Помоги проекту - поделись книгой:
Произвести сопоставление экономического положения в период правления Августа и династии Юлиев — Клавдиев — задача нелегкая; еще труднее разграничить эти два периода. Однако отделить один от другого очень важно, так как без такого разграничения мы не сможем понять, как развивалась экономика Римской империи. Не следует забывать, что от смерти Августа до начала правления Веспасиана прошло полвека, — срок большой, особенно для столь богатой всяческими событиями и новыми явлениями эпохи, как эпоха I в. по Р. Х. Трудности, связанные с исследованием экономического положения в период правления Юлиев — Клавдиев, вызваны характером имеющихся в нашем распоряжении источников и скудостью содержащегося в них материала. Историков не интересовала экономическая жизнь империи. Второй источник наших знаний — труды ученых и сочинения моралистов — дает нам более ценный материал: в последних экономические условия I в. использовали в качестве яркой иллюстрации нравственного упадка, охватившего их современников, в то время как первые либо непосредственно посвящены рассмотрению различных сторон экономической жизни, либо касаются их попутно в связи с другими научными вопросами. Так, если у Тацита, Светония и Диона Кассия можно найти лишь очень немного сведений об экономических условиях, существовавших в империи в 14–70 гг. по Р. Х., то у таких авторов, как Сенека Старший и Сенека Младший, Персий, Лукан и в особенности Петроний, с одной стороны, и у Плиния Старшего, Колумеллы и др. — с другой, можно найти много ценного материала. Однако, за исключением Петрония и Колумеллы,[111] никого из этих авторов еще не пытались изучать в таком аспекте, так что этот материал никем не изучен и не исследован. При изучении экономической истории этого периода очень полезно привлечь также надписи и материалы археологических находок, в особенности помпейских. Провести такое обширное исследование в рамках данной книги не представляется возможным, поэтому мне придется ограничиться изложением того впечатления, которое составилось у меня после многократного чтения упомянутых источников.
На первый взгляд может показаться, что между экономическими условиями периода Августа и теми, что сложились при Юлиях — Клавдиях, нет никакой разницы. Описывая этот второй период, мы невольно испытываем искушение использовать произведения Вергилия, Горация, Тибулла, Проперция в одном ряду с сочинениями Персия, Петрония, Сенеки, Плиния и Колумеллы, присовокупив к ним книги латинских и греческих авторов эпохи Флавиев. Действительно, основные черты остаются здесь прежними; возникают кое-какие новые факторы, в остальном же различия сказываются только в степени их выраженности. Позиция императоров в отношении экономической жизни, их политика — а вернее, отсутствие какой бы то ни было политики — в области экономики сохраняется неизменно той же, какой она была во времена Августа. Преобладающим был принцип
Важнейшим из этих явлений было постепенное оживление экономической жизни в провинциях. Особенно заметно это оживление проявилось на Востоке. Достаточно беглого взгляда на руины городов и общего обзора надписей, найденных в Малой Азии и Сирии, чтобы увидеть, с какой быстротой происходил экономический рост на Востоке при Августе, а еще быстрее — при его преемниках.[112] В западных провинциях, особенно в Галлии, Испании и Африке, также возобновилась деятельная экономическая жизнь, которая испытывала затруднения сначала в условиях завоевательных войн, а затем войн гражданских. Признаком этого оживления было быстрое развитие городов, которое получало поддержку со стороны императоров, однако базировалось главным образом на естественном развитии этих стран. По крайней мере в Испании и Африке эта урбанизация была всего лишь продолжением процесса, начавшегося задолго до римского владычества. Испания всегда была страной городов, точно так же как Греция и Италия. В Африке урбанизация уже совершилась, причем в значительной степени благодаря карфагенянам и туземному населению, жившему под властью Карфагена и царей Нумидии и Мавритании.[113]
В экономическом отношении урбанизация означала возникновение городской буржуазии, класса землевладельцев, торговцев и промышленников, жившего в городах и развившего энергичную деятельность на основе капиталистических принципов. Поэтому урбанизация означала для Африки возобновление, а для значительной части Испании и Галлии — зарождение капиталистической формы производства, подобной той, которая существовала в Италии и на Востоке. В сельском хозяйстве это развитие привело к переходу от крестьянского к крупному землевладению, при котором в огромных имениях велось методическое хозяйствование на капиталистической основе; далее с этим была связана замена зернового земледелия другими, более доходными культурами, в особенности виноградарством и разведением оливы. Для многих местностей Испании и Африки и для греческих городов Галлии в этом не было ничего нового, однако их естественное развитие в данном направлении было прервано стараниями аграрных магнатов II в. до Р. Х., преследовавших свои корыстные интересы. При Августе и его преемниках виноградарство и производство оливкового масла стали развиваться очень быстрыми темпами: первое — особенно в Галлии, второе — сначала в Испании, а затем и в Африке. Ускорению этих прогрессивных изменений способствовала эмиграция из Италии в западные провинции, о которой шла речь в первой главе.[114]
Другим явлением того же порядка было постепенное продвижение промышленности в римские провинции. С давних времен Галлия отличалась необычайными успехами в области промышленного производства. В период римского владычества это развитие получило широкий размах, и уже скоро галльская промышленность составила серьезную конкуренцию италийской, причем именно в производстве тех изделий, которые прежде были исключительно прерогативой Италии, а именно в области рельефной керамики и металлических изделий. Прекрасная система водных путей сообщения, имевшаяся на территории Франции, а также древние связи с Британией и Германией способствовали ускоренному развитию галльской промышленности и сделали ее доходной отраслью. Недавние находки в Грофесенке на юге Франции служат красноречивым свидетельством этого факта. Товары италийского производства начали исчезать с кельтских и германских рынков.[115]
В развитии торговли также стали появляется новые неожиданные черты, в особенности на Востоке. Мы уже видели, что во времена Августа в области торговых связей Римской империи определенную роль стала играть торговля с Аравией и Индией, которая главным образом ограничивалась товарами, относящимися к предметам роскоши, и что экспедиция Элия Галла отчасти была предпринята из-за необходимости обеспечить безопасность этой торговли. В период Юлиев — Клавдиев эти торговые связи постоянно расширялись.
Основной поток индийских и центрально-азиатских товаров направлялся в Александрию частью прямым путем, а частью через Аравию и Египет. Важнейшим центром арабской торговли в Северной Аравии была Петра. Из Петры в раннеэллинистический период индийские и арабские товары направлялись через Левке-Коме, Аилу или Газу в Египет. Когда Палестина и Финикия вошли в состав царства Селевкидов, Селевкиды старались направить арабскую торговлю в палестинские, финикийские и сирийские порты, чтобы оттеснить своих египетских соперников. С этой целью они оказывали покровительство раннеэллинистическим трансиорданским военным колониям, особенно Филадельфии в земле аммонитян (Раббат-Аммон), Антиохии в земле герасцев (или Герасе), Беренике, Гадаре и Дионе, и пытались превратить их в настоящие города на караванных путях, которые служили бы защитой купеческих караванов, следующих к Дамаску и финикийским портам. Однако их усилия так и не привели к полному успеху. Петра, в общем, хранила верность Птолемеям. Существовавшие условия изменились с началом римской эпохи. Под протекторатом Помпея для греческих городов на восточном берегу Иордана, подвергшихся разрушению из-за фанатизма Александра Яная (102–76 гг. до Р. Х.), настала пора нового подъема, однако их новый расцвет наступил лишь в самом конце I в. Мир и безопасность, которые принесла с собой империя, позволили им отвлечь значительную часть торговли между Петрой и Египтом в финикийские и сирийские порты, однако Александрии это не нанесло заметного ущерба.[116]
[С древних времен существовал еще один торговый путь в Индию и Центральную Азию, он проходил по долинам рек Евфрата и Тигра. В период позднего эллинизма вражда между парфянами и Селевкидами, а впоследствии между парфянами и римлянами, а также царившая на Евфрате анархия привели к тому, что торговые караваны, начинавшие свой путь от Персидского залива и из Персии, вынуждены были отказаться от использования старого торгового пути и стали следовать через пустыню на Петру. В I в. по Р. Х., после того как между римлянами и парфянами установился некий
Однако объем восточной торговли был так велик, что открытие пути из Петры через Трансиорданию в Дамаск и возобновление старинного караванного пути через Пальмиру не привело к разорению Александрии. Морское сообщение между Египтом и Аравией, а через Аравию с Индией по-прежнему сохраняло важное значение. Быстрое расширение этой заморской торговли хорошо иллюстрируют интересное руководство одного александрийского купца —
Открытие муссонов Гиппархом Александрийским, состоявшееся в конце периода Птолемеев или в начале римского владычества, а также естественное стремление развивающейся торговли расширить свой ассортимент путем добавления предметов роскоши и других товаров, а также желание преодолеть односторонний характер товарообмена привели к установлению непосредственного морского сообщения между Египтом и Индией. Главным центром торговли стала Александрия. Арабские порты утратили свое былое значение; некоторые из них — Адана и, возможно, Сокотра — были заняты римскими войсками и стали служить промежуточными портами, в которых останавливались корабли и где моряки находили убежище в случае опасности. Подобно крымским военным фортам и гаваням, в их задачу также входила защита моряков от пиратов. Заслуга в достижении такого прогресса принадлежит египетским купцам времен Римской империи, которые сумели обеспечить себе деятельную поддержку римского правительства при Августе, а затем при Клавдии и Нероне. Новая морская трасса уже вовсю действовала к моменту составления руководства
Значительных успехов добился Рим в деле торговли с северными странами. Из разрозненных сообщений литературных источников и по археологическим находкам на территории Восточной Германии, Скандинавии (Швеции и Норвегии) и России мы знаем, что во времена Клавдия и Нерона римские купцы начали вести широкую торговлю с северо-востоком Германии, Норвегией и Швецией. Древнейший маршрут, которым пользовались римские купцы, чтобы попасть в Данию, скандинавские страны и северо-восточную часть Германии, пролегал по морю и, начинаясь в портах Северной Галлии, вел на Восток. В то же время римские товары начали проникать из устья Дуная и из греческих городов Северного Причерноморья в Прибалтику и скандинавские страны по Днепру. Приднепровье в этот период постепенно захватывали германцы. Самый же надежный путь пролегал из Аквилеи через Карнунт и королевство Маробода в Восточную Германию и оттуда в Скандинавию. Главными предметами торговли были бронзовые изделия и стекло; и то и другое, несомненно, было произведено в Кампании.[121]
Италия не сразу ощутила на себе последствия постепенной экономической эмансипации римских провинций. Крупные землевладельцы по-прежнему продолжали производить вино и оливковое масло в своих хозяйствах, организованных на капиталистических началах. По-прежнему кипела жизнь в мастерских Кампании и Северной Италии.[122] Однако появились признаки некоторой обеспокоенности. Колумелла и Плиний по-прежнему давали рекомендации всемерно развивать виноградарство; однако оба уже считали нужным убеждать италийских землевладельцев в необходимости более энергично заниматься своим хозяйством, так как последние не выказывали большой охоты тратить деньги на поддержание уже имеющихся виноградников или на закладку новых. Плиний рассказывает поразительные истории о баснословных успехах италийских виноградарей.[123] Но крупных землевладельцев эти советы уже не вдохновляли. Они больше склонялись к тому, чтобы сдавать свою землю арендаторам (
Истинная причина, которую хорошо видели крупные землевладельцы, хотя на нее не обратили внимания ни Плиний, ни Колумелла, заключалась в неуклонном ухудшении возможностей сбыта, вызванном экономическим развитием западных провинций. Самыми пострадавшими оказались Средняя Италия и Кампания. Для Северной Италии, для которой еще оставался открытым приобретавший все большее значение рынок дунайских земель, эти перемены были не так чувствительны, как для центральных и южных областей полуострова. Производство вина стало время от времени превышать возможности спроса, — явление, хорошо знакомое современной Италии и Франции. Такое положение еще нельзя было назвать катастрофическим, но оно уже внушало тревогу. В шестой главе мы увидим, как эти обстоятельства привели к серьезному кризису при Домициане.
