

И в мелких мастерских, и на больших предприятиях фабричного типа в основном трудились рабы. Этим объясняется, почему тогда не существовало рабочего вопроса и почему не делалось никаких попыток создать организацию наемных рабочих. Профессиональные товарищества представляли собой, по-видимому, объединения оптовых торговцев, судовладельцев, лавочников и ремесленников. Если какая-то отрасль торговли попадала в сферу непосредственных интересов императорской администрации, то правительство распространяло свою защиту не только на объединения купцов и судовладельцев, но также и на ее работников, причем все по той же причине: для того чтобы иметь дело не с целой толпой никак не связанных друг с другом отдельных лиц, а с организованной группой людей. Рабы и вольные поденщики, занятые в тех отраслях промышленности, в которых государство не было особенно заинтересовано, могли объединяться в так называемые collegia tenuiorum, не преследовавшие никаких экономических целей.[214]

Исключение составляют промышленные collegia Востока, в особенности Малой Азии. Во всех крупных промышленных городах Малой Азии можно встретить большое число влиятельных объединений, члены которых занимались определенной отраслью промышленности, чаще всего текстильной. Встает вопрос, кто же входил в состав этих объединений: владельцы лавок или работники, или те и другие вместе? Я бы предположил, что, скорее всего, туда входили владельцы лавок. Речь идет о гильдиях или корпорациях потомственных купцов, которые занимались определенным видом торговли, традиционным для данной семьи; возможно, это были потомки жреческих семейств, знавшие торговые тайны той или иной отрасли промышленности. Положение работников, судя по всему, было в Малой Азии очень своеобразным. Дион Хрисостом рассказывает о ткачах, занимавшихся льноткачеством (λινουργοί), так, словно они составляли какой-то низший класс городского населения, не обладавший правом гражданства. Скорее всего, эти люди были потомками крепостных, трудившихся в храмовых мастерских.[215] Подобные условия встречаются также в Египте. Здесь тоже промышленное производство когда-то находилось в руках жреческого сословия, но при Птолемеях их монополии был положен конец. Затем последовал период почти полного огосударствления, когда работники прикреплялись к определенной отрасли промышленности, работавшей на государство. Наконец в эпоху римского господства узда государственной монополии несколько ослабла; мастерские, хотя бы отчасти, начали трудиться на себя, к работе стали привлекаться члены семьи хозяина, ученики, поденщики или рабы. В какой степени при этом сохранялись черты огосударствления и как далеко простиралась в действительности рабская зависимость работников от государства, пока еще остается настолько неясным, что об этом почти ничего невозможно сказать.[216]

Для условий Малой Азии, где работники перестали быть крепостными, но не стали гражданами городов, характерно, что это единственная область, в которой засвидетельствованы забастовки, — настоящие профессиональные забастовки, которые не следует путать с побегами (άναχώρησις), когда люди спасались в храмах, отдавая себя под защиту богов, или скрывались в болотах и пустынях, как это было в Египте. Именно про Малую Азию часто сообщается, что толпы городской черни — скорее всего, они состояли из работников мастерских и фабрик — предпринимали попытки настоящих социальных революций. Такого рода были беспорядки в Вифинии, о которых так часто говорится у Диона, бунты ткачей в Тарсе, также засвидетельствованные Дионом, и другие эксцессы, которые время от времени происходили в других греческих городах Малой Азии, на Балканском полуострове и в Палестине.[217]

Наряду с торговлей, промышленностью и сельским хозяйством (которые будут рассмотрены в седьмой главе вместе с рудниками, каменоломнями и т. д.) важную отрасль деловой жизни составляли профессии банкира и частного ростовщика. Кредитное дело получило в городах империи законченное развитие. С одной стороны, расцвет торговли и промышленности и растущее число землевладельцев, живущих в городах, требовали наличия все более значительных сумм находящегося в обращении капитала, для того чтобы у предпринимателей были в руках необходимые средства для развития и усовершенствования предприятий. С другой стороны, было много капиталистов, у которых скопились большие запасы денег. Неудивительно, что в этих условиях ростовщичество стало прибыльным делом для профессиональных банкиров, как и вообще для всякого богатого человека, который занимался им от случая к случаю. По всей империи стали возникать настоящие банки, как городские, так и частные.

Очень поучительно узнать о системе сложных операций, производившихся в многочисленных банках (τράπεζαι) Египта. В эпоху Птолемеев банковское дело, так же как торговля и промышленность, было государственной монополией, поэтому банкиры не развивали тогда такой широкой деятельности. Римское правительство освободило банковское дело от государственной опеки, и частные банки стали расти в Египте как грибы после дождя. Наши знания ограничиваются несколькими маленькими провинциальными городками, так что о деятельности банков в таких торговых и индустриальных центрах, как Александрия, мы просто не имеем представления. Но даже местные банки представляют собой достойный объект изучения. Установлено, что они принимали депозиты и частично выплачивали за них проценты; известно также, что через банки там производились оплаты путем списывания денег с одного счета на другой. Иногда через местные банки осуществлялись и денежные переводы из города в город. Еще одну важную функцию банков составляла покупка и продажа иностранной валюты, а также проверка подлинности и полноценности различных монет. Мы не знаем, в какой степени египетские банки представляли собой также и кредитные учреждения. Скорее всего, скапливавшиеся у них деньги не лежали без дела мертвым капиталом; но, насколько мы знаем, главная задача банков заключалась в том, чтобы оказывать помощь своим клиентам в ведении коммерческих дел, при выплате налогов и т. д.

Такого же рода деятельность засвидетельствована в нашем материале относительно банков Рима, Италии и провинций. Банковское дело пришло на Запад из Греции и с греческого Востока, и во главе банков Италии и провинций стояли большей частью греки. Одними из главных причин успешного развития банковского дела было сохранившееся в Римской империи хождение монет, принадлежавших разным денежным системам, а также нехватка чеканной монеты, — обстоятельство, из-за которого введение безналичных расчетов как в денежных, так и в товарных сделках было не только желательно, но просто необходимо. Было бы неплохо побольше узнать о финансовых операциях банков, но и то, что мы уже знаем, показывает, что они действовали приблизительно так же, как частные ростовщики. Кстати, банки, как и все другие отрасли деловой жизни, были единоличными предприятиями; в Древнем мире не существовало больших банковских акционерных компаний, хотя, конечно, бывало и так, что один банк принадлежал нескольким владельцам.[218]

Как уже говорилось, банковское дело отчасти было обязано своим возникновением условиям обращения денежной наличности. Здесь было бы неуместно вдаваться в подробное обсуждение этого запутанного вопроса; укажем лишь на то, что тот денежный хаос, который царил в греческих городах и эллинистических монархиях до распространения Римской империи на Восток, значительно уменьшился после введения основной римской валюты. Местная чеканка денег стала постепенно сокращаться и наконец совсем прекратилась. В первые два века нашей эры, если не считать денежных эмиссий зависимого Боспорского царства, золотые и серебряные монеты чеканились только римским государством; иногда серебряные монеты чеканились в некоторых городах Востока, например в Тире. Провинциальная чеканка серебряных монет производилась государством в Александрии и одно время в Антиохии — двух главных торговых городах Востока, в то время как медные монеты чеканились римским сенатом и многочисленными городами преимущественно на Востоке. То, что монету чеканили города, объясняется тем, что римские монеты не могли обеспечить постоянно растущую потребность в мелких деньгах, которая ощущалась во всей империи; неизбежным следствием стала децентрализация денежной чеканки. Определенные города Востока получили разрешение ввести собственные деньги и самостоятельно чеканить медную монету, без которой не могла обходиться местная торговля. Для предотвращения неприятных последствий хождения нескольких видов денег был установлен твердый курс обмена. В отличие от медных денег, золото и серебро (последнее с вышеописанными ограничениями) оставались монополией государства. Хотя количество находящихся в обращении золотых и серебряных монет также не вполне удовлетворяло существующую потребность, это зло несколько смягчалось благодаря деятельности банков. В качестве уполномоченных или концессионеров различных городов банки тоже принимали деятельное участие в эмиссии и распределении местной валюты, что часто приводило к спекуляции и нечестному получению прибыли, вызывая острые кризисы. Нам известно о двух случаях, в Пергаме и Миласе, когда исчезновение с рынка мелких денег приводило к волнениям и даже эксцессам.[219]

Необычные последствия, вызываемые нехваткой мелкой монеты, служат лишним подтверждением мощного подъема экономической жизни, на потребности которой государство откликалось с запозданием, не удовлетворяя их в полной мере. В период правления Клавдия и Нерона, после того как были закрыты монетные дворы в Галлии и Испании, в западных провинциях, включая прирейнские земли и Британию, появились многочисленные имитации римской медной монеты, и правительство отнеслось к их появлению терпимо. Кроме того, почти во всех крупных и во многих мелких городах империи мелкие торговцы, официанты, хозяева гостиниц, перевозчики, владельцы пассажирских судов и т. д. пользовались при расчетах собственными заменителями денег в виде счетных значков и жетонов. Большое количество этих tesserae, по большей части сделанных из свинца, было найдено в Риме на дне Тибра, такие же находки сделаны в Аквилее, Остии, Смирне и других городах. Возможно, что в некоторых областях даже города производили регулярные эмиссии таких денежных знаков; несомненно, что это делали metropoleis Египта.[220]

Самым большим запасом денег в виде чеканной монеты владел, конечно же, император и его фиск. Без сомнения, императорская касса выдавала деньги взаймы под проценты, ничем не отличаясь в этом от частных ростовщиков и банков, а также совершала различные финансовые операции; фиск был, вероятно, самым богатым банкиром империи. Мы слышали о том, что в критические времена император иногда аннулировал долги, не возвращенные государственной казне. В некоторых случаях, особенно во время бедственных обстоятельств, император брал на себя роль нынешних государственных банков; достаточно вспомнить о финансовых мерах, принятых Тиберием в поддержку италийского землевладения. Суммы, вложенные Августом в пенсионную кассу для отслуживших солдат (aerarium militare), скорее всего, лежали у него без дела под замком в виде мертвого капитала. Большой денежный фонд для оказания помощи неимущим родителям в воспитании свободнорожденных детей (alimenta), созданный Нервой и Траяном и поддерживавшийся их преемниками, требовал толкового управления. И финансовые операции этого ведомства можно, mutatis mutandis[221] сравнить с ипотечной практикой современных банков. Об этой стороне деятельности императоров нам известно очень мало, но можно сказать наверняка, что эти операции никогда не проводились императорами методически и не приводились в стройную систему, которую можно было бы сравнить с нашими современными государственными банками.[222]

Особенно ярко высокое развитие экономической жизни двух первых веков нашей эры отражается в римском гражданском праве этого периода, как в этом можно убедиться на примере законодательных постановлений императоров и римских магистратов (до известной степени и в постановлениях сената), а также на примере документов, содержащих сведения о различных событиях коммерческой жизни того времени. Третий источник наших знаний — это труды юристов, дошедшие до нас целиком или в виде фрагментов. Только специалисту под силу исчерпывающе изучить этот предмет; нам остается только сожалеть о том, что Людвиг Миттейс — ученый, призванный дать целостную картину развития гражданского права как с юридической, так и с исторической точки зрения, ушел из жизни, не успев завершить свой классический труд; опубликован лишь первый его том.[223] На основе изучения римских юридических источников и греческих папирусов из Египта он сделал следующее фундаментальное открытие: наряду с чисто римским гражданским правом, положениями которого регулировалась экономическая деятельность римских граждан, в провинциях параллельно действовали другие правовые уложения, имевшие для провинциалов приоритетное значение, и в первую очередь греко-эллинистическое право, созданное греческими городами и эллинистическими монархами. Насколько в этой правовой системе в Египте, Малой Азии и Сирии сказывалось влияние установлений предшествующего правопорядка, существовавшего у египтян, хеттов, вавилонян, нам неизвестно. Сравнительное правоведение еще не вышло из младенчества, и науке, настоятельно требуется тщательное исследование восточных правопорядков, которые отражены в египетской правовой практике и в вавилонских, ассирийских, хеттских сводах законов. Во всяком случае, работы Миттейса и его учеников доказали существование почти повсеместно действовавшего эллинистического гражданского права: мы узнаем об этом из надписей Малой Азии, пергаментов Сирии и сирийского свода законов и в особенности из греческих папирусов Египта времен Птолемеев. Можно предположить, что и в других провинциях империи существовали свои правовые установления, хотя и не столь тщательно и всесторонне разработанные, но, однако, составлявшие основу деловых отношений этих стран до того, как они были завоеваны Римом. Нельзя упускать из виду, что цивилизация Галлии, Испании, Карфагена, иллирийских и фракийских земель к моменту их завоевания римлянами имела уже многовековую историю. Все эти локальные правовые системы, в особенности эллинистическая, не были вытеснены ни римским гражданским правом, ни так называемым ius gentium. Они продолжали жить на протяжении всего существования империи и составляли основу юридической практики различных провинций. В какой степени они в ходе своего постепенного развития вступали во взаимодействие с римским правом, остается вопросом спорным; таким же пока остается и вопрос о путях становления тех форм позднеримского и византийского гражданского права, которые представлены в Codex Theodosianus, Codex Justinianus и в Digestes.[224]