Одновременно с этими изменениями происходил процесс все большей концентрации земельных угодий в руках крупных аграриев. Процесс концентрации происходил как в Италии, так и в провинциях, в особенности в Африке. Вероятно, в известном утверждении Плиния о том, что во времена Нерона половина территории Африки находилась в руках шести крупных землевладельцев,[126] есть некоторая доля преувеличения, однако бесспорно то, что крупное землевладение определяло облик аграрных отношений, сложившихся в этой провинции. Для Египта тоже характерно появление больших имений. Громадные ούσίαι образовались в Египте при Августе, еще больше их стало при Клавдии и Нероне. В большинстве случаев эти огромные владения были подарками, которыми императоры награждали своих фаворитов и фавориток. Все же не следует переоценивать значительность этого явления и не распространять выводы, сделанные на основании условий, сложившихся в Африке и постепенно складывавшихся в Египте, на все остальное, объявляя их всеобщей закономерностью. Африка с древнейших времен была обетованной страной крупного землевладения со своим особым типом плантаций, которые в I в. до Р. Х. эксплуатировались римскими магнатами. В Египте, как уже говорилось, большие имения были созданы императорами, которые дарили или продавали членам своей семьи и своим фаворитам громадные земельные угодья. Что касается Галлии и Испании, то там очень мало слышно о подобном явлении, а в самой Италии этот процесс, по-видимому, протекал очень медленно; однако и в Италии большие поместья все больше укрупнялись и постепенно поглощали средние по величине имения и крестьянские усадьбы. Сенека очень ясно высказывается по этому поводу, а уж он-то конечно знал то, о чем говорил, так как и сам был одним из богатейших, если не самым богатым, в Италии во времена Клавдия и Нерона, а также крупным землевладельцем. Объяснение опять-таки кроется в тех аграрных условиях, которые мы только что описали. Средние имения постепенно разорялись из-за отсутствия рынков сбыта, и владельцы охотно продавали их крупным капиталистам. Те, разумеется, старались по возможности упростить управление своими владениями, и так как они могли довольствоваться, небольшим, но верным доходом, то предпочитали сдавать землю арендаторам и сеять на ней главным образом хлеб.[127]
Так случилось, что Италия снова постепенно превратилась в страну, производящую зерно. Этот вывод противоречит общепринятому взгляду. Спрашивается, как могло быть, чтобы Италия сочла производство зерна более выгодным, чем виноградарство? Казалось бы, на рынке всегда было достаточно дешевого зерна из провинций, и могла ли Италия конкурировать с этим предложением? Мне представляется очень сомнительным, чтобы после реформ Августа и Тиберия осталось много провинций, которые продолжали выплачивать свои налоги зерном.[128] Поставщиками хлеба для Италии, и в особенности для Рима, служили египетские и африканские владения императоров. Зерно составляло один из главных источников императорских доходов, и императоры считали это важнейшим средством, служившим опорой их власти, поскольку благодаря ему обеспечивалось продовольственное снабжение армии и римской черни. Остаток императоры пускали на продажу, подобно всем остальным крупным землевладельцам. Цены зависели от положения на рынке, а оно для торговцев зерном складывалось благоприятно. В Римской империи не существовало перепроизводства хлеба. Одним из важнейших административных органов во всех городах, и в первую очередь на Востоке, было ведомство, отвечавшее за снабжение населения хлебом (εύθηνία). И тем не менее голодные годы были вполне обычным явлением в городах Римской империи.[129] Императоры знали это; поэтому они поддерживали возделывание зерновых культур и ограничивали свободную торговлю зерном, в особенности в Египте. В таких условиях производство зерна, конечно, было в Италии выгодным делом, может быть, даже более выгодным и уж во всяком случае более надежным, чем занятие виноградарством.
Одновременно с ростом крупного землевладения в Италии и провинциях очень быстро шел процесс, в результате которого очень многие крупные хозяйства сосредоточились в руках императора. Свирепый поединок между императорами и сенатом закончился при Нероне почти полным уничтожением самых богатых и древних сенаторских фамилий. Лишь немногим, причем как раз наименее влиятельным, удалось выжить. Кроме того, нежелание аристократии заключать браки и заботиться о продолжении рода привело к вымиранию многих семей. В результате этих двух факторов в руках императоров скопились огромные владения, полученные по праву наследования или путем конфискаций. Несмотря на то что, согласно закону, конфискованное имущество преступников, повинных в оскорблении его величества, должно было поступать в собственность государства, на практике оно переходило императорам; так повелось со времен гражданских войн. Богатые люди, особенно холостяки, в большинстве случаев отписывали часть своего состояния императору; это давало им гарантию, что остальное достанется их родственникам или тем, кого они сами назначат своими наследниками. Все эти обстоятельства слишком хорошо известны, чтобы вдаваться здесь в их подробные описания. Предметом конфискации и наследования чаще всего была недвижимость. Наличие дома или земельного владения невозможно было утаить, в то время как деньгами было сравнительно легко распорядиться по своему желанию. Так императоры стали крупнейшими землевладельцами в империи. Это явление важно не только в политическом аспекте; в экономической истории оно также сыграло важную роль. Хотя крупные земельные владения по-прежнему оставались важнейшим фактором экономической жизни империи, изменился состав класса землевладельцев. Прежние магнаты сошли со сцены, их место заняли император и отчасти его фавориты, но последние затем также сошли со сцены. Наряду с ними в круг землевладельцев вошли новые богачи, принадлежавшие к муниципальной аристократии. Во главе этого класса стоял император. Управление многочисленными земельными владениями представляло собой серьезную проблему для императоров. Какие же методы они использовали, для того чтобы обеспечить надежный доход от этих гигантских земельных богатств? Какой путь они выбрали для решения проблемы рабочих рук в сельском хозяйстве? Обо всех этих вопросах речь пойдет ниже. Эпоха правления Юлиев — Клавдиев была периодом не организации, а конфискаций и концентрации.[130]
Я уже не раз говорил о возросшем благосостоянии провинций, в особенности восточных, которое наблюдается в период правления Юлиев — Клавдиев. Однако некоторые признаки указывают на то, что развитие в этом направлении не было плавным непрерывным подъемом, равномерно продолжавшимся в течение всего указанного периода. В этом вопросе мы не располагаем большой информацией, но если мы сопоставим те славословия, которыми Филон прославлял благодетельность римского господства времен Тиберия для Египта, с его же описанием времен Калигулы и Клавдия,[131] то увидим противопоставление, которое говорит о том, что господство преемников Тиберия не прибавило стране благополучия. Это впечатление еще усиливается при знакомстве с многочисленными новыми документами, найденными в Фаюме, из которых явствует, что при Нероне многие цветущие деревни были покинуты их обитателями; вероятно, это было вызвано непомерными налогами и тем, что была заброшена забота о системе орошения. Последнее, возможно, объясняется увеличением числа крупных, земельных владений в Египте и предпочтением, которое оказывалось со стороны администрации римским богатеям за счет крестьян и мелких землевладельцев. Знаменитый эдикт Т. Юлия Александра[132] показывает, что он застал страну в плохом состоянии и что ей срочно требовались реформы. Однако возможно, что упадок Египта в конце I в. представляет собой исключение из общего правила и объясняется безжалостной эксплуатацией, которой подвергалась эта страна, представлявшая собой земельные владения императоров и служившая житницей Италии. И все же я склонен предположить, что разорению Египта в значительной мере способствовала расточительность Нерона в последние годы его правления.[133]
Нетрудно понять, что такие условия должны были привести к большим изменениям социального облика империи. Исчезла со сцены старинная римская аристократия. На ее место вступили новые люди: отчасти — представители муниципальной знати Италии, отчасти — провинциалы из более или менее романизированных областей империи; их перечень завершают авантюристы и фавориты императоров. Статистика, при всей ее неполноте, свидетельствует о том, что развитие постепенно шло в этом направлении. Невероятно увеличилась численность сословия всадников. Большинство всадников жило за пределами Рима в Италии или в провинциях; частью это были зажиточные землевладельцы, частью — офицеры и императорские чиновники.[134]
С ростом благосостояния Италии, с возрождением восточных провинций и урбанизацией, охватившей западные и отчасти восточные провинции, по всему римскому миру возникла многочисленная сильная буржуазия. Именно она стала играть ведущую роль в жизни римского государства. Старшее поколение заняло места в городских сенатах, чиновничьих и жреческих коллегиях, младшее служило в армии и в преторианской гвардии в качестве офицеров, унтер-офицеров и солдат. Для этого они были хорошо подготовлены благодаря основательной тренировке, пройденной в специальных городских клубах (
Одновременно с появлением буржуазии, вышедшей из рядов свободных сословий, в Риме, Италии и провинциях образовался новый энергичный и деловой класс населения, состоявший из вольноотпущенников. Последние играли очень заметную роль в жизни империи. В составе администрации они наряду с рабами императора занимали важные должности помощников и служащих императора. В устройстве своего быта императоры еще воспринимали себя как римских магнатов и организовывали свое «домашнее хозяйство» (
Однако рабы и вольноотпущенники императора составляли лишь малую долю всех рабов и вольноотпущенников, которые имелись в римском мире. Рабы были становым хребтом экономической жизни империи, в особенности в торговле и промышленности, где они составляли рабочую силу частных мастерских; владельцы таких мастерских и сами зачастую были бывшими рабами, которым удалось вырваться или выкупиться на свободу и сколотить порядочное состояние. Муниципальные вольноотпущенники составляли низший слой муниципальной аристократии и плутократии подобно тому, как вольноотпущенники императора составляли низший слой созданной императором аристократии. Как влиятельному классу, им отвели свое место в муниципальном обществе, учредив в различных муниципальных культах должности так называемых магистров (
Вследствие перемен, уже несколько поколебавших экономическую жизнь Италии, и возрастания численности крупных земельных владений и арендаторов появилась или увеличилась масса городского и сельского пролетариата: городских безработных, сельских арендаторов и поденщиков. В большинстве своем этот пролетариат, так же как часть буржуазии и пролетариата города Рима и многие жители италийских и провинциальных городов, состоял не из италиков или местных провинциалов; главным образом в него входили жители Востока, завезенные в качестве рабов и сохранявшие на протяжении многих поколений свои неримские обычаи.[136] Неудивительно, что многие из них стремились поступить на службу в армию; неудивительно и то, что многие из них оказались для этого непригодны как в военном, так и в политическом отношении. Поэтому совершенно естественно, что Веспасиан был только рад от них избавиться.
Глава IV
Правление Флавиев и просвещенная монархия Антонинов
С победой Веспасиана над Вителлием закончилась оргия гражданской войны; очевидно, это произошло под давлением общественного мнения и потому, что военные были убеждены в том, что достигли наконец своей цели. Они доказали, что решение о том, кому занять трон, зависит не от произвола преторианцев, что во главе государства должен становиться лучший из граждан империи, признанный армией, сенатом, народом Рима, независимо от его принадлежности к семейству Августа. Таким образом, Год четырех императоров, будучи не более чем эпизодом в римской истории, имел, однако, важные последствия для будущего империи и ознаменовал собой начало нового периода в истории принципата.
Начало этой новой фазы, эпоха правления Веспасиана и его сына Тита, прошло под знаком восстановления. В основных чертах этот период напоминает времена Августа и начало правления Тиберия. Основной задачей было восстановление мира. Совсем не случайно, а, напротив, очень показательно в смысле того, какими идеями руководствовался Веспасиан в своей деятельности, было то, что первое действие, предпринятое им после вступления в должность, было закрытие храма Януса. Самым роскошным из построенных при нем памятников стал
Под реформами я подразумеваю не переформирование отдельных воинских частей, роспуск некоторых легионов и образование новых. Как ни важны были эти мероприятия, их было бы недостаточно для того, чтобы обеспечить надежный мир и спокойствие в армии. Важнее были меры, направленные на изменение социального состава армии.[138] Я уже говорил о том, каким основным принципом руководствовался при этом Веспасиан: очевидно, при наборе в армию он хотел избежать присутствия в ней италийского пролетариата. За исключением некоторой части преторианской гвардии, армия должна была состоять из провинциалов. Притом в нее брали отнюдь не всех провинциалов из любых частей империи, без учета происхождения и принадлежности к определенному социальному слою. К сожалению, мы располагаем очень скудными материалами о том, откуда были родом солдаты времен Флавиев, не говоря уже об их социальном происхождении. Однако тот факт, что в качестве места проживания сплошь и рядом фигурируют названия городов, сам по себе уже достаточно красноречив, и, учитывая, что Веспасиан, подобно Августу и Клавдию, постоянно поддерживал процесс урбанизации империи и всячески способствовал распространению римского и латинского гражданского права преимущественно на урбанизированные области западной части империи, можно сделать вывод о том, что предпринятая Вес-пасианом провинциализация армии отнюдь не означала ее варваризации. Мы имеем все основания предполагать, что предоставление сельским общинам и племенным союзам городского статуса не только давало им какие-то привилегии, но влекло за собой и определенные обязанности, а также предполагало соответствующую степень романизации или эллинизации. Первой обязанностью населенных пунктов, получивших городской статус, было поставлять молодежь в легионы. Следует отметить, что при Веспасиане возродились такие центры воспитания будущих солдат Италии, как
Таким образом, римские легионы стали пополняться при Флавиях главным образом выходцами из наиболее цивилизованных и образованных классов урбанизированных частей империи. Выражаясь по-современному, в отношении этой армии можно употребить термин «буржуазная», хотя это понятие опошлено социалистами, у которых оно стало расхожим словцом; состав этой армии рекрутировался из имущих слоев провинциальных горожан, из кругов землевладельцев и арендаторов, часть которых жила в городе, часть — в своих поместьях и усадьбах, но не из городского и сельского пролетариата. В большинстве провинциальных городов — как старых, так и новых — пролетариат, как мы увидим далее, не принадлежал к числу граждан. Поэтому в провинциях отсеять этот класс при наборе в армию было легче, чем в Италии.
Другая реформа Веспасиана, проведенная в том же духе, заключалась во введении новой системы при наборе солдат во вспомогательные войска. Представляется вероятным, что Веспасиан сознательно отказался от приема в эти войска представителей таких народов и племен, которые были совершенно незнакомы с городской жизнью, составляя самую нецивилизованную часть провинциального населения. Начиная со времен Веспасиана различие между легионами и вспомогательными войсками постепенно сгладилось: и тот и другой род войск набирали в провинции, в обоих служили солдаты, от рождения имевшие римское гражданство, и в том и в другом сравнительно большое число людей — несколько большее в легионах и несколько меньшее во вспомогательных войсках — относилось по рождению и воспитанию к урбанизированной части населения. Кроме того, состав вспомогательных частей, носивших названия отдельных племен, включал в себя не только представителей соответствующего племени или выходцев из какой-то одной местности. Так, например, во фракийской когорте (
Ту же систему применяли и к тем частям, которые находились в самом Риме. Прежняя система, когда в войско набирали только римских граждан, живущих в Италии, приводила к тому, что к их отбору стали подходить не так строго. Теперь же в столичном гарнизоне кроме италиков появилось значительное число провинциалов из урбанизированных римских провинций, в особенности из Южной Галлии, Испании, Норика и Македонии; попадались там и уроженцы альпийских областей, жители Лузитании, Далмации и Паннонии.
Меры, предпринятые Веспасианом для политической нейтрализации армии, оказались не менее эффективными, чем те, к которым в свое время с той же целью прибегнул Август. Так что и в этом отношении Веспасиан показал себя хорошим учеником Августа и верным продолжателем его политики. Дисциплина и боеспособность римской армии были восстановлены; впоследствии это было доказано трудными войнами времен Домициана и тем, как вела себя армия во время кризиса, наступившего после убийства этого императора. За исключением преторианцев, вся остальная армия не принимала активного участия в политических событиях этого тревожного времени и совершенно спокойно отнеслась к тому, что сенат избрал Нерву и что Нерва сделал своим приемным сыном Траяна. В качестве живой иллюстрации господствовавших тоща условий могут служить известные приключения Диона Хрисостома, пережитые им в лагере одного из легионов, расположенном в Мёзии. С трудом верится, будто он своей блистательной речью (интересно, кстати, на каком языке она была произнесена, — по-гречески или по-латыни?) остановил уже назревавшую революцию; скорее всего, там просто имели место какие-то незначительные волнения.[139]
Веспасиан, как и Август, не довольствовался тем, чтобы восстанавливать старое. Он энергично продолжил начатую Августом и Клавдием работу в двух главных сферах императорского управления — в области финансов, где он усовершенствовал бюрократический аппарат, и в деле урбанизации римских провинций. Мы не имеем возможности подробно останавливаться здесь на этих двух сферах деятельности Веспасиана; о первой по существу все сказано в основополагающей книге Гиршфельда, так что нет необходимости повторять уже известное.[140] И лишь на один момент следует обратить особенное внимание, поскольку он имеет чрезвычайно большое значение для экономической истории II в., а именно на то, какое большое внимание уделял Веспасиан императорским и государственным земельным владениям. Огромный размах произведенных при Нероне конфискаций и хаос, разразившийся в Год четырех императоров, когда многие богатые сенаторы и граждане муниципий были уничтожены соперничающими императорами или перебиты бесчинствующей солдатней, привели к тому, что в стране снова воцарились примерно те же условия, какие после гражданских войн достались в наследие Августу.[141] Перед Веспасианом стояла нелегкая задача. И все-таки ему удалось достаточно хорошо наладить организацию гигантских земельных владений, принадлежавших короне и государству; практически он объединил их управление в одном ведомстве, вследствие чего произошел громадный прирост финансовых поступлений в императорскую кассу. В Италии и провинциях государству принадлежали большие площади пригодных для аграрного использования земель, а также рудники, каменоломни, рыбные промыслы, леса и т. д.; после того как все это было объединено в руках императора, нужно было найти способ их целенаправленного, методического использования. Вопрос о том, какую форму управления выберет самый большой землевладелец мира, был далеко не безразличен для дальнейшего развития экономики всего римского мира, а, напротив, имел для него первостепенное значение. Эта проблема будет рассмотрена в шестой и седьмой главах, где также будет дан общий очерк политики Флавиев с точки зрения ее влияния на последующее развитие экономики Римской империи. Однако уже здесь следует отметить, что начатая Веспасианом реорганизация экономической и социальной жизни в крупных государственных и императорских хозяйствах производилась скорее в духе эллинистической, «нормативистской», как ее называет Шенбауэр, нежели в духе староримской «либеральной» системы. За образец, очевидно, было взято то устройство, которое и при римлянах по-прежнему сохранялось на эллинистическом Востоке, в частности в Египте.[142]
С такой же энергией Веспасиан занимался урбанизацией провинций. Об этом также предстоит более подробный разговор в шестой и седьмой главах. Очевидно, его основная цель заключалась в расширении базы, на которую, собственно, и опиралась императорская власть. События кровавого Года четырех императоров показали, какой слабой и ненадежной оказывалась поддержка римских граждан, в особенности италиков. Выбрать их в качестве единственной опоры принципата означало вернуться к анархии гражданских войн. Мы уже убедились, что Веспасиан прекрасно понимал ситуацию и что при проведении военных реформ он исходил из правильной оценки фактов. Однако он хорошо сознавал, что в существующих условиях нельзя отступать от главного принципа, положенного Августом в основу конституции государства, согласно которому граждане Рима и законные представители исконного италийского народа занимали в империи главенствующее положение. Уравнять в правах все население империи и распространить на всех право гражданства было невозможно. Но, с другой стороны, было так же опасно сохранять ту осторожную сдержанность в вопросе предоставления римского и латинского гражданства, которой придерживались Юлии — Клавдии. Веспасиан, как мы увидим в дальнейшем, избрал некий средний путь. Он ускорил процесс урбанизации более или менее романизированных провинций, в особенности тех, которые поставляли большую часть солдат для армии и в которых имелись большие римские гарнизоны: Испании, Германии и дунайских провинций. Учреждая новые муниципии в землях, населенных полуцивилизованными племенами и кланами, он создавал условия для возникновения романизированной аристократии, в состав которой входили главным образом бывшие военные, успевшие романизироваться за время службы в римской армии; этим носителям римской цивилизации он предоставлял экономические и социальные права и привилегии, делавшие их господствующим слоем среди местного населения. Урбанизация Испании, Германии, Иллирии и в меньшей степени Африки, Галлии и Британии вела таким образом к концентрации в городах определенных элементов, что облегчало правительству осуществление контроля над этими элементами, а через них — и над остальным населением провинции. В наиболее романизированных провинциях новым городским центрам предоставлялось римское и латинское гражданство. В менее романизированных и в эллинизированных частях империи в этом вопросе, по крайней мере в данный момент, проявляли известную сдержанность. Но процессу урбанизации повсеместно оказывали энергичную поддержку, ускоряя ее до пределов возможного.
Благодаря этому принципат, и в особенности власть династии Флавиев, получил новую базу. Поскольку новые элементы были обязаны своим социальным возвышением лично Веспасиану и его сыновьям и поскольку они же поставляли солдат как для легионов, так, в известной степени, и для вспомогательных частей, принципат Флавиев, казалось, обрел здоровую и надежную опору. Новым колониям и городам было предназначено сыграть ту же роль, которая после гражданской войны выпала колониям Цезаря и Августа. Политика Веспасиана была вызовом по отношению к старым италийским городам и традиционным городским центрам провинций; она была вызовом по отношению к исконному ядру общества римских граждан, не сумевшему поддержать основанный Августом принципат, и одновременно она была непосредственным, направленным против Италии обращением к провинциям, в котором выражалось признание их заслуг в благодарность за поддержку, оказанную ими в Год четырех императоров принципату и лично Веспасиану. После реформы принципат по-прежнему выступал от имени римских граждан, но этими гражданами были уже не только жители Италии.
Большое значение для социального развития империи имела политика Веспасиана и Тита в отношении сената. Для нас этот вопрос важен не в конституционном аспекте: он достаточно прояснен изучавшими его известными исследователями и почти не имеет отношения к тем проблемам, которые интересуют нас в этой книге. Для нас важнее произведенное Веспасианом обновление сената и его цензорская деятельность, в ходе которой он удалял из сената некоторых его членов и ставил на освободившиеся места других. Как уже упоминалось в предыдущей главе, этот вопрос подробно разработан в научных исследованиях, из них явствует, что сенат, в том виде, в каком мы знаем его после Веспасиана, заметно отличается от того, каким он был в период Юлиев — Клавдиев. Теперь он уже перестал быть представителем старой аристократии республиканского Рима, равно как и семейств, возведенных в высшее сословие и вошедших в сенат при Августе; подобно старинной знати, в большинстве случаев они принадлежали к числу жителей Рима. В результате преследований, которым подверглись сенаторские семьи при династии Юлиев — Клавдиев, а также из-за «аутогеноцида» старинных родов старая аристократия почти вся вымерла. Сменившая их новая знать состояла из людей различного и порой даже сомнительного происхождения. Но проводимая политика была в основном направлена на то, чтобы заменить старинную родовую знать представителями муниципальной аристократии Италии и западных провинций. Последние составляли большинство всаднического сословия и своей преданной службой на военном и гражданском поприще доказали, что являются крепкой опорой принципата. Веспасиан довершил этот процесс. В период его правления почти все члены сената были представителями высшего слоя муниципальной буржуазии, причем провинциалы в основном были выходцами из тех областей, где господствовал латинский язык; ни жители Востока, ни греки, как правило, в сенат не допускались. Политика Флавиев, не будучи проримской, или проиталийской, в узком смысле слова, имела, во всяком случае, как и политика Августа, пролатинскую направленность. Флавии всячески подчеркивали значение и господствующее положение в империи латиноязычной части ее населения.[143]
Став императором, Веспасиан оказался в значительно более сложном положении, чем в свое время Август. Гражданская война продолжалась всего один год, она не затронула Востока, да и такие провинции, как Галлия, Испания и Африка, не были серьезно втянуты в эти волнения. Пострадала в основном Италия, причем больше всего — ее богатые северные и центральные области. У Веспасиана не было ореола святости, на нем не лежал отблеск божественного величия, осенявший Августа; для большинства жителей империи Веспасиан не был спасителем, как некогда Август. Августу, несомненно, тоже приходилось сталкиваться с оппозицией в лице отдельных, враждебно настроенных сенаторов, с которой он вынужден был бороться. Веспасиан испытал это в гораздо большей степени. Из книг Тацита, Светония и Диона Кассия нам известно, что среди сенаторов он встретил многих неустрашимых и решительных противников и что ему поневоле приходилось прибегать против них к жестоким средствам, а некоторых — даже казнить.
О правлении Веспасиана сохранилось так мало сведений и они настолько скудны, что исходя из них трудно даже определить, какую цель преследовала тогда сенатская оппозиция. В отличие от оппозиции периода Юлиев — Клавдиев существование оппозиции против Веспасиана не объясняется личными мотивами. Мы знаем, что еще во времена Нерона вместо личной оппозиции возникла новая, философски обоснованная оппозиция, одним из главных представителей которой был Тразеа Пет. Опирающаяся на теоретически-философские рассуждения, эта новая форма противостояния была, несомненно, сильнее и упорнее, чем те, с которыми приходилось сталкиваться предшественникам Нерона. Такой же характер носила оппозиция во главе с Гельвидием Приском, направленная против Веспасиана. Судя по источникам, может возникнуть впечатление, разделяемое большинством современных историков, будто бы сенатская оппозиция времен Веспасиана требовала восстановления республики, «
Об одном персонаже этой эпохи нам известно больше, чем обо всех остальных, даже больше, чем о тех, чьи характеры запечатлел в своих сочинениях Тацит. Дион, гражданин Прусы, впоследствии прозванный Хрисостомом, приехал в Рим при Веспасиане, будучи молодым, но уже знаменитым софистом. Как богатый человек, принадлежащий к аристократии своего города, он имел возможность установить дружеские отношения со многими выдающимися деятелями столицы, включая даже членов императорской семьи. На первых порах своего пребывания в Риме он, по-видимому, не вступал в оппозицию к Вес-пасиану, а напротив, выступал в его защиту даже в тех случаях, когда речь шла о мерах, принимаемых против философов, а также защищал его в конфликте с известным Музонием, одним из вождей философской оппозиции.[145] Затем Дион сблизился с предводителями сенатской оппозиции, и сам, судя по всему, постепенно усвоил их взгляды. Политические взгляды Диона нам очень хорошо известны. Ни в одном из его сочинений нельзя обнаружить ни малейших признаков каких-либо республиканских симпатий. В «Родосской» речи Диона, относящейся, по всей видимости, к периоду до его ссылки, когда он еще поддерживал тесные отношения с представителями сената, находившимися в оппозиции к господству Флавиев, не содержится никаких слов, прославляющих демократию как таковую. Поэтому невозможно поверить, чтобы сенатская оппозиция проповедовала чистую республику и стремилась к возврату золотых времен безраздельной сенатской власти; цель оппозиции, очевидно, следует искать совсем в ином направлении.