Тщательное историческое исследование этих сборников с привлечением бесчисленных египетских папирусов и документов из Италии и западных провинций помогло бы прояснить картину исторического развития римского гражданского права и правовых уложений, действовавших в провинциях; создание такой фундаментальной истории различных правовых систем, действовавших в Римской империи, могло бы послужить основой для изучения экономических условий, на почве которых выросли эти системы. Но пока такого исследования нет, приходится соблюдать большую осторожность, привлекая для реконструкции экономических условий отдельных периодов и отдельных частей Римской империи византийские сборники.[225] Однако, используя с должной осмотрительностью отдельные классы сохранившихся документов и постановления римских императоров, мы уже сейчас можем вынести из них много полезного при изучении социального и экономического развития империи, что я и пытался делать, привлекая этот материал в различных главах данной книги. В общем и целом они свидетельствуют о замечательном развитии деловой жизни на Востоке и Западе. Особенно информативны греческие папирусы из Египта. Достаточно заглянуть в хрестоматию Миттейса и Вилькена или в прекрасный сборник юридических папирусов, составленный Π. М. Мейерсом, чтобы убедиться, какая сложная и развитая деловая жизнь существовала в римском Египте. Различные формы договоров, различные методы их регистрации и хранения текущей документации, а главное работа египетских нотариусов и государственных архивов Александрии, или такой великолепный институт, как βιβλιοθήκη έγχτήσεων, представляющий собой комбинацию земельного кадастра и архива, в котором хранились сведения об имущественном положении всех жителей Египта, — все это создает впечатление высокоразвитой, превосходно организованной экономической жизни. Нечто подобное вырисовывается также из новейших данных о правовых отношениях Парфянского царства. Юридические документы на пергаменте и папирусе из парфянских городов Месопотамии, число которых в настоящий момент еще очень невелико, свидетельствуют о сильноразвитой, регулируемой со стороны государства правовой жизни того же типа, какой мы видели в Египте.[226]

Такое же впечатление создается, когда изучаешь развитие римского гражданского права, а также документы, иллюстрирующие это развитие: надписи, восковые таблички Помпей и Дакии, рескрипты, указы и письма императоров в сборниках Брунс-Градевица и Жирара. Примечательно, что императорское законодательство во многом заимствовало достижения эллинистического периода: так, например, оно приняло Родосское морское право и использовало его при урегулировании морской торговли.[227]

Сложившаяся в результате гражданских войн система социальных и экономических слоев населения империи, консолидированная Августом, уже рассматривалась во второй главе. Социальная структура империи в основном сохранилась неизменной во второй половине I и на протяжении II в. по Р. Х. Сенаторы по-прежнему были пэрами императора и сохраняли свое потомственное право управлять страной под главенством императора. Потомственная аристократия I в. превратилась в чиновничью аристократию. Несмотря на то что принадлежность к определенному сословию по-прежнему была связана с имущественным цензом, соответствующее состояние легко можно было приобрести на государственной службе, исполняя какую-либо должность в различных ветвях императорской администрации, а иногда император сам давал его тем, чьими услугами он дорожил. Аристократия служила теперь императору не только по обязанности, но и по убеждению. Фактически император сам выбирал, кому входить в состав ее членов: эта задача была для него необременительной. Во-первых, он имел теперь возможность в любой момент исключить из них нежелательное лицо, а во-вторых, сенаторские семьи, и в особенности новые, были очень недолговечны. Со времен Августа начали раздаваться сетования на то, что высшие классы сознательно не желают обзаводиться потомством, и никакими законами о браке Августу так и не удалось переломить эту тенденцию. Сословие как таковое не вымерло только потому, что его состав постоянно пополнялся из рядов императорского чиновничества, из сословия всадников.

Этот второй класс имперской аристократии был гораздо многочисленнее, чем сословие сенаторов. Он тоже представлял собой чиновничью аристократию, полностью зависимую от императора. Для него также существовал определенный ценз, но не слишком высокий. Принимая во внимание, что он составлял всего лишь четыреста тысяч сестерциев, в то время как годовое жалованье гражданского чиновника на императорской службе равнялось двумстам тысячам, становится понятным, что всадническое сословие было не потомственной плутократией, а чисто чиновничьей аристократией. Представители этого чиновничества по большей части были выходцами из зажиточных слоев городского населения, прослуживших какое-то время в армии в качестве офицеров. Вместе с сословием сенаторов они составляли интеллектуальный, образованный слой населения империи. Как правило, их объединяла с сенаторами еще и та общая черта, что и те и другие не были коренными уроженцами Рима или Италии, а происходили из высших классов городского населения западной или восточной части империи.[228]

Таким образом, оба сословия, составлявшие аристократию империи, принадлежали к многочисленной городской аристократии Италии и провинций. Тщательное исследование, посвященное изучению социальных и экономических особенностей этого большого по своему количеству и важного класса населения, могло бы дать хорошие результаты; следовало бы скрупулезно обработать материал, касающийся каждого отдельного города Италии и провинций. А пока я хочу рассказать о том впечатлении, которое сложилось у меня после того, как мы с несколькими из моих учеников изучили материал, касающийся некоторых городов. Управление городом находилось в руках высшего слоя буржуазии, представители которого частично принадлежали либо к сенаторскому, либо к всадническому сословию, а прочее большинство имело, по крайней мере, римское гражданство. По своему характеру этот высший слой почти без исключений являлся плутократическим: управление общинными делами могли взять на себя только богатые люди; назначение на должность происходило путем выборов: народных — на Западе и сенатских, как это, очевидно, было в обычае, — на Востоке; эти должности не предполагали оплаты и вдобавок обязывали должностное лицо делать подарки городу, а также были связаны с несением серьезной финансовой ответственности перед государством. Происхождение этого состоятельного сословия не везде было одинаковым. В Италии муниципальная аристократия отчасти вела свой род от старинных корней, уходивших в глубь тех времен, когда италийские города еще не имели римского гражданства. Во время гражданских войн эту старинную аристократию отчасти сменили ветераны. Большинство составляли богатые землевладельцы. В промышленных и торговых городах наряду с землевладельческой аристократией постепенно возник новый класс, к которому перешла ведущая роль в гражданской жизни, — класс богатых купцов и мелких торговцев, образовавшийся частью из свободных граждан, частью из вольноотпущенников и их потомков. В кельтских провинциях Запада тоже существовала своя старинная, местная аристократия, чье богатство почти во всех случаях коренилось в землевладении. К ним прибавились италийские эмигранты, число которых постоянно увеличивалось. Основное ядро этой группы состояло из ветеранов, расселенных в римских колониях, и италийских купцов и ростовщиков, появившихся здесь с началом римского завоевания или в первые годы после его завершения. По мере того как развивались торговля и промышленность, усиливался их приток извне, и вместе с тем увеличивалось число местных купцов и мелких торговцев, которые отчасти поднимались из кругов вольноотпущенников и их потомков. Ту же картину можно наблюдать в городах Испании, Африки и придунайских провинций.

На Востоке в греческих городах еще сохранился буржуазный тип эллинистических времен. Этот класс, состоявший частью из греков, частью из эллинизированных представителей коренного населения, пополнился во времена римской республики выходцами из Италии. Во времена империи число переселенцев с Запада было сравнительно небольшим. Несколько колоний римских ветеранов в Малой Азии оставались некоторое время италийскими островками среди сплошного эллинистического окружения, но затем, подвергшись греческому влиянию, они постепенно тоже эллинизировались. Поэтому состоятельная буржуазия в основном была представлена коренными жителями.

На вопрос о том, какие колебания происходили в составе этого высшего слоя городского общества и какова была его численность, ответить трудно. Постоянное появление новых городов во всех частях империи и блестящее развитие городской жизни, в основе которого лежало богатство буржуазии, служат достаточными доказательствами того, что в I и II вв. по Р. Х. этот класс рос и увеличивался. Однако так же, как у сенаторского и всаднического сословий, увеличение его численности происходило, по-видимому, не благодаря естественному росту родового древа семей, а за счет притока снизу, в особенности из числа коренного населения и вольноотпущенников. Высшие слои муниципального населения были, как это представляется, зачастую столь же неспособны продолжить свой род, как сенаторское сословие в Риме. Очень часто аристократические семейства городов вымирали через одно-два поколения или сохранялись только через усыновление и увеличивались лишь за счет вольноотпущенников из числа своих рабов. Только этим, кажется, и можно объяснить, отчего романизация и эллинизация всех слоев городской буржуазии, не исключая ее высшего слоя, носили такой поверхностный характер; достаточно вспомнить, какое большое значение в цивилизации провинций приобретают во II и III вв. по Р. Х. местные элементы, что особенно заметно на Востоке, но относится также и к Западу. Присмотримся хотя бы к местной одежде, которую можно видеть на провинциальных надгробных памятниках и религиозных изваяниях, или вспомним о происходившем в то же время возрождении местных культов! Характерно также, что Септимий Север говорил по-латыни с чужеземным акцентом, а его сестра и вовсе не понимала латынь. Это явление не должно нас удивлять, поскольку процесс романизации и эллинизации раз за разом должен был начинаться с самого начала в новых семьях и среди вольноотпущенников, которые занимали место членов старых семей.[229]

Нельзя недооценивать огромное значение класса городской буржуазии. Именно этот класс придавал империи ее внешний блеск, и именно этот класс был в действительности правящим. С точки зрения римских императоров, он, подобно сословиям сенаторов и всадников, представлял собой чиновную аристократию, при помощи которой император осуществлял управление городами и их территориями. Ступенью ниже в социальной иерархии стояли представители мелкой буржуазии: хозяева мастерских, мелкие торговцы, менялы, ремесленники, представители свободных профессий, как, например, учителя, врачи и т. д. О них мы знаем очень немного. Мы не можем сказать, какова была их численность, с одной стороны, по отношению к муниципальной аристократии, с другой — к городскому пролетариату. Руины древних городов Италии и провинций с их сотнями мелких и крупных лавок и сотнями надписей, в которых сохранены имена отдельных представителей этих сословий и названия их союзов, создают стойкое впечатление, что они-то и составляли становой хребет городской жизни. Но мы никогда не сможем сказать, сколько лавок принадлежало представителям мелкой буржуазии, а сколько работало под руководством управляющих ими рабов и вольноотпущенников (institores) на хозяина из числа членов муниципальной аристократии. Кроме того, у нас нет возможности провести четкую разделительную черту между высшим и низшим слоем буржуазии, поскольку они наверняка взаимно пополняли друг друга. К мелкой буржуазии принадлежали также работающие на жалованье конторские служащие правительства и низшие должностные лица общины — многочисленный класс населения, пользовавшийся немалым влиянием и в основном состоявший из рабов и вольноотпущенников императора, т. е. государства, а также чиновники городской администрации (seiyi publici). О размерах их жалованья и о доходах мелкой буржуазии наши источники хранят глухое молчание.