Сенатская оппозиция была не одинока в своей борьбе против Веспасиана. Вынужденная высылка из Рима так называемых философов составляет своеобразную черту его правления. В одной из своих известных речей (речь 32-я «Александрийская») Дион Хрисостом делит философов своего времени на четыре класса: первый — это философы, которые вообще никого не учат; второй — это профессора в собственном смысле слова, т. е. те, кто обучает определенную группу студентов; третий — те, кто выступает в качестве публичных ораторов, переезжая с места на место с чтением лекций; и, наконец, четвертый, и самый интересный, класс он описывает следующими словами: «
В чем же, если говорить о подробностях, заключались их проповеди? В социальном плане они были довольно-таки возмутительного свойства, поскольку пробуждали опасные инстинкты пролетариата. Однако одного лишь социального воздействия этих выступлений недостаточно для того, чтобы объяснить действия Веспасиана; к тому же это была особенность уличных философов. Очевидно, вдобавок к этому в выступлениях уличных киников содержался элемент политической пропаганды. Единственная общая тема в учениях киников и стоиков в области политики, имеющая в глазах Веспасиана опасный оттенок, это противопоставление тирана и царя, — тема, к которой часто обращались как киники, так и стоики и которую потом развивал Дион Хрисостом в своих знаменитых речах о тирании и царской власти. Одно из главных отличий в противопоставлении царя и тирана состояло в том, что царь получает власть от бога, он избран богом как самый лучший, и потому его власть не может быть наследственной. Если именно в этом заключалось то общее, что объединяло оппозиционных сенаторов с уличными проповедями киников, то становятся понятны те преследования, которые выпали тем и другим на общую долю, а также становится понятна одна реплика Веспасиана, брошенная им сенату по поводу обнаружившегося против него заговора: он сказал, что его преемниками станут либо его сыновья, либо никто. Кстати сказать, эта реплика не содержит ни малейшего намека на якобы существовавшие в сенате республиканские тенденции. Это было не что иное, как резкий ответ тем, кто проповедовал учение о том, что царем должен быть самый лучший, — учение об усыновлении.[149]
Наряду с многочисленными голосами, которые объявляли правление Веспасиана тираническим за то, что он хотел закрепить право престолонаследия за своими сыновьями, существовало и другое течение общественного мнения — не такое опасное, как первое, однако очень ярко характеризующее социальные условия этого времени. Из Светония[150] нам известно, что некоторые из греческих провинций и свободных городов, а также несколько вассальных стран пережили в период правления Веспасиана мятежи и смуты (
По моему глубокому убеждению, именно эти два фактора являются основной причиной периодически повторявшихся волнений, происходивших в Александрии. Об этих волнениях мы имеем подробные сведения благодаря литературным источникам и некоторым документам, представляющим собой фрагменты политического памфлета, так называемому Языческому мартирологу; это примечательное собрание пользовалось большой популярностью среди греческого и эллинизированного населения Египта. Волнения принимали форму еврейских погромов, но были определенно направлены против римского правительства и носили почти исключительно политический характер. Притом несомненно, что, так же как и в городах Малой Азии, уличные философы-киники имели значительное влияние на беспокойные элементы александрийского населения, в особенности на пролетариат. Это влияние отражается в кинических темах, которые часто возникают в так называемом Александрийском мартирологе, например: «Царь и тиран», «Свобода и рабство» и т. д.[153]
Каким же образом создалась такая обстановка? Волнения в Александрии начались еще при Калигуле, между тем как на Востоке нигде, кроме этого города, до периода Флавиев не обнаруживалось никаких признаков недовольства. Для того чтобы понять это явление, следует вспомнить то, что было сказано в последней главе о блестящем возрождении экономики Востока по окончании гражданских войн.[154] Экономический подъем сопровождался таким культурным возрождением, какого не знал Запад. Даже римляне снова стали воспринимать греческую культуру, искусство и литературу как эталонные образцы. Нерон первым возвестил это
Правление Тита составляет лишь краткий эпизод в истории отношений между императорами и населением империи. Его уступки сенату и политика мягкой терпимости не смогли приостановить распространение недовольства, которое особенно ширилось на Востоке. Примечательно, что в период его правления (очевидно, в 80 г. по Р. Х.) в Малой Азии объявился Лже-Нерон, привлекший к себе большое число сторонников.[156] Кризис наступил, когда Тита сменил император Домициан. Факты достаточно известны, так что незачем их повторять. Для противников военной тирании и личностного, своекорыстного характера принципата, сложившегося при Юлиях — Клавдиях, а также и для врагов династической монархии, завоевавших, по-видимому, в Риме прочное положение, правление Домициана было откровенной тиранией, деспотизмом в том смысле, который придавали этому слову стоическая и киническая школы философии. Домициан не скрывал своего понимания императорской власти. Он вел себя открыто и честно. Он ничего не желал слышать об идеальном царствовании стоиков. Он требовал покорности и абсолютной личной власти, желая быть господином и богом своих подданных. Для этого не обязательно было менять что-то в самом принципате, созданном Августом и его преемниками. Возможно, что Домициана вынудили показать свое истинное лицо постоянные нападки врагов существующего режима. Он так свирепо расправился с оппозицией, что прославился своей жестокостью. Казалось, что вернулись самые страшные времена Тиберия, Калигулы и Нерона. Доподлинно известно, что повсюду в империи высшие слои общества единодушно осуждали его политику и высказывались в пользу компромисса между императором и его противниками. Создается впечатление, что и армия, пользовавшаяся благосклонным вниманием императора, тем не менее не во всем была на его стороне. Поэтому можно с большой степенью вероятности предположить, что придворный заговор, положивший конец его жизни, возник не на пустом месте, а имел разветвленную сеть в провинциях и воинских частях. В таких обстоятельствах удивительные истории о прорицаниях некоего Ларгина (?) Прокла (возможно, бывшего солдатом) в Германии и видениях Аполлония Тианского в Эфесе, которые Дион принимает как достоверные факты, получили бы вполне удовлетворительное объяснение.[157]
Так, при Домициане оппозиция возобновила свои выпады как против императорской власти в целом, так и против личности императора.[158] Начавшаяся борьба не ограничилась пределами Рима. Мы знаем, что изгнанный из Рима Дион Хрисостом, которому было запрещено жить в родной Вифинии, вел бродячую жизнь; меняя свой внешний облик и, вероятно, под чужими именами, он всюду возвещал новое стоико-киническое Евангелие, в которое он теперь окончательно уверовал. Он почти целиком посвятил себя распространению своих новых идей, и показательно, что его пропаганда была действительно направлена против Домициана и его методов правления. Запрещение жить в Вифинии много говорит об условиях, сложившихся на Востоке: то влияние, которое имела бы проповедь Диона на его родине, представляло угрозу для императора.
Если мы обратимся к вопросу о содержании его пропаганды, то из его речей и из того, что нам известно о деятельности философов в Риме, мы увидим, что здесь на первом месте стоит обличение тирании, которая идентифицируется с правлением Домициана. Такова ее негативная сторона. Была ли у противников Домициана в запасе еще и другая, так сказать, положительная часть программы, которую они противопоставляли тирании? Позднее, уже при Траяне, Дион поведал императору и всем нам, каким он представляет себе идеальное устройство Римской империи и вообще идеальное государство. Тирании он противопоставляет стоическое и киническое царствование (βασιλεία) и живописует его такими красками, что его картина, по крайней мере отчасти, напоминает методы правления принципата времен Траяна.[159] Согласно общепринятому мнению, Дион и оппозиция рисовали такую картину, поняв, что им ничего не остается, как только примириться с монархией, и, делая хорошую мину при плохой игре, объявили монархию Траяна басилеей (βασίλεια) стоических философов; считают, что они скрепя сердце отказались от своих республиканских идеалов. Я не вижу оснований для такого вывода. Мне представляется, что оппозиция с самого начала, за исключением, может быть, единичных случаев — если Гельвидий Приск и впрямь был убежденным республиканцем, — признавала принципат, но, приняв точку зрения Антисфена, младших киников и стоиков, выдвинула требование, чтобы принципат перестроился, приспособившись к идеалу стоической и кинической басилеи (βασιλεία).[160] Программа стоического и кинического царства, которую предлагает Дион, достаточно известна, так что здесь не нужно останавливаться на ее анализе. Основные ее пункты следующие: царь избран божественным провидением и действует в совершенном согласии с волей высшего бога; сам он при жизни не является богом; власть для него — не личная привилегия, а долг; вся его жизнь — это труд (πόνος), а не удовольствие (ηδονή); для своих подданных он — отец и благодетель (πατήρ χαί ευεργέτης), а не господин (δεσπότης); его подданные — свободные люди, а не рабы; они должны любить его, а он должен быть φιλοπολίτης и φιλοστρατιώτης и должен быть πολεμικός, но в то же время ειρηνικός в том смысле, что вокруг него нет никого, с кем нужно было бы вести борьбу; наконец, он должен быть окружен друзьями (это положение намекает на сенат), которые принимают участие во всех делах управления государством и являются свободными (ελεύθεροι) людьми благородного происхождения (γενναίοι). Несомненно, многие пункты этой программы, излагаемой Дионом, нельзя рассматривать как чисто теоретические положения, на самом деле они соответствуют характеру Траяна и его способу управления государством.[161] Однако достаточно заглянуть в тот панегирик Траяну, который произнес Плиний при своем вступлении в должность консула, чтобы, сравнив его с первой и третьей речью Диона о царской власти, убедиться, как далеко выходит Дион за рамки простой констатации фактов; главное, чему посвящены речи Диона, это проповедь вечных норм, которые Траяну предстояло либо принять, либо отвергнуть.[162]
Поэтому я полагаю, что противники Флавиев в большинстве случаев не осуждали принципат как таковой; их отношение к нему, скорее, совпадало с позицией Тацита. Они его признавали, но желали, чтобы он как можно более приближался к басилее (βασιλεία) стоиков и как можно менее походил на то, что они понимали под тиранией, воплощение которой они видели в военной тирании Калигулы, Нерона и Домициана. Вступление на престол Нервы и Траяна положило конец противостоянию, существовавшему между основной массой населения (в особенности между просвещенным слоем городской буржуазии) и носителями императорской власти. В речах Диона о царской власти, с которыми он выступал перед Траяном и которые затем, очевидно с одобрения императора, не раз повторял в крупнейших городах Востока, были сформулированы те пункты стоической доктрины, которые согласился принять принципат, и те уступки, на которые, со своей стороны, согласилась пойти доктрина во имя требований реальной жизни.
Согласие армии с таким мирным разрешением конфликта, выразившееся в том, что она после него на протяжении целого столетия хранила спокойствие и не выходила из повиновения, объясняется тем, что солдаты не были сторонниками военной тирании, а готовы были приветствовать решение этого вопроса в духе требований общественного мнения, выражаемого образованными слоями населения всей империи. Принципат II в. по Р. Х., просвещенная монархия Антонинов, означал победу образованных классов, подобно тому как принципат Августа означал в свое время победу сообщества
Условия компромисса, заключенного между образованной частью населения и императором, нигде не сформулированы и не закреплены документально. Конституция Римской империи, как это было всегда от начала римской истории, по-прежнему оставалась неписаной. Все изменения сводились, в сущности, к приспособлению императорской власти к новым условиям, что отнюдь не уменьшило ее полномочий. Что касается власти императора, то она, напротив, даже еще больше увеличилась. Единовластное господство принцепса над всеми классами населения было признано как факт и как необходимость. Без единовластной воли верховного правителя Римская империя неизбежно бы распалась. Бюрократический аппарат императорского чиновничества беспрепятственно продолжал развиваться. Однако вновь стал подчеркиваться основной принцип, лежавший в основе принципата Августа. Император не был монархом восточного толка; он был верховным должностным лицом Римской империи, римских граждан и провинциалов. Он не избирался каким-либо конституированным собранием, но в то же время его власть не передавалась преемнику исключительно по праву кровнородственной связи от отца к сыну. Император усыновлял лучшего из лучших, т. е. лучшего из числа своих пэров, представителей сенаторского сословия, игравшего роль питомника государственных деятелей и будущих императоров. Сенаторское сословие было хорошо подготовлено для исполнения этой задачи, так как все его члены посвящали свою жизнь служению на государственном поприще. Императорская власть рассматривалась не как личная привилегия, а как долг и служение, возложенное на ее носителя по воле бога и сената. Император как бы олицетворял собой империю, и потому власть императора, равно как и его особа, были одинаково священны и представляли собой предмет религиозного почитания. В императоре получало свое воплощение величие государства. Он был не хозяином государства, а его первым слугой; служение государству было его долгом. Находясь с армией, он должен был нести все тяготы военной службы наравне с рядовыми солдатами. Находясь в столице, он должен был выполнять свои обязанности у кормила государственного правления, трудиться денно и нощно, не жалея сил, заботясь о безопасности и благополучии государства. Поэтому, соответственно своему высокому положению, он должен был вести жизнь, не похожую на жизнь обыкновенных смертных, и при этом соблюдать величайшую скромность и умеренность. Его личное состояние растворилось в государственном. Все, что принадлежало императору, принадлежало и государству; все, что принадлежало государству, принадлежало также и императору. Только с этой точки зрения можно понять одно странное высказывание Антонина Пия. После того как его усыновил Адриан, он в ответ на какой-то упрек своей жены сказал: «
Вот так выглядят принципы государственного мышления, которые исповедовали все римские императоры II в. вплоть до Коммода. Трудно представить себе, чтобы такое единодушие было результатом случайного совпадения, чтобы система усыновлений сложилась по той причине, что все императоры до Марка Аврелия не имели родных сыновей, и чтобы одинаковость политики императоров могла объясняться индивидуальными особенностями характера совершенно разных людей. Ведь и Траян — великий воин и завоеватель, и Адриан — интеллектуал, наделенный тонким артистическим вкусом, этот последний афинянин и романтик на троне, и представитель сенаторского сословия Антонин Пий — добрый италийский гражданин без духовных запросов, наделенный хорошим здравым смыслом и чувством юмора, и Марк Аврелий — суровый философ, для которого самым главным были его книги, а высшим наслаждением была абстрактная мысль, — все они, несмотря на разность характеров, в качестве правителей государства шли одинаковым путем. Эти факты хорошо известны. И вышеприведенные характеристики почерпнуты не из речей Диона и даже не из сочинений Марка Аврелия, а из образа жизни этих императоров. Стиль их поведения определяло общественное мнение. Долгие годы императорской власти, долгие часы размышлений, процесс естественного отбора в новом сенаторском сословии — которое кроме названия не имело уже ничего общего со старой сенаторской знатью времен Августа и его преемников, а состояло из хорошо подготовленных чиновников, полководцев и провинциальных наместников — создали настроение, находившее свое выражение в публичном поведении императоров, без единого исключения принадлежавших к этому сословию.
Суровая дисциплина, чувство долга, служение государству — вот лозунги, провозглашавшиеся в этот период ведущими слоями римского народа. Стараясь следовать этим максимам, императоры, естественно, требовали того же от господствующих классов и от армии. Дисциплина и послушание — вот добродетели, которые требовались от сената, всадников, военных и гражданских чиновников. Не случайно именно Адриан ввел в римской армии культ Дисциплины, и нужно отметить, что не только император требовал от армии дисциплины и послушания, но и сама она признавала эти требования необходимым условием своего существования. Никогда еще военная тренировка и строгая дисциплина не достигали такой степени совершенства, никогда еще солдаты не несли свою службу так ревностно и так непритязательно, как во времена просвещенной монархии. История походов Траяна и тяжелых войн при Марке Аврелии показывает, что армия, даже неся тяжелые потери, способна была справиться с самыми трудными задачами, невзирая ни на какие невзгоды. То же самое относится и к государственной администрации, которая никогда прежде не выполняла своих функций столь нелицеприятно, гуманно и толково, как под строгой властью Антонинов. Единственное объяснение этому я вижу в том, что в народе изменилось общее настроение, что фривольность и материализм, царившие в I в., вызвали обратную реакцию, обеспечившую Древнему миру долгие годы мира и спокойствия.[164]
К числу важнейших явлений этого периода относится также политика императоров в отношении провинций. Большинство императоров II в. сами были выходцами из провинций. Траян и Адриан были гражданами из Испании, в генеалогии Антонина Пия и Марка Аврелия присутствуют галльские корни.[165] Они принадлежали к сословию сенаторов и оберегали его привилегии, равно как и привилегии всаднического сословия, представлявшего следующую ступень в общественной иерархии империи после сенаторов. Императоры ни в чем не ущемляли право представителей этих сословий занимать первые после императора должности на поприще государственного служения. Но структура обоих этих классов претерпела к этому времени сильные изменения. Ни тот ни другой не ограничивались более пределами Италии. Все члены сенаторского сословия обязаны были жить в Италии и владеть собственностью, находящейся на ее территории, но лишь немногие из сенаторов были коренными италиками. Будучи выходцами из рядов муниципальной аристократии провинций, они поддерживали связи со своей родиной на Западе или на Востоке. Таким образом, высшие слои римского общества, численность которого значительно возросла, представляли собой уже не аристократию Рима или Италии, а имперскую аристократию, т. е. выделившиеся благодаря богатству или образованности элементы городского населения Римской империи. В этом процессе, вероятно, кроются причины произошедшей смены нравственных представлений, о которой упоминалось выше. Новый нобилитет составился из представителей наиболее образованных сословий империи, которых император привлекал на государственную службу. В римском государстве действительно сохранялось господство аристократически-плутократического класса, но решающим фактором при отборе его новых членов стали уже не знатность происхождения и богатство, а личные заслуги, деловые качества и интеллектуальная одаренность.
Естественно, у этих новых аристократов, большинство из которых сами были родом из провинций, нужды провинций вызывали больше сочувствия; они способны были понять, что провинциям не нравится их положение доменов римского народа, что их не устраивает существующая система управления и что каждая из них стремится стать составной частью римского государства. Эти перемены начались еще при Флавиях. Кое-что в этом направлении было уже предпринято Августом и некоторыми из его преемников, особенно Тиберием и Клавдием. Но апогей этого развития приходится на эпоху Антонинов. Следует отметить, что ни один из императоров династии Юлиев — Клавдиев не исполнял до вступления на престол должность провинциального наместника, ни один из ближайших преемников Тиберия не был знаком на личном опыте с потребностями и желаниями провинциалов, а Калигула и Клавдий бывали в провинциях только в связи с военными походами. Все предшественники Флавиев, кроме Гальбы и Вителлия, чье возвышение произошло исключительно вследствие недовольства провинциальных войск существующей практикой, были римлянами, жили в Риме, и Рим был для них центром вселенной. Начиная с Флавиев произошел крутой поворот. Веспасиан провел большую часть жизни как полководец и руководитель провинциальной администрации, то же самое можно сказать о Тите. В лице Домициана у власти снова оказался прежний тип городского императора. Но все последующие императоры, кончая Коммодом, до своего вступления на престол жили в провинциях, а некоторые, как, например, Адриан, проводили там почти все время своего правления.
Естественно, что при таких условиях старая теория и практика провинциального управления окончательно изжили себя, а императоры II в. ощущали себя не только императорами города Рима или римских граждан, а императорами всей империи в целом. Об этом свидетельствует быстрое распространение римских гражданских прав среди населения империи и всевозрастающее число провинциальных городов, получивших статус римских муниципий или римских и латинских колоний. Еще важнее тот факт, что провинции стали осознавать себя индивидуальными образованиями, целостными локальными единицами или, если угодно, «нациями». Римская империя теперь представляла собой объединение этих наций. Эта мысль находит блестящее выражение в известной серии монет эпохи Адриана, посвященных провинциям. О том же свидетельствуют наблюдающиеся во II в. изменения в финансовой, экономической и социальной политике императоров, но об этом речь будет идти дальше, когда мы перейдем к рассмотрению экономического и социального развития империи во II в.
Чем больше давали о себе знать перемены в подходе римского правительства к провинциям, тем более миролюбиво относилось местное население, и в первую очередь его высшие слои, к римскому господству. В том, что касается западных провинций, мы располагаем лишь скудными сведениями. Но даже бесчисленные надписи в честь императоров, появившиеся в западных городах во II в., говорят о том, что высшие слои были весьма довольны существующим положением. В восточных провинциях настроения местного населения тоже начинали меняться. Творчество Диона и Плутарха, речи Элия Аристида, а также диатрибы Лукиана свидетельствуют о том, что высшие классы греческих областей империи понемногу примирились с обстоятельствами, отказались от свободолюбивых мечтаний и трудились ради консолидации римской власти на Востоке.[166] Дольше всех упорствовали жители Александрии. Они не переставали бороться с римским правительством и по-прежнему рассматривали императорскую власть как «тираническую», не желая признавать ее «царственной». Однако следует принять во внимание, что документ, в котором получила свое выражение эта оппозиционность, относится к временам Коммода и что в нем проводится противопоставление Коммода и его отца.[167]
Далее нужно обратить внимание на то, что императоры II в. уже не преследовали философов, не исключая даже киников. Задача полемической борьбы и высмеивания киников перешла к проправительственным философам и софистам. Правительство не вмешивалось в эти литературные споры, а, со своей стороны, старалось поддерживать распространение образования в городах Запада и Востока, оказывая разностороннюю помощь как отдельным риторам и профессорам, так и целым учебным заведениям.[168]
Тем не менее нельзя все же утверждать, будто бы в Римской империи II в. вообще не было недовольных элементов. Даже на Востоке верхние слои общества действительно более или менее примирились с империей. Однако этого нельзя было сказать о низших классах. Пример Вифинии и волнения в Александрии при Траяне доказывают, что в Малой Азии и Египте классовая борьба никогда не прекращалась и что римскому правительству и чиновникам нелегко было договориться с низшими слоями городского населения.[169] В следующей главе нам еще придется остановиться на этой теме подробнее.
И наконец, несколько слов о социальной структуре римской армии при Антонинах. В этой главе уже неоднократно говорилось о том, что римское войско играло решающую роль не только в политической, но и в социальной и экономической жизни империи. Приходится задаться вопросом, оставалась ли армия при Марке Аврелии и Коммоде точно такой же, какой она была при Флавиях и Траяне, и, главное, была ли она по-прежнему армией, состоящей из римских граждан или людей, готовых стать римскими гражданами, которыми командовали римские граждане, уроженцы Рима и Италии? Выяснить это очень важно для того, чтобы понять историю II и III вв. Что мы можем ответить? Если говорить о политическом правовом статусе отдельных элементов армии, то ее состав, можно сказать, остался неизменным. На протяжении всего II в. штабс-офицерами были представители сенаторского и всаднического сословия, центурионами были римские граждане, как правило, родившиеся и выросшие в Италии или в романизированных областях западных провинций. Преторианцы были италиками или выходцами из романизированных провинций Испании и Норика или из Македонии. Все легионеры были
Все это установлено в результате тщательных исследований и хорошо известно современной науке. О социальной структуре армии мы знаем меньше. Из какого класса, или классов, населения набирались солдаты? Какие области империи были представлены большим числом солдат — города или сельские местности? Несмотря на то что, называя свое полное, официальное, имя, почти все солдаты указывали в качестве своего места жительства какой-нибудь город, это еще не решает вопроса. Солдат мог быть приписан к территории этого города, хотя на самом деле он был крестьянином или арендатором (
Так, во II в. римская армия постепенно утратила связь с городами и вернулась к своему исходному типу, превратившись в армию землевладельцев и крестьян, не утративших связей с землей. В шестой и седьмой главах мы увидим, что крестьянство составляло преобладающее большинство населения Римской империи. Лучших солдат поставляли в армию, конечно же, те страны, в которых процесс урбанизации шел медленно и где города еще не поглотили такую значительную часть населения, какая приходилась на их долю, например, в Греции, Италии и в какой-то степени даже в Галлии.
Возможно, что спокойное, лояльное поведение армии, наблюдаемое нами во II в., отчасти объясняется характером ее личного состава. За армией, состоявшей из крестьян, которые никогда не принимали участия в политической жизни, было, конечно, легче осуществлять надзор, поддерживая в ней надлежащую дисциплину, чем за армией городских пролетариев, которые по своему развитию не были такими непритязательными и привыкли с пониманием следить за политическими событиями. Наше предположение о том, что армия II в. — ив особенности второй его половины в эпоху правления Марка Аврелия и Коммода — в основном состояла из сельского населения, подтверждается тем, что в это время войско уже не набирали из добровольцев. Во времена Марка Аврелия, когда на южных и северных границах шли серьезные боевые действия, когда германцы едва было не прорвались в Италию, а на Востоке и в Италии свирепствовала чума, стало уже невозможно довольствоваться добровольным набором в армию. Как известно, Марк Аврелий, для того чтобы пополнить армию, был вынужден забирать в солдаты рабов, гладиаторов, служащих муниципальной полиции, а также германцев и представителей разбойничьих племен далматов и дарданов. Эта акция, пускай даже чрезвычайная, очень показательна, так как она говорит о том, что даже в менее критические времена Марк Аврелий вряд ли мог обойтись без принудительного набора для пополнения армии. Следует напомнить, что во все времена как римские граждане, так и провинциалы обязаны были нести воинскую повинность, а пополнение вспомогательных частей в основном осуществлялось методом рекрутского набора. Поскольку сельское население составляло в империи большинство, а горожане в эти трудные времена усиленно старались избежать военной службы, то можно не сомневаться в том, что армия Марка Аврелия состояла преимущественно из крестьян, причем из крестьян наименее цивилизованных провинций Римской империи, которые поставляли самых крепких и надежных солдат.[170]
Хорошее представление о составе провинциальных армий по сравнению с преторианской гвардией можно получить, познакомившись с описанием, которое дано у Диона Кассия в том месте, где он говорит о реформе Септимия Севера, распустившего старую преторианскую гвардию и заменившего ее специально отобранными солдатами провинциальных войск, в основном из дунайских частей. «
Глава V
Римская империя при Флавиях и Антонинах
Самое лучшее общее описание Римской империи II в., наиболее полное и подробное из всех, какими мы только располагаем, содержится, пожалуй, в речи εις 'Ρώμην софиста Элия Аристида, с которой он выступил в Риме в 156 г. по Р. Х. Она служит не только выражением искреннего восхищения перед величием Римской империи, но и содержит насыщенный мыслью, построенный на солидном основании первоклассный политический анализ. Все привыкли пренебрежительно отзываться об этом «Энкомии» Аристида, как о типичном образчике пустой риторики, не богатой оригинальными мыслями, как о наборе общеизвестных банальностей. Эта точка зрения основывается на анализе источников Аристида. Говорят, что, дескать, главным источником его исторических параллелей был Исократ, а основные идеи позаимствованы им у Плутарха, Дионисия Галикарнасского и Полибия; композиция речи построена по теоретическим правилам, почерпнутым из справочника по риторике Менандра.[172] Можно согласиться с правильностью этих наблюдений. Но много ли найдется образчиков современного ораторского искусства из числа самых блистательных политических речей, которые выдержали бы подобный анализ? Между тем анализ источников, использованных Аристидом в своей речи, как раз не подтверждает того, что хотят доказать с его помощью, а именно будто бы мысли софиста бессодержательны и пошлы, а вся его речь в целом представляет собой набор банальностей. Некоторые из этих мыслей, может быть, и впрямь выражают расхожее мнение того времени; однако это еще не означает, что они бессодержательны и пошлы. Нельзя отрицать, что там действительно попадаются кое-какие банальности. Однако пусть критики попробуют привести хотя бы один пример литературного произведения II в., в котором давалась бы такая полная и точная картина структуры римского мира, какая открывается в речи Аристида! В каком другом произведении найдется такое богатство блестящих живых изображений самых различных сторон политической, социальной и экономической жизни империи? Вдобавок в речи Аристида встречаются мысли, которых ни за что не сыщешь ни в одном другом произведении, по крайней мере нигде они не изложены так ясно и в таких четких формулировках, например: столь популярные во II в. рассуждения о характере просвещенной монархии и об отношениях между монархией и различными классами населения империи, определение империи как сплоченного союза свободных, самоуправляемых государств и, не в последнюю очередь, мастерский очерк о роли армии в римском государстве. Речь Аристида является, на мой взгляд, одним из важнейших источников для изучения не только общей структуры римского государства в восприятии его современников, но и мировоззрения эпохи Антонинов, политических идей, которые владели тогда умами. От «Энкомия» нельзя ожидать критического суждения об империи. Задача оратора заключалась в том, чтобы выявить положительные стороны и продемонстрировать их, не опускаясь до льстивого тона и ничего не преувеличивая. И Аристид блистательно справился с этой задачей.