Еще одной ступенью ниже стоял городской пролетариат, свободные наемные рабочие и рабы, занятые в мастерских и домашнем хозяйстве. У нас отсутствует материал, который помог бы установить их численность и материальное положение. Наши источники упоминают о них лишь изредка, а руины античных городов не содержат статистических данных. Однако можно не сомневаться, что наличие невольничьего труда влияло на заработки свободных рабочих, удерживая их на самом низком уровне, скорее всего, не превышавшем величину прожиточного минимума. Однако у некоторых из них все же было достаточно денег, чтобы платить членские взносы в свои союзы, так называемые союзы маленьких людишек (collegia tenuiorum), которые обеспечивали своим членам приличное погребение.[230]

В какой мере средние и низшие классы городского населения прикоснулись к романизации и эллинизации, нам неизвестно. По-видимому, большинство этих людей владели одним из двух основных культурных языков, многие умели на нем также писать. На Западе это была латынь, на Востоке — греческий язык. Высокое развитие публичной жизни в городах, спектакли и зрелища в театрах и амфитеатрах, ежедневные встречи со многими людьми на улицах и рынках способствовали распространению двух официальных языков Древнего мира. Хотелось бы знать, для кого строились все эти публичные купальни, гимнасии и палестры, театры и амфитеатры и кому они были доступны. Вряд ли можно предположить, что они были не для всех. Но хорошее воспитание в греко-римских традициях наверняка было исключительной привилегией высших классов, и если императоры II в. решили платить жалованье учителям публичных школ из средств фиска, то это вовсе не означает, что они собирались воспитывать пролетариат; все это делалось для того, чтобы поддержать стремление городской буржуазии обеспечить подрастающему поколению хорошее воспитание.

Вот такую картину представляла жизнь городов Римской империи. Описание их социальных отношений не так увлекательно, как описание их внешнего вида. Люди, от которых зависел блеск этих городов и которые сами с пользой для себя пожинали плоды своих усилий, составляли всего лишь небольшую часть населения; благосостояние даже этого небольшого меньшинства зиждилось на сравнительно зыбкой основе; основная масса населения должна была довольствоваться очень скромными доходами, а зачастую вообще жила в крайней бедности: такое впечатление можно вынести из источников. Одним словом, не следует слишком переоценивать богатство городов: видимость часто бывает обманчива.

Глава VI

Римская империя при Флавиях и Антонинах

Город и деревня в Италии и европейских провинциях Рима

У нас нет статистических сведений, на основе которых можно было бы сравнить численность городского и сельского населения. Но так как каждому городу принадлежала обширная территория, т. е. значительная по площади сельская округа, в политическом, социальном и экономическом отношении составлявшая единое целое с городом, и так как наряду с этими городскими территориями существовали большие области, где вообще не было никаких городов, то в общем можно, очевидно, сделать вывод о том, что городское население как в Италии, так и в провинциях составляло незначительное меньшинство по сравнению с сельскими жителями. Вся культурная жизнь, конечно, сосредоточивалась в городах; каждый, кто ощущал в себе какие-то духовные запросы и потому испытывал потребность потолковать о том-о сем с другими людьми, жил в городе и никакой другой жизни не мог себе даже представить: для него тот, кого называли γεωργός, или paganus, был малокультурным или совсем некультурным существом низшего порядка. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что наше представление об античной жизни сводится к представлению о жизни античного города. Города поведали нам свою историю, деревня же словно затаила молчание. Все, что нам известно о деревне, мы знаем из уст городских жителей: для них сельские жители, крестьяне, были либо мишенью насмешек, как, например, в греко-римской комедии, либо выступали в качестве фона, который должен был оттенить пороки городской жизни, как это происходит в произведениях философов-моралистов, сатириков и авторов идиллий. Иногда, хотя и не слишком часто, горожане, как, например, Плиний Младший в письмах и Дион Хрисостом кое-где в своих речах, говорят о практическом значении, которое имеет для них земля как источник дохода. Голос же самого сельского населения удается расслышать очень редко. После того как Гесиод написал свою поэму, деревня надолго погрузилась в молчание, лишь изредка прерывая его жалобами на тяготы жизни и плохое обращение со стороны городов и правительства, которое в глазах деревенского населения было представителем города. С этими жалобами мы сталкиваемся в ряде документов, большей частью в египетских папирусах, иногда в надписях на камне, которые встречаются в других частях Древнего мира. Косвенные свидетельства о жизни сельского населения и его экономическом положении представлены в документах официального и частного содержания: в законах, эдиктах и рескриптах императоров и государственных чиновников, в распоряжениях муниципальных властей и декретах муниципальных сенатов, в решениях представительных органов самого сельского населения, в актах судебных решений по каким-то тяжбам, а также и в различных договорах. Надо сказать, что эти материалы очень скудны, и выжать что-то из них отнюдь не легкое дело. Поэтому не приходится удивляться тому, что в современных трудах, посвященных Римской империи, о деревне и ее обитателях чаще всего вообще не заходит речь или встречаются лишь редкие упоминания в связи с какими-то событиями государственной или городской жизни. А между тем изучение условий, которые были характерны для сельской местности, не менее важно, чем выяснение вопросов, касающихся государства и городов. Без тщательного исследования этой проблемы мы никогда не придем к полному пониманию социального и экономического развития Древнего мира.

Здесь, как ни в одной другой области исторических исследований, особенно велика опасность обобщения, когда все сельское население начинают рассматривать как единое целое. Жизнь деревни в различных областях империи была такой же дифференцированной, как и те экономические и социальные условия, которыми определялся ее характер; и даже когда эти различные части утратили свою политическую самостоятельность, растворившись в Римской империи, те формы, в которых складывалась жизнь сельских местностей, не утратили своего многообразия. Верхние слои римских провинций и все городское население в целом были более или менее романизированными или эллинизированными; городская жизнь во всей империи приняла однородные формы; духовные интересы и деловая жизнь развивались в различных провинциях приблизительно в одном и том же направлении, но этот процесс нивелирования почти совсем не затронул сельскую жизнь в деревнях и больших поместьях. В то время как в городах происходили интенсивная романизация и эллинизация, в сельских местностях даже продвижение обоих официальных языков империи протекало очень вяло. Население пользовалось там этими языками только тогда, когда приходилось иметь дело с городами и администрацией. Но в своих усадьбах и деревнях крестьяне по-прежнему общались между собой на местных наречиях. Это хорошо известный факт, не требующий особых доказательств. Фригийские и галатские крестьяне Малой Азии говорили во времена апостола Павла и после него на своем родном языке, точно так же обстояло дело у африканских берберов, у кельтов Британии и Галлии, у иберов и кельтиберов Испании, у германцев на Рейне, фракийцев и иллирийцев на Балканах, у феллахов Египта и многочисленных семитских и несемитских племен Малой Азии и Сирии: арамейцев, финикийцев, евреев, арабов, халдеев, с одной стороны, и лидийцев, фригийцев, карийцев, пафлагонийцев, каппадокийцев, армян, ликийцев и т. д. — с другой.[231] Так же ревниво, как свой язык, они хранили веру своих отцов. Их боги и богини могли принимать римское обличье и римские имена, но эти обличья и имена были продуктом греко-римской культуры, да они и не могли не быть греко-римскими, ведь и каменотесы, высекавшие надписи, и скульпторы, и художники были учениками греко-римских школ, и в их распоряжении не было иного письменного языка и иных общепонятных образов, кроме греко-римских. Но боги, которых почитали под этими официальными именами и в этих условных обличьях, по-прежнему были теми же древними отечественными крестьянскими богами, представление о которых сформировалось в прошлые века.[232] Наконец, немаловажное значение имеет и то, что крестьяне продолжали сохранять свои традиционные формы экономической и социальной жизни, а также нравы и обычаи, которые порой оказывались сильнее, чем законы императоров.

В этом кратком очерке экономического и социального развития империи мы можем только в общих чертах обозначить эту проблему так, как она представляется в свете сегодняшних знаний. Даже в этой краткой форме задача оказывается довольно непростой, поскольку включает в себя как вопросы развития сельского хозяйства в целом, так и вопросы развития различных форм землевладения и аренды, причем для всех частей Римской империи эти вопросы требуют отдельного рассмотрения.

Мы начнем с Италии, о которой нам известно больше, чем о других странах империи. В предыдущих главах было показано, что в аграрном отношении Италия по-прежнему, по крайней мере в I в. по Р. Х., оставалась одной из самых благополучных стран. Импорт из провинций и других государств в основном оплачивался за счет превосходного вина, которое еще в больших количествах производили во всех областях полуострова, в особенности в Кампании и на севере Италии. Виноделие было основано на капиталистической системе хозяйствования, ориентированной в первую очередь на сбыт и на экспорт. Извержение Везувия в 79 г. по Р. Х. вызвало, конечно, катастрофические последствия и в экономике. То, что засыпанные города не были восстановлены, несмотря на меры, принятые правительством, и то, что в последующие годы в этой местности не возникло новых городов, что, в общем, было бы вполне возможно спустя несколько десятилетий, говорит об упадке экономики Кампании. Но все же у нас нет оснований считать, что катастрофа 79 г. значительно ухудшила продуктивность почвы во всей этой области.[233] В действительности же виноградарство и основанная на винном экспорте экономика Италии серьезно пострадали в результате другого процесса, о котором уже шла речь в предшествующих главах и который, как выяснилось, таил в себе гораздо большую опасность для страны, чем даже такое ужасное стихийное бедствие, как извержение Везувия, а именно в результате экономической эмансипации провинций. Упадок промышленности и торговли Италии означал постепенное обеднение городской буржуазии, представлявшей собой, как мы уже видели, основную силу, на которую опиралось систематическое сельскохозяйственное производство капиталистического толка. Таким ходом развития отчасти объясняется тот факт, что процесс концентрации земельной собственности в руках крупных капиталистов во II в. по Р. Х. не только не прекратился, но даже принял более интенсивные формы, чем когда-либо раньше, и что от этого терпели ущерб не только крестьяне, но и городская буржуазия. Этот процесс можно наблюдать даже в таких бедных областях, как территории. Велейи и Беневента. История этих территорий, отраженная в документах, связанных с алиментарным фондом, представляет собой в основном историю постепенного процесса, в результате которого эти fundi постепенно оказались в руках кучки земельных магнатов, большинство из которых не были жителями Велейи и Беневента и, судя по всему, принадлежали к числу богатых вольноотпущенников.[235] В наших литературных источниках, например у Ювенала, даже во II в. еще часто встречается излюбленная тема поэтов и моралистов предыдущего столетия об изгнании владельцев маленьких fundi из родного гнезда ненасытными в своей алчности крупными капиталистами, а Плиний Младший, один из крупнейших землевладельцев, не таясь, рассказывает о своих вложенных в земельную собственность капиталах и о растущих латифундиях.[236]

Откуда появились капиталы, которые вкладывались в италийские земельные владения, догадаться нетрудно. Мы видели, что старая римская аристократия исчезла. Земли, принадлежавшие этим аристократам в провинции, перешли в собственность императора. Об императорских земельных владениях в Италии мы знаем очень мало. Между тем сам факт, что о них имеется так мало упоминаний, достаточно красноречив. Его можно объяснить только тем обстоятельством, что императоры не стремились удерживать в своих руках италийские земли. Вероятно, они тем или иным способом тотчас же сбывали их с рук, передавая другому владельцу, и, надо думать, что чаще всего эти земли доставались кому-то из числа новой чиновничьей аристократии. Типичным представителем этого сословия был Плиний Младший. По своему происхождению он принадлежал к зажиточной семье, которая, очевидно, владела немалой земельной собственностью и относилась к муниципальной аристократии Кома. Сам Плиний и другие члены его семьи увеличили свое унаследованное состояние, занимая ответственные посты в государственной администрации: начав с должности императорских прокураторов, как Плиний Старший, и удостоившись сенаторского звания, они продолжали служить государству и императору в качестве провинциальных наместников или возглавляли различные ведомства государственной администрации, преимущественно в столице, как это было в случае Плиния Младшего. Сказанное вовсе не должно означать, что он и ему подобные наживали свои состояния тем, что грабили государство и провинции, хотя и такое нередко случалось в эпоху Флавиев и Антонинов. Уважающие законы наместники тоже имели не только большое жалованье, но располагали различными возможностями обогащаться, не выходя за рамки законности. Эти государственные служащие, родиной которых, как у Плиния, была Италия, старались, естественно, выгодно вложить свои деньги; поэтому они — с одной стороны, движимые чувством местного патриотизма, а с другой стороны, соображениями о том, где можно с наибольшей интенсивностью использовать вложенные средства, — как правило, останавливались или на покупке земли в Италии, или на ипотеках. Вложение капитала в земельную собственность и, в несколько меньшей степени, в ипотеки лучше всего гарантировало получение хотя бы скромной ренты, а идеалом аристократического существования в глазах населения империи по-прежнему оставалась хорошая рента, которая означала спокойную жизнь, обеспеченную надежным доходом. И не стоит недооценивать численную долю италиков среди государственных чиновников, так как они по-прежнему составляли в этом сословии большинство.

Однако немалая часть этого чиновничества и сенатской знати была представлена жителями западных и восточных провинций. Это были выходцы из богатой муниципальной аристократии Испании, Галлии и Африки, а также Малой Азии и, в более позднее время, Сирии. Их экономические интересы, естественно, были сосредоточены в провинциях; большинство из них, если не все, были богатыми провинциальными землевладельцами. Однако с поступлением на государственную службу у них появлялись столичные связи, которые порой оказывались сильнее уз, связывавших их с родным городом. Они поселялись в Риме, вкладывали по крайней мере часть своих денег в покупку италийских поместий, но их стремления все-таки были направлены на то, чтобы на склоне лет вернуться в родную провинцию и доживать там остаток жизни в окружении всеобщего почета и восхищения. Иногда это стремление сохранялось на протяжении поколений, иногда пропадало очень быстро, когда уже для представителей второго или третьего поколения столичная жизнь становилась привлекательнее радостей мирного существования в провинциальном захолустье. Вдобавок, как уже говорилось, императоры желали, чтобы сенаторские семьи жили в Риме, и требовали, чтобы те вкладывали часть своего состояния в покупку италийских имений.

Наряду с нобилитетом в империи еще имелся многочисленный класс богатых купцов и судовладельцев, удачливых дельцов из числа императорских вольноотпущенников и рабов, богатых банкиров и мелких торговцев Рима и других италийских городов, которые, подобно Аквилее и городам Северной Италии, оставались богатыми и процветающими. Нельзя забывать о том, что Рим неустанно расширялся и что в жизни Италии, если не всей империи в целом, он играл такую же роль, какую сегодня играет во Франции Париж, а в Англии Лондон. Многие римские богачи были уроженцами Италии, и большинство из них про-. водило жизнь в Риме. Поэтому неудивительно, что в поисках надежного вложения денег они в первую очередь думали о покупке италийских имений; расположенных неподалеку от Рима, управлять которыми было гораздо удобнее, чем поместьями в отдаленных местах провинций.

Под давлением крупного капитала мелкие крестьянские участки, особенно в холмистых и гористых частях Италии, а также поместья средней величины, принадлежащие городской буржуазии, постепенно исчезали: их поглощали латифундии имперского нобилитета и италийской плутократии. Все, что говорил Плиний Старший о губительном влиянии латифундий на экономическую жизнь Италии, полностью соответствовало действительности. Говоря о latifundid, которые perdidere Italiam, Плиний имеет в виду не только исчезновение крестьянских хозяйств, но и поглощение тех имений, где хозяйство было поставлено на методических началах, громадными поместьями, которые в хозяйственном отношении использовались уже совершенно иначе. Утверждение Плиния стало банальной истиной не только для его времени, но и на многие поколения вперед. Процесс, который так ярко охарактеризовал Плиний, отнюдь не прошел мимо внимания императоров. Для спасения Италии они пробовали различные пути. Клавдий, Нерон и Флавии одновременно отстаивали интересы императорской казны и старались вернуть государству общественные земли, попавшие в руки частных владельцев незаконным путем, с тем чтобы затем продавать их неимущим крестьянам в виде небольших парцелл.[237] Нерон и Веспасиан переселили в пришедшие в упадок города Южной Италии некоторое число солдат и матросов.[238] О мерах Домициана речь будет идти чуть ниже. Нерва скупал огромные земельные угодья, с тем чтобы раздавать их неимущим пролетариям.[239] Траян пытался оказать поддержку городским землевладельцам, а может быть, и крестьянам, предоставляя им дешевые кредиты, предназначенные для мероприятий по улучшению качества их земли, и выдавая им пособие на воспитание, а вернее на пропитание, их сыновей и отчасти даже дочерей. Кроме того, он основал в Италии несколько колоний и запретил отправлять италийских колонистов в провинции.[240] О мерах, которые принимали императоры Адриан, Пий и Марк Аврелий, мы будем говорить в следующей главе.

Между тем все эти попытки остались бесплодными. Ход экономического развития оказался сильнее стараний правительства. Самый важный момент заключался в эмансипации провинций, а ее нельзя было отменить, так же как невозможно было предотвратить ее неблагоприятные последствия для экономики Италии. Постепенный экономический упадок, постигший Италию главным образом вследствие упадка ее промышленности и торговли, усугублялся кризисом в области систематического сельского хозяйства, опиравшегося на капиталистические принципы, который наступил из-за перепроизводства вина, не находившего покупателей. Приближение этого кризиса отмечалось уже в третьей главе. Естественный ход развития привел к тому, что большинство стран, которые раньше были основными потребителями южноиталийской продукции, — Испания, Галлия и Африка, — теперь сами стали производить вино. На Востоке италийские вина не выдерживали конкуренции с винами греческих островов; Малой Азии, Сирии и Палестины, а также Египта. Единственными рынками сбыта для италийской продукции остались Германия и придунайские провинции. Но эти рынки в основном были доступны только для Северной Италии, так как перевозка вина из западных портов Италии в порты на побережье Далмации и Истрии была слишком сложным делом. Такая же судьба ожидала производство оливкового масла. Как мы уже видели, место главного производителя лучших сортов оливкового масла заняла Испания, дешевых сортов — Африка.

На Востоке италийское масло было вытеснено малоазийским, а также превосходной продукцией сирийского побережья.

Процессы, которые мы здесь вкратце обрисовали, ставили под угрозу не только экономическое благосостояние Италии и, в частности, благосостояние ее среднего сословия; в них таилась угроза для самого государства. Древний мир никогда не страдал от перепроизводства продуктов питания, в особенности зерно никогда не бывало там в излишке. Как уже не раз упоминалось, в том, что касалось хлеба, Греция, Италия и Малая Азия всегда зависели от стран, производивших зерно в большом количестве; Грецию и Малую Азию снабжали южнорусские области, Италия получала зерно из Сицилии, Сардинии, Испании, Галлии, Африки и Египта. Распространение виноградарства и культуры оливковых деревьев на Западе и на Востоке означало для Италии не просто ухудшение экономических условий, оно моево привести к нехватке зерна и голоду во всей империи. Рим, разумеется, мог не опасаться такого бедствия. Зерно из Египта и из императорских и государственных поместий в Сицилии и Африке (участие в этих поставках принимали также Галлия и Испания), поступавшее в качестве арендной платы от арендаторов, гарантировало продовольственное снабжение городского пролетариата и двора. Вдобавок императоры принимали определенные превентивные меры для обеспечения хлебом всего населения столицы в целом. Оно пользовалось преимущественным правом на продукцию некоторых зернопроизводящих провинций, которое в первую очередь обеспечивалось запретом на вывоз египетского зерна куда-либо кроме Рима, и запрет этот мог нарушаться только в виде исключения.[241] Но Рим был всего лишь одним из городов империи, которая вся жила за счет привозного зерна. Мы уже называли в связи с этим Грецию и Малую Азию. Потребности этих провинций не могли быть удовлетворены полностью только за счет южнорусского хлеба, так как там его производство неуклонно падало, а часть урожая уходила на нужды императорских армий Востока. Таким образом, перепроизводство вина и оливкового масла на Востоке и Западе означало развитие перманентного кризиса на Востоке. Призрак большого голода постоянно маячил у ворот греческих городов; достаточно вспомнить реалистическое описание из «Откровения» Иоанна, которое, как мы теперь знаем благодаря открытой в Антиохии писидийской надписи от 93 г. по Р. Х., вероятно, связано с большим голодным мором в Малой Азии. Римское правительство не могло не вмешиваться, когда восточным провинциям грозила гибель. Такие восстания, как бунт пролетариата Прусы, вспыхнувший в первые годы правления Домициана и описанный Дионом из Прусы, оно не могло не расценить как серьезную опасность. Для того чтобы ее предотвратить, императоры старались поддерживать производство зерна, одновременно ограничивая виноградарство и производство масла; об этих мерах нам известно очень мало. Из одного случайного источника можно, кажется, сделать вывод о том, что Веспасиан косвенными мерами пытался добиться расширения хлебопашества в Азии. В одной надписи из Кибиры от 73 г. по Р. Х. некий богатый благотворитель ставит условие, чтобы деньги, которые он дарит городу, были вложены в землю, предназначенную под зерновые, так как об этом предстоит отчитаться перед императором и сенатом. Смысл этой надписи возможно истолковать только в одном смысле: города Малой Азии получили от сената и императора указание или рекомендацию вкладывать средства благотворительных фондов преимущественно в земли, предназначенные для возделывания зерновых культур; на это обстоятельство, очевидно, и указывает надпись. Императоры также принимали энергичные меры, направленные на то, чтобы в голодные годы ограничить погоню за прибылью. В только что упомянутой надписи из Антиохии наместник Домициана принимает суровые и даже жестокие меры (нечто подобное происходило во время великой войны во всей Европе), чтобы прекратить подобную практику и обеспечить городу хлебные поставки по сравнительно дешевой цене.[242]

Кроме этих единичных мер, Домициан, как известно, издал указ общего характера с целью развития зернового хозяйства и поддержки виноделия в Италии. Согласно этому указу, в Италии запрещалась закладка новых виноградников. Вдобавок приказано было уничтожить половину уже существующих насаждений. Мы знаем, что этот указ так и не был окончательно проведен в жизнь. Чрезвычайное посольство из Малой Азии во главе со знаменитым оратором Скопелианом спасло от гибели виноградники своей провинции, а может быть, и всего Востока. Очевидно, спасти свои виноградники удалось также провинциям Нарбонская Галлия и Бетика. Насколько нам известно, экспорт вина из этих стран продолжался без перерывов. Однако было бы преувеличением сказать, что меры Домициана вообще не проводились в жизнь. В Африке они определенно были осуществлены, отчасти также в придунайских провинциях, в Северной и Центральной Галлии и частично в Испании. Доказательством этого может служить противоположный указ Проба, изданный приблизительно два столетия спустя, которым дозволялось заниматься виноградарством в придунайских провинциях, Галлии, Испании и даже в Британии, где никогда не было виноградников. Кроме того, известным законом lex Manciana (принятым в период Домициана или Траяна) дозволялась посадка новых виноградников не только взамен старых, а в одном из законов времен Адриана, относящихся к той же провинции, в той части, где идет речь об использовании залежных земель для различных культур, вопрос о виноградарстве вообще обойден молчанием.[243]

Производство масла в Италии не было так защищено, как производство вина. Напротив, расширение оливковых насаждений шло на побережье Далмации, в Испании и Африке без всяких ограничений, и мы уже знаем, что эти страны постепенно превратились в главные центры империи по производству масла. Значение этой отрасли для Африки и стремление императоров превратить всю страну в оливковую рощу проявляются в законе Адриана о залежных землях, изданном в Африке и предназначенном для Африки; о том же говорят и археологические раскопки, которые показали, что юго-западная часть страны во II–III вв. представляла собой гигантскую оливковую рощу, протянувшуюся в прибрежных и внутренних областях страны на много миль.[244]

Защитительные меры Домициана спасли хотя бы до некоторой степени италийское виноделие, однако они не стали спасением для прогрессивных методов сельского хозяйства Италии и для их носителя — среднего землевладельческого сословия. В ходе кризиса конца I в. главным пострадавшим оказалось среднее сословие. Упадок промышленности и торговли, не защищенных императорской поддержкой, ускорил их постепенную деградацию. Вдобавок рабочая сила, и в особенности рабский труд, на котором основывалось систематическое сельское хозяйство, все время дорожали. Неудивительно, что городская буржуазия Италии была не в состоянии выдержать конкуренцию столичных крупных капиталистов, чья деятельность действительно означала полный отказ от методического ведения сельскохозяйственного производства.