Речь «Во славу Рима» сопоставима с речами Диона о царской власти (βασιλεία). Эти речи предлагают программу, одинаково приемлемую как для императоров, так и для интеллектуальных вождей общества Римской империи. Речь Аристида показывает, как эта программа проводилась в жизнь и насколько реальные условия эпохи Антонинов, и в частности периода Антонина Пия, отвечали надеждам лучших людей империи. Прославляя достижения просвещенной монархии, Аристид, без сомнения, выражал настроения ведущих умов своего времени и основной массы городского населения империи — буржуазии. Об этом свидетельствуют установленные по всей территории империи тысячи хвалебных надписей, посвященных императорам II в., и в первую очередь Антонину, прославляющих бессмертную Римскую империю.
Поэтому в качестве вступления к данной главе, посвященной городам Римской империи, лучше всего подойдет изложение некоторых идей, высказанных в речи Аристида. В представлении Аристида Римская империя — это мировая держава, а Рим — центр всего мира. Под «миром» Аристид, конечно, подразумевает цивилизованный мир (οίχουμένη), страны Средиземноморья. Римская империя сумела установить единство цивилизованного мира и завершить эту задачу, оказавшуюся непосильной как для восточных монархий, так и для греческих городов-государств. И это единство было основано не на порабощении, в отличие от того, как это происходило в восточных монархиях и царствах Александра и его преемников. Глава объединенного мира — не деспот (δεσπότης), а правитель (αρχών) или вождь (ήγεμών). Он правит не рабами, а свободными людьми и правит потому, что его подданные добровольно признают его власть. Они понимают, что единственное спасение заключается в единении: весь мир стал единым городом-государством (μια πόλις πάσα ή οίχουμένη). В этом государстве население не делится на греков и варваров, на своих и чужих: все одинаково люди, — так можно закончить мысль Аристида. Перед государством все равны: знатные и простые, бедные и богатые. Признается лишь одно различие: между массой обыкновенного народа и лучшими людьми. Лучшим, т. е. римским, гражданам принадлежит главенствующее положение; остальная масса населения должна им подчиняться. Но главенствующие граждане не обязательно должны быть уроженцами Рима или Италии. Это лучшие люди из всех краев империи. Именно благодаря тому что они — лучшие, они стали римскими гражданами и заняли главенствующее положение; они главенствуют в основных конституирующих компонентах империи, т. е. в городах; долг остальной массы населения — подчиняться этим людям. Если они не исполняют этого долга, начинают бунтовать и пытаются изменить существующее устройство, власть вправе установить порядок силой.
Мир в объединенном мире обеспечивается благодаря прекрасно организованному управлению при помощи превосходной централизованной бюрократической системы, а также благодаря сильной регулярной армии, состоящей из профессиональных военных, которые в то же время являются римскими гражданами. Подобно всему правящему классу, римская армия представляет всю империю в целом, а не какое-либо одно племя, или нацию, или группу каких-то племен и наций; подобно правящему классу, армия состоит из представителей правящей части населения — римских граждан. Благодаря чиновничеству и армии, во всем мире царит небывалое дотоле мирное спокойствие и благоденствие. Всеобщий мир способствует процветанию городов, он превратил империю в союз городов, в которых внешнее великолепие, как правило, сочетается с благосостоянием, в особенности это относится к Греции, Ионии (Малой Азии) и Египту.
Мы в самом сжатом виде изложили здесь лишь основные идеи, высказанные Аристидом в его речи. Но уже из этого краткого пересказа видна их тесная связь с воззрениями Диона. Выступая с этой речью в Риме, Аристид отчетливо сознавал, что высказывает мысли в духе просвещенной монархии и что то же самое с таким же успехом мог бы сказать от своего имени император Антонин. Каждое слово здесь встречало одобрение слушателей. Они жаждали услышать похвалу Риму, — настоящую похвалу, а не льстивые дифирамбы; им нужна была убедительная похвала действительности, чтобы освободиться от мрачного ощущения надвигающегося упадка, о котором многие говорили совершенно открыто, как, например, историк Анней Флор, называвший эпоху Римской империи старческим периодом (
Изложив мнение Аристида, мы представим теперь ту картину Римской империи, которая вырисовывается с нашей современной точки зрения и для которой ориентиром служит не только предшествующий период, как это было у Аристида, но и дальнейший ход исторического развития, в чем, собственно, заключается наше единственное преимущество перед Аристидом.
Аристид был совершенно прав, подчеркивая, что Римская империя представляла собой союз городов — греческих, италийских и провинциальных, причем последние населяли более или менее эллинизированные или романизированные жители данной провинции. Каждому городу принадлежала большая или меньшая по величине часть прилегающей области, которую мы называем его территорией. Эта территория представляла собой либо старую территорию бывших греческих или италийских городов-государств, либо, как это имело место в провинциях, землю, отведенную римским или латинским колониям, или городам, в которых жило местное население. Мы уже рассматривали процесс постепенной урбанизации империи, более или менее равномерно поддерживаемый всеми императорами I в., в особенности Августом и Клавдием. Этот процесс не прекращался и при Флавиях и Антонинах. Мы также говорили о том, что делалось в этом направлении Веспасианом, который создавал новые города и предоставлял статус городов поселениям местных племен. Этот процесс охватывал всю империю и шел особенно энергично в Северной Италии, Испании и Далмации. Ту же политику продолжала проводить и новая «династия» Антонинов, в особенности Траян и Адриан. Со времени падения эллинистических монархий никогда еще не было, особенно на Востоке, такого множества городов, названных в честь императоров, как при этих двух представителях династии Антонинов. Наряду с городами, называвшимися Юлиополем и Флавиополем, на греческом и полугреческом Востоке появилось множество других городов с такими названиями, как Траянополь, Плотинополь, Маркианополь и Адрианополь (а также с другими названиями, включавшими в себя имя Адриана). Казалось, что Траян и Адриан решили превзойти в этом Селевкидов, Атталидов и Птолемеев. Особенно значительный след оставила деятельность Траяна в Дакии, Верхней и Нижней Мёзии (
Новые городские общины, названные в честь императоров или носившие местные названия, образовывались, как правило, на месте бывших деревень или поселков, населенных в основном местными жителями; иногда, в особенности в Африке, на Рейне и Дунае, они вырастали из колоний римских ветеранов. Городской статус получали также центры крупных экстерриториальных земельных владений римских императоров, о которых пойдет речь в следующей главе; став городом, они получали в качестве своей территории бывшее поместье императора или его часть. Ни один из этих городов не был искусственным образованием. Все они возникли в результате существовавшей в провинции естественной тенденции к урбанизации. Однако их урбанизация не могла бы происходить так быстро без сознательной, систематической поддержки со стороны императоров и без огромных денежных затрат. Между тем следует отметить, что деятельность императоров в этом направлении не продолжалась на всем протяжении периода правления Антонинов. После Адриана новые города стали появляться все реже, хотя нельзя говорить и о полной приостановке этого процесса.[173]
Таким образом, картина, которую представляла собой империя во II в., все более уподоблялась союзу городов-государств. Каждый город имел свое локальное самоуправление, свою локальную «политическую» жизнь (в античном смысле этого слова) и сталкивался со своими индивидуальными экономическими и социальными вопросами, требовавшими решения. Над городами стояло сильное центральное правительство, в ведении которого находились государственные вопросы: внешние отношения, армия и государственные финансы. Главой центрального правительства был император, первый принцепс, ήγεμών.
От его имени действовали его уполномоченные как по гражданским, так и по военным вопросам. Сенат еще продолжал считаться источником верховной власти, поскольку теоретически она вручалась императору сенатом; на самом же деле он выступал в жизни государства на вторых ролях в качестве Верховной палаты и Коронного совета.
Разница между Римской империей и современными государствами подобного типа состоит в том, что центральное правительство империи не избиралось и не контролировалось образованиями, входившими в ее состав. Центральному правительству надлежало контролировать и руководить деятельностью городского самоуправления, а вовсе не быть объектом контроля и руководства со стороны муниципий. Этот образ правления сложился в ходе самостоятельного исторического развития и был наследием эпохи, когда центральное правительство представляло собой правительство одного города, пришедшего затем к мировому господству. Таким образом, Римская империя II в. представляла собой странное смешение союза самоуправляющихся городов и стоящей над этим союзом почти абсолютной монархией, в которой в качестве законного носителя власти выступало высшее должностное лицо господствующего города.
Поэтому не приходится удивляться тому, что литературные источники, относящиеся к истории Римской империи, в первую очередь уделяют внимание городу Риму и деятельности центрального правительства. Иногда можно узнать что-то и про жизнь в других городах империи. Достаточно вспомнить сочинения Стация, Марциала, Ювенала и Плиния Младшего, в которых говорится о городах Италии и западной части империи, а также сочинения того же Плиния, Диона Хрисостома, Лукиана, Иосифа Флавия, Филона и Аристида, где говорится о городах Греции и греческого Востока. Кроме того, и сами города являются красноречивыми памятниками своего прошлого. Тысячи греческих и латинских надписей и папирусов поведали нам столько более или менее важных подробностей из жизни городов, что восстановить ее черты сравнительно нетрудно. Другой источник представляют собой современные археологические раскопки, которые в первую очередь, естественно, коснулись городов. Многие из этих руин, особенно в странах, после падения римского господства пришедших в запустение — в Малой Азии, Сирии и Африке, — необыкновенно интересны и замечательно сохранились. Еще один источник первостепенной важности, дающий нам сведения о политической, религиозной и экономической жизни, представляют собой сотни тысяч монет, которые в период империи в большом количестве продолжали чеканить отдельные города. Из этих монет мы не только узнаем многое о том, как выглядели некоторые античные города, но в них, как в зеркале, отразились характерные черты обыденной городской жизни. На монетах мы не только видим изображения городских стен, ворот, улиц, площадей, публичных и частных зданий, но можем получить представление о муниципальном управлении, денежных поступлениях и расходах, об уровне благосостояния как целых коммун, так и отдельных граждан, о религиозной вере, развлечениях и духовных запросах людей.
При первом знакомстве с этими источниками испытываешь настоящее потрясение. Никогда прежде значительная часть Европы, Азии и Африки еще не обретала столь цивилизованного, можно даже сказать, столь современного в основных чертах облика. Какими бы ни были эти города — большими или маленькими, богатыми и роскошными или бедными и смиренными, у всех была одна общая черта, которая состояла в том, что каждый из них изо всех сил стремился устроить городскую жизнь как можно приятнее и удобнее для своих обитателей.