Было бы излишним подробно останавливаться на этом пункте. Крупные землевладельцы, вроде Плиния Младшего, возможно, знали толк в коммерческих делах и понимали, как соблюсти свой интерес при покупке и продаже земли, при выдаче денег в долг и т. п. Но они совершенно не разбирались в том, что нужно было делать для успешного развития сельского хозяйства. Они никогда подолгу не задерживались в своих поместьях, так как были заняты городскими заботами, и их доходы никогда не зависели исключительно от прибылей, получаемых от какого-то определенного поместья, как это, вероятно, было в прежние времена у многих представителей городской буржуазии. Эти люди, как уже говорилось, жили на ренту. Главное, что они хотели, — это чтобы им поменьше докучали разными делами; ради этого они готовы были мириться с уменьшением своего дохода. Самым надежным способом получения хорошего, хотя и скромного, дохода было не планомерное культивирование своего поместья при помощи рабского труда, которое требовало хозяйской заботы, а сдача земли в аренду. Этот метод предпочитали еще крупные аграрии I в. до Р. Х. И он снова стал широко применяться, когда пришла в упадок городская буржуазия; ее представители из числа ветеранов революционных армий во времена Августа явились на смену магнатам I в. в центральных и северных областях Италии. Передача земли в руки арендаторов означала, конечно, конец методического хозяйствования. Арендатор редко бывает хорошим земледельцем, и уж тем более — виноградарем. К тому же в условиях постоянной нехватки зерна хлебопашество в Италии по прибыльности вполне сравнялось с виноградарством; хлебопашество было связано с меньшим риском и требовало меньше личного внимания со стороны владельца и арендатора.[245]

Самым сложным в этом деле было найти арендаторов. Как удалось крупным землевладельцам выйти из этого затруднения, о котором нам известно из опыта Плиния и отдельных замечаний Марциала,[246] для современных исследователей всегда оставалось загадкой. Ведь если разорение крестьянства произошло еще во времена Гракхов, если в I в. до Р. Х. оно вообще исчезло как сословие и было заменено целыми армиями рабов, откуда же тогда взялись эти coloni Плиния? Если читатель внимательно следил за ходом нашего изложения, то, вероятно, заметил, что мы не разделяем расхожего мнения об исчезновении крестьянства в Италии. Несомненно, что в Южной Италии численность крестьянства сократилась в результате Союзнических войн, особенно это относится к Апулии, Калабрии, Бруттию и до известной степени также к Кампании и Самнию. Однако в Средней Италии и в долине реки По крестьянство по-прежнему составляло большинство населения. Часть крестьян лишилась своих земельных участков. Но они продолжали жить в своих vici, pagi и отдельно расположенных усадьбах теперь уже как арендаторы и батраки, нанимавшиеся на работу в большие поместья городской буржуазии. На виноградниках их, правда, заменяли теперь, хотя и не во всех случаях, рабы, но большая часть полезной земельной площади Италии была занята не виноградниками, а полями, и эти поля обрабатывали крестьяне. Возможно, что кроме потомственных крестьян крупные землевладельцы иногда сажали на своей земле в качестве арендаторов рабов и своих вольноотпущенников и что таким образом увеличивалась численность крестьянства. Но тем не менее перед крупными аграриями достаточно остро стоял вопрос о том, откуда взять недостающие рабочие руки, и решение этой задачи представляло большие трудности. В Италии были крестьяне, согласные пойти в арендаторы к крупным землевладельцам, но их число было ограниченным по сравнению с постоянно растущим спросом, и к тому же это были неважные работники, безразличные к своему делу. Несмотря на это, крупные землевладельцы все же предпочитали труд арендаторов рабскому труду. Так, например, Плиний использовал рабов только в самом крайнем случае. Главную работу в его поместьях выполняли арендаторы. Хейтлацд держится на этот счет другого мнения: он считает, что арендаторы были своего рода надсмотрщиками и должны были надзирать за работой рабов, принадлежавших хозяину поместья. Однако наши источники, кажется, не дают основания предполагать, что во II в. по Р. Х. широко практиковалась аренда парцелл вместе с рабами в качестве живого инвентаря. Для Плиния его колоны определенно были не посредничающим звеном, а именно теми, кто пашет землю и выполняет всю основную работу на арендованных парцеллах. Никто не спорит, что зажиточный колон мог облегчить себе работу, купив одного или двух рабов, и что в рабочий инвентарь некоторых сдаваемых в аренду парцелл, кроме дома, скотины и сельскохозяйственных орудий, могли входить и рабы. Современный mercante di campagna представляет собой тип, хорошо известный и Древнему миру. Однако существование этого типа вовсе не доказывает, что в современной Италии нет крестьянства.[247]

Таким образом, следует полагать, что во II в. в Италии имелось многочисленное крестьянское сословие, представители которого по большей части были арендаторами. Они населяли те pagi и vici, которые, в отличие от городов, представляли собой деревню и назывались vicani и pagani, в противоположность intramurani, которые жили в городе. В произведениях. Стация и Марциала и в описаниях Плиния это деревенское население предстает как некий низший, неразвитый класс людей, по своему образу мышления ничем не отличающихся от колонов более позднего времени и от крепостных средневековой Европы. Так, например, мы можем воспользоваться Марциалом в качестве комментария к соответствующим сценкам найденной близ Трира Игельской колонны, относящейся к III в. по Р. Х., а также к африканским мозаикам IV в. Я убежден, что такая картина сложилась не в сравнительно поздние времена и что отношения между колонами и патроном были одинаковыми и в поместьях Помпея, и в поместьях того правоведа, который известен нам как друг Марциала.

Самый интересный момент в экономических условиях Италии II в. заключается не в том, что там имелось крестьянское население: в истории Италии нет такого периода, когда бы там не было крестьянства. Главная особенность заключается в том, что крестьяне в это время перестали быть свободными собственниками земли и превратились в арендаторов крупных землевладельцев. В этом качестве им принадлежала важная и даже первостепенная роль в сельском хозяйстве Италии. Господствующей формой хозяйствования вместо средних по размеру хозяйств, организованных на методических началах, и вместо крупных поместий, где на пашнях трудились тысячи закованных в цепи рабов, опять стал крестьянский надел, который представлял собой доминирующую форму в сельском хозяйстве Италии до появления капитализма. Единственное различие между тем давним временем и II в. по Р. Х. состояло в том, что крестьянский надел был теперь собственностью живущего в далеком городе крупного агрария, а тот, кто трудился на земле, был его арендатором. Нельзя понимать это так, будто теперь совсем не стало средних и крупных имений, обрабатываемых при помощи рабского труда. Документальные свидетельства подтверждают обратное. Но эти формы производства все больше и больше вытеснялись, становились пережитками прошлого и уже не определяли облик сельского хозяйства Италии, как это было во времена Варрона и даже Колумеллы или в IV–III вв. до Р. Х., когда свободные крестьянские хозяйства занимали в нем преобладающее место.[248]

Итак, мы выяснили, что в Италии имелось многочисленное сельское население. В социальном и экономическом отношении его представители занимали низшую ступень в социальной иерархии по сравнению с крупными землевладельцами, которые обыкновенно жили в Риме и других италийских городах. Политически все были, конечно, равны: все жители Италии обладали римским гражданством и принадлежали к различным группам римских граждан, относящихся к различным городам. За исключением Северной Италии, где к италийским городам (Бриксии, Бершму, Кому, Триденту, Тергесте, Аквилее) были, если употребить римский термин, «атрибутированы», т. е. были приписаны без права гражданства, различные альпийские племена, все остальные граждане Италии занимали одинаковое правовое положение. Однако и в Северной Италии, как я уже отмечал раньше, с самого начала императорского периода возникла тенденция избавляться от так называемых populi attributi как особого статуса, с этой целью их наделяли латинским или римским гражданством и включали в территории городов.[249] Но в реальной жизненной практике те, кто жил в vici и pagi или относился к городскому пролетариату, отнюдь не были равны крупным землевладельцам, проживающим в городах. Так, когда один «paganus» из Сульмона (города в земле пелигнов) получил должность декуриона (decurio), это было воспринято как необыкновенное и примечательное событие.[250] В социальном отношении между pagani и vicani «атрибутированных» племен и соответствующим слоем населения других частей италийского полуострова не было большой разницы.[251]

Обратившись теперь к провинциям, мы вынуждены констатировать, что наш материал об их социальной организации, и тем более о формах собственности на землю и ее хозяйственном использовании, распределяется очень неравномерно. По некоторым провинциям (Египту, Азии и Африке) из источников можно почерпнуть множество сведений, по другим — в них не содержится почти ничего. И тем не менее необходимо дать обзор всех важных римских провинций с точки зрения особенностей их социальных и экономических условий. Относительно всей Римской империи в целом никто еще не брался за эту задачу; по отдельным провинциям есть очень немногочисленные исследования, посвященные этому вопросу, гораздо чаще внимание исследователей привлекала политическая сторона их развития, т. е. их постепенная урбанизация, превращение племен и кланов, населяющих pagi и vici, в территории с городским центром.

Мы начнем с Сицилии, Сардинии и Корсики. В предшествующих главах было показано, что во времена поздней республики и ранней империи, за исключением короткого перерыва в последний период гражданских войн, Сицилия всегда была житницей Рима, из которой туда ввозилось огромное количество зерна. Главные документальные свидетельства этого факта мы находим у Страбона и в разрозненных записях более позднего времени. Наша задача состоит в том, чтобы попытаться выделить основные черты социальной и экономической организации Сицилии в период ранней империи по сравнению с периодом римской республики.[252] Трудно представить себе, чтобы все земельные площади Сицилии были, как в Греции и Италии, поделены на территории, принадлежащие различным городам. Финикийская часть острова и его внутренние области, очевидно, не были организованы подобным образом. Римляне никогда не стремились к тому, чтобы добиться полной урбанизации Сицилии. Они не основали там ни одного нового города и не делали даже попыток возродить пришедшие в упадок греческие города. В финикийской части острова они даже оставили нетронутым такое необычное учреждение, как азийский храм Венеры на Эриксе со всеми его многочисленными храмовыми рабами и обширной территорией. Из описания Сицилии у Цицерона явствует, что Рим разделял сицилийские города на различные классы в зависимости от их отношения к Риму и ревниво следил за тем, чтобы как в финикийской, так и в греческой части острова общественные земли, не являвшиеся частью какой-либо городской территории, сдавались цензорами в аренду римским гражданам и провинциалам как ager publicus populi Romani.

Земли, не относившиеся к городским территориям, должны были — за исключением некоторых, освобожденных от земельного налога, — платить римской государственной казне десятую часть от получаемого дохода. Порядок взимания десятины был установлен законом Гиерона II; новые владыки сохранили его без изменения. На этих территориях земельная собственность находилась в руках представителей городской буржуазии, которые у Цицерона фигурируют как possessores или aratores (γεωργοί). Число землевладельцев, даже вместе с арендаторами государственной земли, было сравнительно невелико (12–13 тысяч). Обширные угодья, не входившие в состав городских территорий, находились в руках богачей, которые использовали эти земли в качестве пастбищ для больших стад скота. Эти области острова, по-видимому, не были собственностью римских магнатов, а арендовались ими у государства. В качестве рабочей силы в земледелии использовались, очевидно, рабы и свободные работники из числа мелких арендаторов, в овцеводстве использовался исключительно рабский труд.

Сицилия быстро оправилась от ущерба, нанесенного восстаниями рабов. Городская буржуазия, по-видимому, от них не пострадала: во времена Цицерона она была многочисленной, зажиточной и весьма влиятельной. В период гражданских войн это положение изменилось. Сицилия стала ареной самых бурных военных событий, там развертывалась многолетняя борьба между Секстом Помпеем и Октавианом. Помпей опирался главным образом на рабов, и мы вряд ли ошибемся, предположив, что ради них он жертвовал интересами городской буржуазии. Как бы то ни было, но достоверно известно, что, одержав победу, Октавиан не смог, да и не пожелал, сохранить в силе задуманное Цезарем и проведенное Антонием распространение римского гражданства на всю Сицилию в целом. Под «всей Сицилией» подразумевались, конечно, граждане греческих городов, класс землевладельцев (aratores). Проводя свою реорганизацию, Август снял вопрос о предоставлении гражданства, вероятно, по той причине, что это уже потеряло практическое значение, так как городская буржуазия греческого происхождения была почти полностью уничтожена и окончательно разорена. Упадком этого класса объясняется, очевидно, и решение Августа оживить наиболее значительные сицилийские города — особенно основные порты, через которые шла торговля зерном, шерстью и серой, — поселив там римских колонистов, а нескольким другим, население которых, вероятно, пополнилось за счет большого притока италийских эмигрантов, предоставить права римских муниципий или латинских колоний. Но в отличие от политики, проводимой императорами в отношении Испании, Галлии, придунайских земель и Африки, ни Август, ни его ближайшие преемники не пытались восстановить в Сицилии прежний уровень развития городской жизни, а также ее буржуазию. Подавляющее большинство сицилийских civitates и oppida было обложено прямым налогом (stipendium), вероятно представлявшим собой налог на землю, а возможно, даже подушную подать, и таким образом они занимали низшую ступень муниципальной иерархии. Очевидно, при введении в Сицилии категории civitates stipendiariae, что было равнозначно отказу от прежней системы взимания десятины (decumae), поскольку stipendium выплачивалась наличными, решающее значение имели две причины. Во-первых, десятина, которая требовала в качестве предпосылки наличия класса зажиточных землевладельцев, стала приносить мало поступлений, поскольку этот класс был полностью разорен. Вторая причина, по-видимому, заключалась в том, что в территориях, где жили civitates, ведущая роль теперь принадлежала не грекам, а туземному населению, чуждому городской жизни. К сожалению, наш материал касательно civitates stipendiariae и oppida очень скуден: понятие civitas не обязательно включает в себя городскую организацию жизни, оно может обозначать также и группу деревень, и территорию племени.[253]

Несмотря на упадок крупной городской буржуазии, Сицилия по-прежнему оставалась богатой страной. В то время как в некоторых городах, как, например, в Мессане и Тавромении, стало процветать виноградарство, основными сельскохозяйственными отраслями Сицилии оставались землепашество и скотоводство. Создается впечатление, что императоры специально старались сохранить это положение. Не принимая каких-либо непосредственных мер, направленных против городов, занимавшихся виноградарством и садоводством, они, однако, стремились добиться того, чтобы основная часть Сицилии специализировалась на производстве зерна, а горные области по-прежнему оставались под пастбищами. Вероятно, по этой причине императоры не проводили в Сицилии политики урбанизации, стараясь, чтобы коренное население продолжало жить в своих исконных примитивных условиях. Императоры использовали Сицилию как житницу империи и не были заинтересованы в ее прогрессивном развитии. По той же причине большие земельные угодья оставались в руках государства. При Домициане и Траяне в Сицилии, как и в Бетике, существовало специальное управление, ведавшее государственными землями и называвшееся управлением «государственного зерна» (frumentum mancipale), т. е. того зерна, которое поставляли арендаторы государственных земель.[254] Той же причиной объясняется, очевидно, увеличение количества крупных поместий на острове и появление там новых императорских доменов. Мы уже говорили о тех гигантских земельных владениях, которые имел в Сицилии Агриппа. Многие географические названия античных времен являются производными от римских родовых имен и свидетельствуют о том, что Агриппа был ие единственным крупным землевладельцем этой провинции. Вспыхнувший при Галлиене мятеж, носивший, по-видимому, характер крестьянского бунта (поскольку подобные волнения вообще типичны для III в.), свидетельствует о том, что увеличение количества крупных поместий продолжалось на протяжении I–II вв. по Р. Х.[255]

В общем и целом Сицилия представляла собой в I–II вв. страну, где кроме нескольких процветающих городов, население которых в значительной степени состояло из римских колонистов, было множество civitates, в некоторых из них поддерживались какие-то внешние формы городской жизни, в то время как другие представляли собой не что иное, как группу деревень, населенных коренными жителями. Обе группы civitates наверняка имели совершенно сельский облик; и та и другая были населены крестьянами и пастухами. Хозяйственное управление поместий римского народа и императоров, вероятно, осуществлялось на тех же началах, что и в других провинциях. Их сдавали в аренду крупным арендаторам, а землю обрабатывали мелкие арендаторы. В некоторых крупных имениях богатых землевладельцев главным источником доходов могло быть пастбищное скотоводство; стада пасли, как и во II в. до Р. Х., многочисленные рабы. В целом же императорам удалось сохранить Сицилию как довольно богатую житницу римского народа, где среди полей и лугов лишь кое-где появились редкие оазисы прогрессивного метода хозяйствования.

То, что мы сказали о Сицилии, можно отнести и к Сардинии. Сардиния была сначала житницей Карфагена, искусственно удерживаемой в этой роли господствующим городом; в дальнейшем она так и осталась житницей, но уже Рима и Италии. Под властью республиканского Рима, а затем и при императорах, города развивались там медленно и вяло. Главными городами Сардинии были Каралес и Туррис: и тот и другой — крупные порты для экспорта зерна и металлов, добываемых на ее рудниках; Каралес был муниципием, Туррис — колонией римских поселенцев. Внутренние области в основном сохраняли свое прежнее племенное устройство даже во времена империи, в Сардинии не происходил процесс урбанизации. Некоторые племена, возможно, образовывали административные единицы (сгvitates), некоторые из них, очевидно, жили на территориях крупных государственных, императорских и частных имений. Они обрабатывали земли этих имений в качестве арендаторов, находясь в положении полусвободных работников, и пасли господские стада. Мы уже упоминали об огромных земельных владениях Актэ — наложницы Нерона; по-видимому, эта форма землевладения была типична для экономической структуры Сардинии. Этими методами, т. е. путем колонизации единичных городов и порабощения коренного населения, была произведена более или менее выраженная романизация Сардинии и Сицилии: более полная в городах и очень поверхностная в деревне.

О Корсике мы знаем очень мало. Есть одна надпись, позволяющая сделать вывод о том, что этот остров был в основном населен коренными племенами, которым император Август навязал новую организацию. Большая часть земель — вероятно, в первую очередь леса — стала собственностью императора, другая часть отошла к колонии Мария. Остальное сохранилось в руках местных племен. Одно из этих племен — ванацины — было достаточно богато, чтобы купить у Веспасиана землю и основать поселение квазиурбанистического типа с храмом Августа (ср. святилища, посвященные культу императора в западных провинциях).[256]

Главным оплотом романской культуры среди западных провинций всегда считалась Испания, процесс романизации проник там особенно глубоко. Не говоря уже о том, что в этой стране и в наше время говорят на романском языке (хотя этот романский язык сильнее отличается от латыни, чем румынский, — язык страны, которая из всех римских провинций меньше всего пробыла под властью Рима), сторонники этого взгляда подчеркивают, что после Сицилии, Сардинии и Корсики Испания была самой древней колонией Рима и что она была полностью урбанизирована римлянами, так как все испанские племена и города получили при Веспасиане латинское право. Бесспорно, часть Испании была сплошь и полностью романизирована. Бетика представляла собой как бы маленькую испанскую Италию, подобно Нарбонской провинции в Галлии. То же можно сказать и о приморской области Тарракона, и о равнинной части Лузитании. Это тем более неудивительно, поскольку эти области Испании еще до римского завоевания уже успели пройти долгий путь культурного развития. Мы знаем, какие древние корни имела иберийская культура и как тесно она была связана с другими культурами Средиземноморья еще со времен минойской эры. Мы знаем также, что в Южной Испании основывали свои колонии греки (фокейцы) и финикийцы (сначала это были колонисты из Тира, позднее — из Карфагена), которые принесли с собой городскую культуру греко-восточной разновидности.[257] Римляне явились туда последними. Они унаследовали уже готовые условия и на первых порах добавили к ним лишь очень немного сугубо римских новшеств. Но со временем Испания, и в первую очередь Бетика, стала для римских колонистов страной обетованной, куда они больше всего стремились. Уже на самом раннем этапе туда было отправлено несколько групп колонистов для основания римских поселений. Но основная колонизация была проведена Цезарем и его приемным сыном. По-видимому, именно в это время, т. е. в период гражданских войн, в Испанию переселилось особенно много италиков, осевших в крупных финикийских и греческих городах. Таким образом произошла романизация этих цивилизованных и экономически богатых областей Испании, в ходе которой старинные господствующие классы городов и сельских местностей были вытеснены римлянами и говорящими на латыни италиками. Все прочее городское население — то, что еще осталось от греков, финикийцев и иберов, — растворилось среди пришельцев, усвоив со временем язык и обычаи новых хозяев этих земель.[258]

Основу благосостояния Южной и Западной Испании составляла эксплуатация природных ресурсов страны. Сельское хозяйство (в особенности масличные культуры и лен), а также горнорудная промышленность (серебро, медь, железо, олово и свинец) с древних времен были важнейшими источниками доходов испанцев. Эти природные ресурсы привели к возникновению развитой промышленности, более всего — к появлению производства стали и льноткачеству. Эта хозяйственная деятельность, прежде всего горнорудная промышленность, была расширена римлянами. Поскольку Испания была самой богатой горнодобывающей областью растущей империи, ее полезные ископаемые начали разрабатываться раньше, чем в других странах. Из сельскохозяйственных культур особым предпочтением пользовалось превосходное испанское оливковое масло, которое было лучше и дешевле италийского.[259]

При всем своем богатстве и зажиточности Южная Испания долгое время оставалась страной италийской колонизации. Немалое число римских капиталистов как из сенаторского, так и из всаднического сословия вкладывало свои деньги в покупку испанских земель. Вместе с потомками старых колонистов и единичными представителями доримского высшего слоя новоприбывшие римляне составили городскую буржуазию. Среди них были доверенные лица, ведущие финансовые дела крупных капиталистов, а также служащие императора; часть из них оседала в этой провинции, привлеченная открывающимися здесь заманчивыми перспективами. Число таких людей и их богатства неуклонно росли. Главным источником их доходов было сельское хозяйство. Мы знаем, что и в Бетике и в Лузитании римским колонистам раздавали необычайно крупные парцеллы. Таким образом, они наживали деньги, и их богатство все время продолжало расти, достигнув наивысших величин во II в. по Р. Х. Внушительные руины Бетики, Лузитании и, частично, области Тарракона (в частности, городов Италика, Тарракон и Эмерита и некоторых других, недавно раскопанных археологами) свидетельствуют о растущем благосостоянии их жителей. Можно предположить, что источником их богатства было хозяйственное использование земли. Образцовыми примерами богатых землевладельцев могут служить семейства императоров Траяна и Адриана. Рабочую силу для таких поместий и рудников поставляло, вероятно, местное население, которое оставалось тем, чем было испокон веков, — земледельцами и рудокопами.[260]

Однако в Южной Испании имелись также большие земельные владения, не находившиеся в руках частных владельцев. Начиная с первых лет завоевания обширные сельскохозяйственные угодья и большая часть рудников становились достоянием римского народа. Подобно тому как это происходило в Африке и Азии, императоры династии Юлиев — Клавдиев и здесь тоже рьяно соперничали с римским народом, расширяя свои владения путем конфискаций и наследования. Самые крупные конфискации производились Нероном, и во II в. конфискованные земли обрели форму гигантских патримониальных поместий. Большинство рудников постигла та же судьба. О методах хозяйствования, применявшихся в этих патримониальных и государственных поместьях, нам не известно ничего определенного, но вероятнее всего будет предположить, что с ними поступали так же, как с африканскими и азийскими поместьями. Землю, по-видимому, сдавали в аренду крупным и мелким арендаторам; первые (conductores) брали в аренду крупные хозяйства и жили в городе, вторые (coloni) жили в поместьях и своими руками обрабатывали арендуемые ими парцеллы. Какова была судьба крепостного права, которое раньше существовало здесь, как и в Галлии, мы не знаем. Вряд ли римляне отменяли его повсеместно, как сделали это, например, в 189 г. до Р. Х. в Гасте.[261] Об эксплуатации рудников нам известно больше. Две надписи подробно рассказывают об организации дела на одном из рудников, а именно на руднике Випаски. Но об этом еще будет идти речь в следующей главе.[262]