Больше всего восторгов и славословий доставалось, конечно, на долю прекрасного Рима — огромного города и мирового центра империи. И он действительно заслуживал восхищения современников, как, впрочем, и теперешних поколений, настолько прекрасны даже его рунны, так величавы его публичные здания: храмы, императорские дворцы, императорские публичные «сады», расположенные в городе, императорские загородные виллы, роскошные здания, предназначенные для народа (бани, базилики, колоннады), а также площади и сады. С Римом соперничали столицы самых богатых и процветающих провинций: в Египте — Александрия, в Сирии — Антиохия, в Малой Азии — Эфес, Карфаген — в Африке и Лион — в Галлии.[174] За ними шли сотни прекрасных, больших городов Востока и Запада. Назовем лишь некоторые: Помпеи, Путеолы, Остия, Верона, Аквилея в Италии; Тавромений, Сиракузы и Панорм в Сицилии; Массилия, Нарбон, Арелат, Немаус, Аравсион, Августа Треверов, Колония Агриппина, Бонна, Могонтиак, Аргенторат в Галлии и Германии; Лондиний и Эбурак в Англии; Тарракон, Кордуба, Гиспал, Италика, Эмерита и Астурика в Испании; Гадрумет, Гиппон Регий, Цирта и Цезарея в Африке, Нумидии и Мавритании; Кирена в Киренаике; Тергест и Пола в Истрии; Салона в Далмации; Эмона и Петовион в Паннонии; Фессалоника в Македонии; Афины, Коринф и Родос в Греции; Смирна, Пергам, Сарды и Милет в Азии; Анкира и Антиохия Писидийская в Галатии; Пессинунт и Эзани во Фригии; Таре в Киликии; Никея и Никомедия в Вифинии; Кизик и Византий на Мраморном море и Босфоре; Синопа на Черном море; Томы и Истр на его западном побережье; Пантикапей (под римским суверенитетом) и Херсонес в Крыму; Тир, Сидон и Арвад в Финикии; Верит, Гелиополь, Пальмира, Дамаск, Филадельфия (Амман) и Гераса в Сирии; Селевкия на Тигре в Месопотамии; Петра и Востра в Аравии; Иерусалим в Палестине.[175]
Я привел здесь лишь немногие города из тысяч, выбрав их — отчасти потому, что они прославляются в наших литературных источниках, отчасти потому, что они знамениты хорошей сохранностью своих архитектурных памятников. Список можно было бы еще значительно увеличить. Вдобавок археологи раскопали много городов, о которых почти ничего не говорится в литературных источниках, но которые в свое время относились к числу процветающих. К таким городам относятся, например, Тугга, Тубурбон Большой, Тубурсик Нумидийский, Булла Регия, Суфетула, Альтибур, Гигтис, Триполи (Эя, Собрата, Лептис), Тевеста, Ламбезис, Тамугади, Мадавра, Куикул и Волюбилис в Африке, Нумидии и Мавритании; Карнунт, Аквинк и Никополь у Истра на Дунае; Виндонисса и Августа Раурика на территории современной Швейцарии; Кастра Регина (Регенсбург) и Камбодун в Реции; Вирун в Норике; Доклея в Далмации; Calleva Atrebatum (Сильчестер), Venta Silurum (Кервент) и Aquae Sulis (Бат) в Британии; Ассос в Малой Азии; крупные деревни и небольшие города в Египте и т. д.[176]
Разумеется, города Римской империи не были однотипны. Они отличались друг от друга соответственно своему историческому развитию и местным условиям. На первом месте стоят большие, богатые торговые и промышленные города, как правило, являющиеся центрами речных и морских торговых путей. Такие города, как Пальмира, Петра и Востра, стоявшие на караванных путях, служили важными центрами, где встречались купцы, занимавшиеся караванной торговлей. К этому же разряду относится большинство городов, которые представлены в нашем перечне как красивейшие и самые процветающие во всей империи. Они занимали положение ведущих культурных центров. За ними следуют крупные, хорошо построенные городские центры обширных земледельческих областей, столицы провинций или отдельных частей провинций. Как правило, они стояли на пересечении важных торговых путей и судоходных рек и потому служили также важными центрами местной, провинциальной торговли. Практически к этому же типу относятся небольшие города, развившиеся из деревень в более или менее богатых аграрных областях, к их числу относятся почти все без исключения упомянутые здесь африканские города, многочисленные города Британии, Испании, Галлии, Германии, города альпийских и дунайских провинций, а также Фракии, Македонии, Греции, Малой Азии, Сирии и Египта. В Египте эти города официально вообще считались не городами, а деревнями, несмотря на то что они были административными центрами обширных, богатых территорий. В ходе своего естественного развития они приняли облик регулярных, хорошо устроенных греко-восточных городов.
Несмотря на все их различия по величине, числу жителей, состоятельности, а также политическому и социальному значению, всем городам империи были свойственны некоторые общие черты. Все города, как уже отмечалось, стремились по возможности предоставить жителям наибольший комфорт; все они были больше похожи на современные западные города, чем на города и деревни современного Востока. Я нисколько не сомневаюсь, что и сейчас большинство современных итальянских городов мало чем отличаются от своих римских предшественников. Почти во всех городах империи, особенно на эллинистическом Востоке, имелись продуманная система канализации и хорошо функционирующий на основе технически безупречной системы акведуков водопровод, обеспечивавший водоснабжение зданий, включая верхние этажи. В благоустройство общественных мест входило: хорошее мощение улиц и площадей; наличие крытых колоннад по сторонам улицы, под которыми пешеходы могли укрыться от солнца и дождя; просторные рынки, отвечающие требованиям гигиены, — в частности, рыбные и мясные ряды хорошо обеспечивались водоснабжением; вместительные, роскошные бани, расположенные в различных районах города, в которых все граждане могли ежедневно мыться за небольшую плату или вовсе задаром; обширные, хорошо устроенные сооружения для спортивных и физических занятий — гимнасии и палестры. Для религиозных нужд имелись великолепные храмы и алтари, священные рощи и длинные ряды могильных памятников, далеко протянувшиеся за городскими воротами по обе стороны общественных дорог. Во всех городах обнаруживаются большие, внушительные общественные здания: курии (
Все это общеизвестные факты. Можно сказать, что в отношении комфорта, красоты и гигиены города Римской империи как достойные преемники традиций эллинистических городов ни в чем не уступали многим нашим современным европейским или американским городам; неудивительно, что многие жители искренне любили свой родной город. Свидетельством этой глубокой привязанности могут служить описания Смирны и Родоса, которые мы находим у Аристида и Диона. Выраженное в них восторженное чувство тем более убедительно, что Смирна не была исконной родиной Аристида, а Дион вообще никак не был связан с Родосом; такое же восхищение высказывается по отношению к Афинам. Все это показывает, как гордилось население Римской империи самым лучшим своим созданием — городами и городской культурой. Своим блеском города были обязаны почти исключительно щедрости высших, зажиточных слоев населения. Текущие расходы покрывались, конечно, за счет регулярных поступлений от различных налогов, взимаемых с населения, причем эти налоги должны были платить как постоянно живущие здесь граждане города, так и временно проживающие в нем приезжие или «соседствующие» (χάτοιχοι, πάροιχοι — на греческом Востоке,
Благодаря этому поступления в городскую казну, особенно что касается крупных городов, были иногда довольно значительными. Но нельзя забывать и о том, что расходы на текущие нужды городского хозяйства тоже были немалыми; насколько можно судить, они даже превосходили затраты современных городов. Разумеется, городским магистратам жалованья тогда не платили. Занять в коммунальном управлении гражданскую должность или должность, связанную с религиозным культом, считалось почетной обязанностью, причем подразумевалось, что она должна исполняться бесплатно. Зато младшие городские чиновники получали плату за свою работу; эти должности занимали либо общественные рабы (δημόσιοι,
Одной из самых сложных задач, стоявших перед городами и городскими магистратами, было обеспечение продовольственных запасов (
По этим причинам почти всем городам империи, не исключая тех, которые находились в самых плодородных местностях, и уж тем более городам горных районов Италии и провинций, приходилось периодически переживать тяжелые времена нехватки и вздорожания продуктов. Нередко случался и настоящий голод. Такие времена обыкновенно проходили под знаком тяжелых социальных волнений: чиновников и курии упрекали в небрежении своими обязанностями, крупных землевладельцев и хлеботорговцев обвиняли в корыстолюбии. В таких условиях начинались бунты и массовые выступления. Предотвращение подобных неурядиц было отнюдь не легким делом, и даже в обычные, спокойные годы городу приходилось тратить на это огромные суммы. Поэтому должность σιτώνης (закупщика зерна) была одной из самых трудных и опасных, какая только могла достаться городскому чиновнику. Не менее сложной была служба агораномов (
Еще одну статью городского бюджета составляли расходы на общественное воспитание и развитие физической культуры среди всех членов общества от мала до велика, в особенности в целиком эллинизированных городах Востока. Курс обучения пройденного в палестре или гимнасии, составлял признак образованного человека, которым он отличался от невежды. Так, например, в Египте те, кто воспитывался в гимнасии, составляли особый, избранный класс людей, наделенных определенными правами и привилегиями (oi άπό τοϋ γυμνασίου), а император Клавдий рассматривал свободных по рождению молодых жителей Александрии, прошедших такое воспитание, как людей, безусловно заслуживающих получить столь существенную привилегию — право александрийского гражданства. Многие надписи доказывают, что города греческого Востока по-прежнему не забывали свое славное прошлое и еще ревностнее, чем когда бы то ни было, стремились обеспечить городской молодежи, по крайней мере той ее части, которая принадлежала к привилегированным сословиям, хорошее воспитание в духе греческих традиций. Но это предприятие было очень дорогостоящим. Требовались большие суммы на оплату учителей, на устройство и содержание школ и спортивных площадок, на бесплатную раздачу масла тем, кто не мог покупать его сам. Обеспечить достаточные поставки масла было так же важно для города, как наличие необходимых запасов недорогого зерна. Поэтому закупщики оливкового масла (έλαιώναι) так же часто встречаются в греческих городах, как и закупщики зерна (σιτώναι). Это была очень важная и хлопотная должность.[181]
Наравне с нуждами общественного воспитания приходилось уделять пристальную заботу нуждам религиозного культа, также требовавшим затрат. В каждом городе было несколько храмов, и их надлежало поддерживать в хорошем состоянии. Иногда храмы располагали собственными средствами, но были храмы и неимущие. Кое-какой доход давала продажа жреческих мест, дававших право на получение известного вознаграждения натурой. Однако все эти поступления не шли ни в какое сравнение с расходами, связанными с достойной организацией религиозной жизни, — затратами на жертвоприношения в честь богов и героев, на процессии, религиозные празднества, соревнования (
Не приходится удивляться, если в этих условиях города возлагали надежды на материальную поддержку со стороны своих богатых граждан, которые брали бы на себя часть расходов. Отчасти такие денежные пожертвования были обязательным требованием; за честь быть выбранным на должность городского чиновника полагалось платить определенную сумму (
Однако независимо от того, о каком мероприятии шла речь — о назначении ли магистратов, жрецов и гимнасиархов или об эффективном участии в украшении города, в создании и поддержании социальных и религиозных институтов или просто о покрытии текущих расходов, — необходимость в применении принудительных мер в I в. возникала очень редко, а в первой половине II в. — еще реже. Богатые граждане охотно приходили на помощь и добровольно жертвовали деньги, когда речь шла о пользе родному городу: можно с полным правом сказать, что большинство великолепных общественных зданий в городах Востока и Запада были дарениями этих людей. Во время голода и бедствий они добровольно предоставляли свои средства на покупку продовольствия для голодающих жителей. В нормальные времена они тратили громадные суммы на то, чтобы придать больше блеску городским играм, или устраивали соревнования и игры за свой собственный счет. Нередко они также раздавали подарки бедным и богатым в виде денег, продовольствия и вина. Общественные угощения, в которых принимали участие многочисленные граждане, были обычным явлением городской жизни. Некоторые из этих пожертвований делались в виде денежных фондов; дарители передавали городу большие суммы для вложения в доходные предприятия, а также предоставляли ему в пользование земельные участки и недвижимость, чтобы на вырученные средства можно было открыть или поддерживать то или иное религиозное или социальное учреждение города.[183]
Не устаешь поражаться, узнавая, какие огромные суммы дарили городу богатые граждане, в особенности на греческом Востоке. Нам известны сотни таких дарителей на всем пространстве Греции и Малой Азии, так что невольно возникает предположение, что там было чрезвычайно много богатых людей, которые из патриотических побуждений или из уважения к общественному мнению добровольно делали подарки своему родному городу. Эта традиционная щедрость, зародившаяся в свободных греческих городах и получившая необычайное развитие в эллинистический период, особенно в III–II вв. до Р. Х., возродилась и получила продолжение в Римской империи, в первую очередь в I–II вв. по Р. Х. Зародившись на Востоке, этот обычай вместе с другими чертами греческой городской жизни распространился на Италию, а из Италии — на западные провинции. Для ученых было удивительным открытием, когда из найденного австрийскими исследователями в небольшом ликийском городке надгробия некоего Опрамоаса из Родиаполя они узнали, что тот подарил несколько миллионов на нужды своего родного города, других городов Ликии и в пользу союза (χοινόν) ликийских городов. Он был не единственным ликийцем, поступившим подобным образом. Похожие на него люди встречались на греческом Востоке повсюду; к самым знаменитым относятся Юлий Эврикл из Спарты и его потомки, а также Герод Аттик из Афин, чьи имена прославлены в наших литературных и эпиграфических источниках. Примечательно, что во главе этого движения стояли образованнейшие люди, интеллигенты своего времени, богатые «софисты», — такие как Полемон, Дамиан и тот же Герод Аттик. Не менее щедрыми показали себя представители новой римской аристократии, сенаторы и всадники Италии и провинций: общеизвестны дары и пожертвования Плиния Младшего, о которых он упоминает в своих сочинениях; не отставали от них и новые патриции провинциальных городов — богатые купцы, землевладельцы и промышленники Галлии, Испании, Африки и других провинций. Видя, как множатся и постоянно укрупняются эти в большинстве случаев совершенно добровольные пожертвования и учреждаемые фонды на протяжении I в., а еще более в первую половину II в., мы узнаем, как много было тогда богатых людей, готовых взять на себя обязанности чиновника, священнослужителя, председателя или патрона различных обществ, чиновника или священнослужителя того или иного союза городов (χοινά). Глядя на это, мы убеждаемся не только в том, что на первую половину II в. приходится наивысший расцвет гражданственности в обществе, но и в том, какие богатства скопились в руках городской буржуазии, переживавшей период своего неуклонного роста как на Востоке, так и на Западе.[184]
В чем же кроется источник растущего благосостояния городской буржуазии, этих тысяч и тысяч людей, живших в различных краях империи и сумевших приобрести в свою собственность огромные капиталы, дома и лавки в городах, корабли, бороздившие морские и речные просторы, а также вьючных животных, перевозивших товары по суше? В связи с этим сразу следует подчеркнуть, что численность состоятельного населения увеличилась по всей империи. Теперь богатство уже не было сконцентрировано в немногих местах в руках немногочисленных владельцев, как это было во времена Афинской республики или в период правления римского сената. Как и в эпоху эллинизма, в это время отмечается, если можно так выразиться, децентрализация собственности. Некоторые римские сенаторы по-прежнему были очень богатыми людьми, но это были уже не набобы I в. до Р. Х. и не мультимиллионеры периода Юлиев — Клавдиев. Среди сенаторов II в. по Р. Х. — а они в основном были выходцами из городов Италии и провинций — можно встретить немало богатых людей, но, как правило, они были умеренно богаты, вроде Плиния Младшего, и по большей части принадлежали к числу землевладельцев. Нужно отметить тот факт, что во II в. по Р. Х. уже нет речи о сенаторах, богатство которых было бы сравнимо с богатством императорских фаворитов прежних периодов, таких как, например, Меценат, Агриппа, Сенека, Актэ (любовница Нерона), Нарцисс, Паллант и прочие. Хотя у Ювенала и можно встретить избитую фразу про миллионеров, играющих ведущую роль среди городской аристократии, но это именно избитая фраза и не более того. Нам не известны конкретные имена, которыми подкреплялось бы это высказывание, тоща как для предшествующего периода можно назвать целый их список.[185]
В этот период в Риме можно найти по-настоящему больших богатеев (и не столько среди сенаторов, сколько среди вольноотпущенников), но теперь их уже гораздо больше в провинциях, чем в Италии: Тримальхион ушел со сцены или переселился из Кампании в одну из провинций. Богатство, которым владеют отдельные граждане провинциальных городов, иногда достигает очень больших размеров. В качестве примера мы уже упоминали Опрамоаса из Ликии, Эврикла из Спарты и Герода Аттика из Афин. Заметим в скобках, что клад, найденный отцом последнего в собственном доме, на самом деле представлял собой, вероятно, некую сумму денег, которую припрятал в неспокойные времена при Домициане дедушка Гиппарх, сам ставший тогда жертвой преследований. За отсутствием статистики мы не имеем возможности точно установить размеры состояния Опрамоаса и других богатейших людей того времени, не можем мы также сопоставить его богатство с состояниями богачей I в. по Р. Х. или с теми капиталами, которыми владеют миллионеры нашего времени. Но очень важно, что в рассматриваемый период богатые люди стали появляться повсюду, даже в Ликии в каком-то Родиаполе, где, казалось бы, меньше всего можно было этого ожидать, или в маленьких городках Африки, Галлии, Испании и даже Фракии. Как доказательство, если это еще требует доказательств, могут служить не только сведения о добровольных пожертвованиях и дарениях II в. — причем эти свидетельства следовало бы тщательно собрать и классифицировать, — но и пышность прекрасных надгробий. Как характерную черту этого времени можно отметить, что красивейшие памятники начинают появляться не только в Риме и Италии, но и в провинциях. К ним относятся памятники возле скромного городка Ассос, раскопанные и реставрированные американской экспедицией; прекрасные надгробные храмы и массивные саркофаги, распространенные по всей Малой Азии и, в частности, в Ликии; могучие курганы близ Ольвии и Пантикапея и украшенные росписями скальные могильники последнего; «мавзолеи» Африки и Сирии — настоящие часовни для культа умерших: в Сирии это прежде всего надгробные башни Пальмиры и примыкающей к ней территории, а также прекрасные памятники, сохранившиеся в гористой, ныне бедной, местности между Алеппо и Антиохией; сюда же относятся скульптурные надгробия, распространенные по всей Галлии, в особенности близ Трира, в Люксембурге и под Арлоном. В дунайских странах также встречаются большие, дорогостоящие надгробия: например, украшенное росписями и статуями надгробие одного землевладельца близ Виминация (
Таким образом, в первую очередь следует подчеркнуть, что II в. был временем богатых и зажиточных людей, появившихся во всех краях империи; причем в отличие от буржуазии Италии времен республики и начального периода империи это были уже не скромные землевладельцы, а важные особы, крупные капиталисты, которые зачастую оказывали решающее влияние не только на жизнь своего города, но и всей его округи и даже целой провинции.