Гораздо слабее была романизация горных областей Лузитании и провинций·, находящихся по эту сторону, в особенности областей, населенных кельтиберами, астурами и каллаиками. Эти области не привлекали италийских колонистов, поэтому они сохранили свой национальный облик и самобытный социальный и экономический уклад. Романизация и урбанизация страны коснулись только верхушек, оставив нетронутой систему кланов и племен (gentes). Несмотря на то что Веспасиан предоставил всем племенам Центральной, Северной и Западной Испании латинское право, обретение нового правового статуса еще не означало полной романизации этих областей. Это означало всего лишь то, что городской уклад и до прихода римлян не был чужд социальному устройству Испании и что часть населения племенных территорий благодаря службе в армии подверглась поверхностной романизации и потому могла выделить из своей среды людей, из которых составились органы местного управления по образцу римских муниципий как для своих, так и для прочих племен. Реформа Веспасиана преследовала двоякую цель: разрушить отношения, основанные на принадлежности к одной нации и одному племени, а также создать базу для пополнения римских легионов толковыми крепкими новобранцами; солдат теперь в Италии не набирали, а эта молодежь была до некоторой степени уже романизирована, потому что их отцы были ветеранами вспомогательных войск, и, занимая несколько более высокое социальное положение в качестве городской аристократии, она была уже оторвана от друзей и родни. В то время как представители одной группы стали членами гражданского общества, все прочие остались в прежнем состоянии, жили по обычаям племенного устройства и поставляли солдат для вспомогательных частей римской армии. За такое разделение населения Веспасиана, вероятно, критиковали те, кто упрекал его в том, что он варваризировал армию империи.[263]

Тот скудный материал, который имеется относительно социальных и экономических условий горных областей, говорит о том, что в сельской местности после веспасиановских реформ сохранялась все та же бедность и примитивные условия, и там почти ничего не изменилось по сравнению с временами Полибия и Страбона.[264] Если с момента появления городских общин римского образца сразу возникли трудности с подбором достаточного числа кандидатов для занятия муниципальных должностей, то из этого можно сделать вывод о том, что образование городской буржуазии протекало не слишком быстрыми темпами и что население внутренних областей страны, включая городское, в основном состояло из крестьян и пастухов.[265] Как показывают раскопки Шультена, города этих областей никогда не достигали того уровня благосостояния, который характерен для приморских и равнинных городов, и оставались приблизительно такими же, какими были раньше, сохраняя неримский отпечаток. Часть из них переместились с горных высот на равнину, но жалобы жителей Саборы показывают, что это не всегда было признаком благополучия. Естественно, столицы больших территорий развивались быстрее.[266] Об организации племен и кланов, живших на территориях новых городов или иногда на своих отдельных территориях, мы ничего не знаем. Если на городских территориях часто упоминаются incolae и contributi, некоторые из которых даже были intramurani, т. е. жили в стенах города, то из этого следует, что те, кто имел латинское гражданство и был более или менее романизован, составляли меньшинство среди испанского населения, в то время как все остальные пребывали в тех же условиях, которые царили до «сплошной урбанизации» страны.[267]

Гораздо лучше мы осведомлены о социальной и экономической жизни Галлии. Недавно вышедшие замечательные работы Ш. Жюллиана, Ф. Кюмона и Ф. Штеелина позволяют нам ограничиться кратким очерком.[268], Но и здесь следует избегать поспешных обобщений. Нарбонская Галлия, подобно Бетике, подверглась более глубокой романизации, чем Аквитания и Лугдуиская Галлия (включая Бельгику). Южные провинции тоже были полностью романизированы, как и Северная Италия. Так же как в Бетике, ведущую роль здесь играли римские колонии, которым были отведены обширные территории. Некоторые из этих колоний, например Арелат и Нарбон, превратились в богатые торговые и промышленные города; другие, как, например, Аравсион, Виенна и т. д., были центрами крупных, хорошо культивированных аграрных районов. На территориях двух крупнейших племен этой провинции — воконтиев и аллобро-гов — в политике романизации был принят особый курс, аналогичный тому, который мы наблюдаем в отношении гельветов, живших в Gallia comata. Эти территории долгое время продолжали сохранять характер сельской местности с единичными городами. Основное развитие протекало в рамках pagi и vici, причем последние под влиянием растущего благосостояния естественным образом во многих отношениях принимали городской уклад жизни. Однако система управления оставалась в них по сути дела негородской, хотя и была отделена от управления остальной сельской местности.[269]

Как и в Бетике — а может быть, даже в еще большей степени, чем там, — земельная собственность была здесь сосредоточена в руках немногих владельцев. Нам неизвестно, какая доля этих земель принадлежала императору, но не исключено, что прекрасная вилла в Ширагане в окрестностях Тулузы, недавно обнаруженная археологами, представляла собой императорское поместье и что многочисленные черепки, которые находят на Монте Тестаччо, свидетельствуют о том, что в этой провинции существовало большое число государственных поместий.[270] Кроме того, в лапидарии Нарбонской Галлии есть надписи, которые говорят о том, что там имелись служащие императорского управления патримониальных имений; в этом нет ничего удивительного, так как не подлежит сомнению, что богатым римским сенаторам времен республики принадлежали в этой провинции большие земельные владения. Самыми богатыми землевладельцами наверняка были жители крупных процветающих городов, отчасти из числа коренного населения, отчасти также италики. В последней главе мы говорили о значении торговли, которой занимались представители этой городской буржуазии, и можно с уверенностью предположить, что разбогатевшие купцы вкладывали часть своих денег в приобретение земельной собственности. Прекрасные здания в городах Южной Франции и великолепные надгробия городской аристократии свидетельствуют о размерах их состояний и о развитом чувстве гражданского долга перед своей общиной. Относительно того, в какой степени наряду с крупными доменами типа Ширагана было развито среднее и мелкое землевладение, невозможно высказать даже предположительного суждения. Упоминание о неких possessores в Аквах Секстиевых вряд ли можно принять за свидетельство существовавшей на территории города группы мелких землевладельцев. Скорее, под словом possessores подразумеваются в данном случае не землевладельцы, а владельцы домов.[271]

Более четко вырисовывается перед нами картина жизни других галльских провинций. Несомненно, города развивались здесь медленно. А их жители в основном были заняты в торговле и промышленности или были чиновниками. О некоторых из этих городов — главных центрах племен, еще не утративших свое былое единство, чьи племенные названия со временем вытеснили индивидуальное имя города (Лютеция), — мы имеем довольно отчетливое представление. В качестве примеров достаточно привести несколько подобных случаев: с одной стороны, это Avaricum (Бурж), Augustodunum (Отён), Agedincum (Санс) и Rotomagus (Руан), с другой — Namenetes (Нант), Mediolanum Santonum (Сент) и уже упоминавшийся Париж (Раrisii). Руины этих городов, правда, не идут ни в какое сравнение с остатками городов Южной Франции. Однако главным источником благосостояния этих городов были не торговля и промышленность, а сельское хозяйство. Интересно читать описание многочисленных новшеств, которые вводились галлами в области сельского хозяйства до и после римского завоевания. Эксплуатация земли в Галлии производилась исключительно методами систематического земледелия. Представителями этой формы хозяйствования были крупные землевладельцы, члены племенной аристократии, в чьей собственности находилась земля до и после римского завоевания, а также иммигранты, нажившие свое богатство в торговле, промышленности и банковском деле. Местные ремесленники и торговцы, сколотив состояние, конечно, тоже вкладывали часть своих денег в покупку земельной собственности. Об этом свидетельствуют не только описания Галлии, которые мы находим у Полибия, Страбона, Цезаря и т. д., но и остатки сотен больших и маленьких вилл, обнаруженных при раскопках в Галлии. То, что эти виллы были разбросаны по всей стране, настолько известный факт, что нам нет нужды на нем останавливаться. Тщательные археологические раскопки, произведенные в последние годы во Франции, Бельгии и на Рейне, особенно в левобережной его части, дали нам исчерпывающее представление о различных типах этих земельных владений: здесь имелись большие виллы богатых крупных землевладельцев, разбросанные вокруг крестьянские усадьбы, а также обширные vici сельскохозяйственных рабочих, прикрепленных к виллам не в силу закона, а в силу экономических условий, подобных тем, что существовали в Помпеях. Характерно, что многие города и деревни в этих странах и поныне носят названия, которые являются производными от имен владельцев этих вилл.[272] Таких названий существует огромное множество.[273] Характерно также, что многие храмы местных богов в Центральной, Северной и Западной Галлии не относились к городу, а представляли собой центры культа для сельского населения, жившего в национальных кельтских деревнях. Некоторые деревни раскопаны археологами, и мы видим, что они мало чем отличались от кельтских деревень доримского периода. Интерес представляют также театры, которые имелись по всей стране и, как правило, располагались в непосредственной близости с только что упомянутыми негородскими храмами. Первоначально они, несомненно, использовались для проведения религиозных церемоний, связанных с туземными культами.[274]

Перейдем теперь к Германии. Как известно, обе германские провинции на Рейне — Нижняя и Верхняя Германия (Germania Inferior и Superior) — были сравнительно позднего происхождения (82–90 гг. по Р. Х.), и Рейн долгое время представлял собой военную границу галльских провинций. Здесь мы не можем снова пересказывать историю завоевания прирейнских земель римлянами.[275] Отметим только, что после неудачи, постигшей Августа при его попытке основать провинцию Германия, продвинув границы империи до Эльбы, ее государственная граница еще на протяжении шестидесяти лет проходила по Рейну. Военные соображения, перенаселенность Галлии, необходимость откуда-то взять хорошие пахотные земли для раздачи ветеранам — все это вынудило Веспасиана и его сыновей возобновить попытку завоевания германских земель; основная цель оставалась прежней — улучшение коммуникаций между рейнской и дунайской армиями с помощью более коротких и удобных путей сообщения. Для решения этой задачи необходимо было аннексировать угол между Рейном и Дунаем, представлявший собой плодородную правобережную область в верхнем и среднем течении Рейна между Майном и Неккаром, а также окружить горную цепь Таунус и Шварцвальд сплошной цепью военных фортов. В результате усилий Веспасиана, Тита, Домициана и Траяна эта задача постепенно была выполнена, и вокруг новоприобретенной области с превосходной сетью дорог, связавших Рейн и Дунай, была построена система укреплений, состоящих из земляного вала, который на юге переходил в каменный.

Хотя литературные источники, рассказывающие об этом предприятии римских императоров, отличаются крайней скудостью, тщательные археологические исследования раскрывают перед нами все подробности римских фортификационных работ. Более того, они дают нам возможность восстановить в общих чертах картину экономического развития прирейнских земель, а также важнейшие явления позднеримской культуры, постепенно утвердившейся на обоих берегах Среднего и Верхнего Рейна. Имеющиеся у нас подробнейшие сведения о римской Германии представляют собой один из величайших триумфов археологии. Не будь этих тщательнейших раскопок, проведенных немецкими археологами, наши познания об истории прирейнских земель в ранний период Римской империи, как и вообще вся ранняя история Германии, были бы очень бедны.[276]

После того как средне- и верхнерейнские области, расположенные на восточном берегу, были включены в состав империи, римское правительство перестало относиться к прирейнским землям в целом как к военному рубежу Галлии, а стало рассматривать их как две самостоятельные провинции: Нижнерейнскую и Верхнерейнскую. Провинция Нижняя Германия занимала часть левобережной области, Верхняя Германия далеко простиралась по обе стороны Рейна до Майна и Мозеля. Необходимо дать краткий очерк экономического и социального характера этих провинций.

С этой точки зрения деление прирейнских земель на Нижнюю и Верхнюю Германию представляется искусственным. В действительности левобережные и правобережные земли были двумя совершенно различными образованиями. Левобережные земли, и в особенности их южная часть, мало чем отличались от остальной Галлии, в которую они первоначально входили. Правда, все крупные города на левом берегу Рейна, за исключением Августы Треверов, возникли как военные поселения. Колония Агриппина, Кастра Ветера (Colonia Ulpia Traiana), Новезий, Могонтиак, Бонна и т. д. — все выросли из поселков, образовавшихся вокруг больших военных укреплений, из так называемых canabae, которые постепенно превращались в деревню (vicus). Но эти полувоенные и целиком римские города жили своей жизнью, совершенно отдельной от жизни глубинных частей страны.(Некоторые из них, как, например, Кельн, достигли блестящего развития, потому что играли важную роль как во внутренней, так и в межпровинциальной торговле, — например, в торговле с Британией, — а также во внешней торговле с Германией, сосредоточенной в области северного морского побережья. Постепенно, хотя и медленно, в этих городах сложилось обычное устройство римской общины, в то время как сельские местности, так же как в Галлии, были поделены на большие племенные территории (civitates), границы которых практически совпадали с границами мест обитания отдельных германских или кельтских племен; большей частью там существовала чересполосица германских и кельтских племен, как, например, у убиев, главным городом которых был Кельн, и треверов, главным городом которых был Трир.

Ко времени римского завоевания этих земель левый берег Рейна отнюдь не был бесхозным. Он представлял собой часть кельтской страны и имел собственные города, деревни, храмы и т. д.; там шла своя экономическая и социальная жизнь, о которой мы уже говорили. Но произошедшее после Цезаря перераспределение народонаселения, переселение в эту область многих германских племен и непосредственная близость государственной границы стали новыми важными факторами, повлиявшими на экономическое и социальное развитие всей страны. В экономическом отношении эта страна была райскими кущами для капиталистов, — в особенности те области, которые лежали вдоль Мозеля и Мааса. Эти богатые и плодородные земли не могли не стать житницей рейнских армий и главным источником их снабжения вином, одеждой, обувью, строительным лесом, металлами, гончарными изделиями и т. д. С самого начала в эту страну так и хлынули многочисленные эмигранты, главным занятием которых было снабжение войска предметами первой необходимости. Эти люди были не маркитантами, а купцами, занимавшимися оптовой торговлей и перевозками крупных партий товаров. Их главными центрами — не говоря о Лионе, который служил перевалочным пунктом товаров, ввозимых из Южной и Центральной Галлии и Италии, — были на Мозеле Трир, а в районе среднего и нижнего течения Рейна Кельн и Неймаген (Noviomagus). Самым значительным из них был Трир — старейший римский город на Мозеле. Трир был не только крупным торговым центром; он, как это и должно было случиться, превратился в экономический центр всей области.[277] Купцы этого города, скопив на поставках для рейнской армии большие богатства, как и следовало ожидать, тут же по соседству начали вкладывать деньги в доходные предприятия; их примеру последовали купцы из Кельна и других прирейнских торговых городов. Нетрудно догадаться, что им пришла в голову мысль заменить ввоз зерна, скота и вина продукцией собственного производства и начать изготовление шерстяных, металлических и кожевенных изделий поближе к месту назначения, вместо того чтобы завозить их издалека водным путем. Самый простой способ осуществить эту идею состоял в том, чтобы на капиталистической основе широко развивать землепашество, скотоводство и виноградарство. Так, левый берег Рейна одновременно с долинами Мозеля и Мааса постепенно стал превращаться в важный центр капиталистического предпринимательства, главным образом в сельскохозяйственной сфере. Цитируя Кюмона, можно сказать, что эта область стала страной non de villes, mais de villas.[278] Ее экономическое положение словно в зеркале отражено на рельефах, украшающих великолепные надгробные памятники, которые повсюду воздвигали себе богатые купцы и землевладельцы и которые остались после них в современной Бельгии, Люксембурге и прежде всего в окрестностях Трира. Об изображениях, представленных на рельефах, украшающих эти надгробные колонны, мы уже говорили в связи с развитием крупной торговли в Галлии и на Рейне. Не менее важны эти памятники в качестве иллюстрации быстрого развития сельского хозяйства. Еще одним свидетельством благосостояния всей этой области служат развалины больших элегантных вилл, которые встречаются там повсюду. Большинство из них были роскошными загородными резиденциями городских купцов или обширными сельскохозяйственными и промышленными предприятиями, сочетавшими в себе богатый летний дом и ряд зданий чисто делового, хозяйственного назначения.[279]

Монументальные надгробия и руины вилл много рассказывают нам о социальных условиях этой местности. Рабочие руки для крупных сельскохозяйственных предприятий обеспечивало туземное население: все эти убии, треверы и т. д., населявшие окрестные деревни и хижины около больших вилл. Рельефы Игельской колонны из окрестностей Трира и остатки деревень, обнаруженные вблизи некоторых бельгийских вилл, показывают, что туземное население постепенно утрачивало свою самостоятельность, превращаясь в клиентов, а в некоторых случаях — ив арендаторов у богатых городских купцов. Если рельефы из Неймагена, где есть сцены, в которых некий важный горожанин в обществе прислуживающего ему писца принимает денежные платежи от крестьян, не обязательно должны истолковываться как изображения крупного землевладельца, получающего арендную плату от своих колонов, то уж сцена с Игельской колонны, где крестьяне приносят своему господину плату натурой, настолько сильно напоминает упоминавшиеся выше описания Стация и Марциала, что в этом случае никак невозможно отделаться от впечатления, что крестьяне на этих рельефах не просто клиенты и должники, но, по крайней мере в некоторых случаях, колоны владельца монумента.[280]

Каким образом городские капиталисты становились хозяевами лучших полей и пастбищ в прирейнских землях, сказать трудно. Они определенно не принадлежали к местной племенной аристократии. Вряд ли такая аристократия уже имелась у убиев и треверов — этих недавно переселившихся на левый берег Рейна германских и кельто-германских племен. Некоторое объяснение нам, возможно, могут дать определенные рельефы такого же рода, о которых мы только что говорили. Наряду с торговлей и сельским хозяйством капиталисты прирейнской области широко занимались ростовщичеством. Они были банкирами того нового общества, которое складывалось под влиянием меняющихся экономических условий. Я склонен, скорее, толковать эту сценку, условно называемую «Внесение арендной платы», как выплату банковского кредита. Ведь виллы были не только большими сельскохозяйственными и промышленными предприятиями, но и местными банками. Легко можно вообразить себе, как ушлые дельцы, давая в долг деньги окрестным деревенским жителям и землепашцам, вскоре делались патронами, а затем и господами своих должников и как они понемногу низводили независимых крестьян, имевших собственную землю, в положение арендаторов. Система налогов, введенная римскими завоевателями, помогала им скорее достичь своей цели, а новые капиталистические формы хозяйствования, постепенно складывавшиеся в рейнском левобережье, также способствовали такому исходу.[281]

На правом берегу Рейна картина была иная. Аннексированные римлянами земли были богаты и плодородны, но страна была малонаселенной. На протяжении многих лет она была ареной боев между германцами и римлянами. Это создавало такие ненадежные условия, что эта область не привлекала переселенцев. Римляне впервые принесли в эти земли мир и спокойствие. Они выстроили форты, проложили дороги и открыли для судоходства местные реки. Многочисленные форты господствовали над стратегически важными точками на берегах рек и узловых пунктах дорог. Вокруг фортов стали возникать деревни. Туземное население начало более интенсивно заниматься земледелием. Толпы переселенцев устремились из Галлии в новые земли. Ветеранам раздавались земельные парцеллы вблизи фортов. Ближайшие окрестности фортов составили их территории, эксплуатируемые военным командованием: оно сдавало землю в аренду солдатам, которые наверняка в свою очередь сдавали ее в подаренду гражданским лицам — как местным, так и пришлым. Но площадь территорий, придаваемых отдельным фортам, была не особенно велика. Когда форт продвигался на новую линию границы, гражданское население оставалось на прежнем месте, и там образовывалась деревня (vicus). Вся земля этой страны, вероятно, была государственной собственностью, подобно территориям племен (gentes) в Африке, и подчинялась ведомству, управлявшему императорскими имениями (saltus). Часть этих имений была оставлена в руках местных жителей, часть распродана переселенцам и наиболее обеспеченным солдатам и чиновникам.

Чем более мирными становились условия жизни, тем более привлекательными становились новые земли. Создавались новые поместья, возникали новые деревни, часть которых приобретала городской облик, и правительство принимало надлежащие меры, отвечающие изменившимся условиям. Страну поделили на civitates по галльскому образцу; самая зажиточная деревня объявлялась столицей округа и со временем получала городской статус. Однако в целом эта область сохраняла сельский характер. Как показали результаты систематических раскопок, общий облик страны определяли не деревни, а отдельные виллы. Некоторые из имений на лимесе были предоставлены находящимся на военной службе солдатам, и таким образом они превратились в питомники будущих рекрутов; но по большей части в этой местности все же преобладали сравнительно крупные сельскохозяйственные предприятия, основанные на капиталистических принципах хозяйства, более близкие по своему типу помпейским виллам, чем поместьям Мозельской области. Типичная вилла состояла из комфортабельного, хотя и не роскошного, жилого дома, по характеру напоминающего дома современных американских крупных фермеров. Хозяева виллы жили не в городах, как это было принято у крупных аграриев, но, скорее всего, принадлежали к людям хорошего достатка. В зависимости от характера почвы поместья специализировались либо на зерноводстве, либо на скотоводстве, причем это было крупномасштабное производство. В главных городах отдельных округов, на курортах, славившихся своими водами, и в больших деревнях развивались также торговля и промышленность.[282]

При том направлении, в котором пошло развитие экономики, все это неизбежно должно было привести к тому, что значительная часть местного населения превратилась в арендаторов и пастухов пришлых помещиков. До нас дошли разрозненные сведения о группах колонов, очевидно относившихся к тому или иному большому поместью. В конечном итоге как на правом, так и на левом берегу Рейна произошло расслоение населения на высший класс богатых землевладельцев и низший класс крестьян и арендаторов.[283]

Британия практически представляла собой не что иное, как часть Галлии. Покорение равнинных земель, достигнутое после оккупации гористой западной области и осуществленное после неудачной попытки завоевать Шотландию, создание линии пограничных укреплений, подобной германскому лимесу, фактически означали расширение на север провинций Галлии и Германии, что позволило максимально сократить протяженность северного оборонительного рубежа. В социальном отношении Британия имела много общего с прирейнскими землями, и в особенности с рейнским правобережьем. Блестящее описание процесса романизации этой провинции, данное в работе ныне покойного Ф. Хейверфилда, позволяет мне ограничиться лишь несколькими короткими замечаниями.[284]

Жизнь на пограничной линии протекала почти в тех же рамках, что и на Рейне. При всем ее своеобразии, заслуживающем пристального изучения, для нашей темы она представляет лишь второстепенный интерес. Развитие городской жизни в равнинных областях было тесно связано с завоеванием и военной оккупацией острова. Четыре британские колонии (Камалодун, Глев, Эбурак и Линд) возникли как военные форты, и потому их можно сравнить с городами Колония Агриппина, Кастра Ветера (или Colonia Ulpia Traiana), Новезий, Бонна, Могонтиак в Германии. Самым богатым торговым городом был Лондиний, игравший в жизни Британии примерно такую же роль, как Трир и Лион в жизни Галлии и Германии. Курорт Бат был сопоставим с многочисленными курортами прирейнских земель. Другие римские города Британии, как и большинство городов Центральной и Северной Галлии и Верхней Германии, населяли кельты, которые обеспечивали земледельцам рынок сбыта сельскохозяйственных товаров; эти города были административными, религиозными, торговыми и промышленными центрами. Два таких населенных пункта — Calleva Atrebatum и Venta Silurum, почти полностью раскопанные археологами, — представляют собой большие деревни с несколькими общественными зданиями.[285]

Так же как Северная Галлия и Германия, Британия была страной не городов, а ферм и крупных сельскохозяйственных предприятий, страной не крестьян и мелких собственников, а вилл и крупных аграриев. В число этих крупных землевладельцев входили как римские эмигранты и ветераны с их потомством, так и представители местной кельтской аристократии.

Такой характер равнинной области подтверждается встречающимися повсеместно остатками вилл. Правда, при сравнительно скромном бытовом укладе, установившемся в Британии, ни одна из вилл не достигала таких внушительных размеров и роскоши, какими отличаются виллы в окрестностях Трира; и все же в виллах усадебного типа мы видим дома крупных землевладельцев, окруженные обширными земельными владениями, хозяйство которых было организовано на капиталистических принципах. Сохранившиеся образцы строений коридорного и амбарного типа как в архитектурном, так и в социальном и экономическом отношении сопоставимы с усадебными постройками в поместьях Верхней Германии на правом берегу Рейна.[286]