Большой интерес представляет вопрос о происхождении этого богатства. Богачи не появляются по воле императора. Разумеется, политика императоров была направлена на то, чтобы обеспечить этим людям возможно большее влияние в решении коммунальных дел. К сожалению, этот вопрос в научной литературе еще не разработан. Никто из ученых еще не брался за то, чтобы собрать материал о богатых собственниках II в., а также выяснить источники их доходов и характер их экономической деятельности. Тщательное исследование этих вопросов обещает стать результативным. Мы и сейчас уже немало об этом знаем. Насколько я могу судить, исходя из моих материалов, источником богатства по-прежнему оставалась торговля. Заработанные торговлей деньги умножали, отдавая их в долг под ипотеку или вкладывая в приобретение земельной собственности. Наряду с торговлей и тесно связанной с ней перевозкой товаров некоторое значение имела также промышленность, которая играла лишь второстепенную роль, хотя, несомненно, многие состояния были нажиты в этой области.[187] Большой интерес во II в. представляет развитие торговли и транспортировки товаров: частично этот процесс шел старым, проторенным путем, но наряду с ним появляется и ряд новых черт, почти полностью отсутствующих в I в.
Как и прежде, но только в еще большей степени, торговые связи носили всемирный характер. Торговля Римской империи охватывала не только сопредельные, но и территориально отдаленные народы. Оживленная торговля постоянно шла между Галлией, придунайскими землями и Германией. В северном направлении изделия римской промышленности, как и раньше, распространялись вплоть до Скандинавии и побережья Балтийского моря, причем во все большем количестве. От берегов Дуная римские торговые пути пролегли в приднепровских землях; о том, что высокий уровень этих торговых связей, достигнутый в I в., сохранялся на всем протяжении II в.,[188] свидетельствуют археологические находки римских монет и часто обнаруживаемые в захоронениях этого времени римская керамика и стеклянные изделия II в. Для греческих городов на побережье Черного моря, особенно для Ольвии, Херсонеса, Пантикапея и Танаиса, наступила эпоха нового расцвета. Ольвия и Пантикапей поддерживали связи как с южным, так и с западным побережьем Черного моря. Боспорское царство экспортировало большое количество зерна и различного сырья, в первую очередь необработанную кожу, рыбу и пеньку. Этот экспорт частично шел в греческие города, но в основном он через города южного и западного побережья Черного моря направлялся в места расположения римской армии на Дунае и в Каппадокии. Экспорт, естественно, увеличивался, когда происходили большие передвижения римских воинских частей с востока на запад и с запада на восток, как это имело место в периоды правления Нерона, Веспасиана, Домициана, Траяна и Марка Аврелия. Какое значение имел юг России для Римской империи, явствует из того факта, что римские войска защищали от нападений кочевников Ольвию и крымские города, в особенности вольный город Херсонес, бывший главным центром римского влияния в южнорусском регионе. Какая роль принадлежала купцам Боспорского царства и Ольвии в деле транспортировки товаров из центральных областей России (мехов и воска) в Азию и Римскую империю, нам неизвестно. Но такая торговля, конечно, существовала и приносила большую выгоду сарматским племенам, которые в это время занимали господствующее положение в южнорусских степях и на Кавказе и служили посредниками в связях между южнорусскими областями и китайским Великим шелковым путем. Южнорусская торговля частично находилась в руках царей Боспорского царства и купцов Боспора и Ольвии, частично в руках купцов из Синопы, Амиза, Том и Истра.[189]
Что же касается торговых связей с Югом и Юго-Востоком, то африканская торговля с племенами Сахары не имела большого значения. В провинции Африку, Нумидию и Мавританию оттуда поступало немного рабов и, может быть, некоторое количество слоновой кости. В большом количестве экспортировались дикие животные для боев в повсеместно построенных амфитеатрах, где их убивали на потеху публике. Очень славилось также африканское цитрусовое дерево для изготовления столов. Гораздо важнее была торговля Египта с Югом — царствами Мероэ и Абиссинией (Аксумом), а через посредство этих полуцивилизованных стран — и с Центральной Африкой. Археологические раскопки в Мероэ свидетельствуют о том, что за товары, получаемые из Центральной Африки, Римская империя расплачивалась изделиями египетского производства. Но самым важным видом торговли была торговля Египта, и в частности Александрии, с сомалийским побережьем, Аравией, а также с Индией и Китаем; торговля с последними странами отчасти шла через посредство Аравии, а отчасти происходила путем непосредственных торговых сношений. Об этом уже шла речь в предыдущей главе, однако следует добавить, что торговля Римской империи теперь уже не ограничивалась областями в бассейне реки Инд, а простиралась далее до Индокитая и Суматры, и что торговля с Индией и Китаем постоянно расширялась и приняла форму устойчивой связи. Кроме того, эта торговля уже не ограничивалась одними лишь предметами роскоши. Конечно, такие товары по-прежнему составляли часть этого импорта, но преобладающим был все же импорт хлопчатобумажных изделий и пряностей. То же самое можно сказать и о товарах, которые империя экспортировала на Восток. Отчасти ее экспорт состоял из сырья и продовольствия (например, железа и зерна), отчасти, причем эта часть была основной, — из продукции александрийской промышленности. В качестве энергичных посредников при обмене товарами между Римской империей, с одной стороны, и Индией и Китаем — с другой, выступали александрийские купцы. Без них торговля с Индией, вероятно, не могла бы существовать.
Из новых документов мы узнали, что процветавшая при Птолемеях торговля с сомалийским побережьем, Аравией и Индией при римлянах усовершенствовалась с организационной стороны. Сопроводительный документ таможенного тарифа от 90 г. по Р. Х., найденный в Копте, свидетельствует об оживленном движении на дороге между Коптом и Береникой, ведущей через пустыню. Путешествуют по ней главным образом капитаны, палубные офицеры, ремесленники, корабельные плотники и матросы торгового флота Красного моря (капитаны именуются не иначе как «капитаны Красного моря»). В число перевозимых предметов входят мачты и реи. Упоминание о солдатских женах говорит о том, что в Беренике стояла воинская часть. Часть солдат, очевидно, относилась к экипажу военного флота, который охранял торговые суда. Дорога через пустыню между Коптом и Береникой была хорошо обустроена, возле нее были вырыты колодцы, установлены военные посты. Вся система находилась в ведении арабарха и префекта Береникских гор. Каждый караван сопровождал эскорт вооруженных солдат, состоявших на службе в римской армии, среди которых важную роль играли арабы, с детства знакомые с пустыней. Подобные меры предосторожности были приняты для обеспечения безопасного передвижения между западными оазисами и Фаюмом, а также между Фаюмом и Египтом. Хорошо организованная речная полиция охраняла судоходство на Ниле и каналах. Эта организация продолжала существовать еще и в IV в. по Р. Х. Появились также новые документы, проливающие свет на субъектов восточной и африканской торговли. Из одной надписи, найденной в Медамуте, явствует, что объединения судовладельцев и торговцев, созданные во времена Птолемеев, продолжали существовать и в III в. по Р. Х. Та же надпись и несколько других, известных ранее, свидетельствуют о том, что на Красном море в это время существовал военный флот. Когда этот флот был организован, в точности неизвестно. Плиний, судя по всему, ничего о нем не знает.[190] Он говорит о лучниках, которых давали в качестве сопровождения группам кораблей, направляющихся в Индию.[191]
Развитие внешней торговли Александрии не подорвало караванную торговлю Аравии и Сирии. Руины Петры в Аравии свидетельствуют о том, что апогея своего развития этот город достиг после того, как он вошел в состав Римской империи (в 106 г. по Р. Х.). Как известно, Траян построил великолепную дорогу из Сирии к Красному морю. Второй век был также веком наивысшего расцвета Пальмиры; еще одним свидетельством является блистательное возвышение столицы Парфянского царства — Ктесифона на реке Тигр. Лучшие скульптуры Пальмиры, ее прекраснейшие здания, богатейшие надгробия и большинство надписей (одной из которых является знаменитый Пальмирский тариф) служат свидетельством разносторонней торговой деятельности, существовавшей во II в. и еще долго продолжавшейся после периода правления Адриана и Антонина Пия. Это неудивительно, если принять во внимание, что походы Траяна завершились разгромом Парфии, а миролюбивая политика Адриана и его преемников на долгие годы обеспечила для Пальмиры условия, в которых спокойно могла развиваться торговля. Как в Пальмире, так и в Петре торговое дело целиком находилось в руках местного купечества, которое приобрело большое богатство. Величественные руины этих двух городов и их великолепные гробницы, так же как и те, что можно видеть в Бостре, Филадельфии (Аммоне), Герасе и Дуре — городах, принимавших участие в той же торговле, — демонстрируют богатство тамошнего купечества. Благодаря их посредничеству богатство текло в Антиохию и в приморские города Сирии, Финикии, Палестины и Малой Азии.[192]
Однако как ни важна была роль внешней торговли для Римской империи, все же не ей провинции были обязаны своим благосостоянием. Для Египта и Сирии межпровинциальный товарообмен также представлял по меньшей мере столь же важный источник дохода, что и внешняя торговля. Торговля зерном, льном, папирусом, стеклом и изделиями александрийской промышленности, изготовленными отчасти из привозного сырья (например, изделия из слоновой кости и черного дерева, ароматические вещества и драгоценные украшения), была так же важна для Египта, как и посредническая торговля привозными товарами из Индии и Китая. То же самое относится и к Сирии с ее торговлей стеклянными изделиями, льняными и шерстяными тканями, окрашенными натуральным тирским пурпуром. Межпровинциальная торговля была главным источником благосостояния крупных морских и речных портовых городов империи, причем они обменивались друг с другом почти исключительно предметами повседневного потребления. Сотни надписей II в. содержат названия существовавших тогда профессий; мы узнаем из них, как называли себя купцы (
Поделиться книгой: