Общество и хозяйство в Римской империи. Том I

Период гражданских войн, затронувших не только Италию, но и провинции, принес много страданий почти всем странам, входившим в Римскую империю. В Италии много народу погибло в боях или умерло в походах от болезней. В периодически повторявшиеся времена политического террора было убито много видных деятелей; многие люди, как бедные, так и богатые, лишились своего имущества, — им полководцы пополняли свою опустевшую казну или раздавали вырученные при его продаже деньги своим солдатам, ветеранам революционных армий. Экономические условия были очень шаткими. Никто не знал, что готовит завтрашний день. Моральное равновесие Италии было ужасно поколеблено, и она мечтала лишь об одном — о скорейшем наступлении мира.

Эта страстная мечта о мире слышится, например, в ранних стихотворениях Горация и Вергилия. Очень показательна неоднократно отмечавшаяся смена настроений, пережитая Горацием в печальные годы после битвы при Филиппах. Подобно миллионам жителей империи, и в особенности римских граждан, Гораций после периода глубокого отчаяния связал все свои надежды с окончательной победой Августа, который обещал положить конец гражданской войне. Август прекрасно знал настроения жителей империи. Мир был для людей желанным лозунгом. Каждый был готов признать Августа и согласиться с его правлением, если только оно принесло бы мир и спокойствие. Задачей Августа было восстановление мира; это было, так сказать, необходимым условием упрочения его власти. В следующей главе мы убедимся, что Август знал и понимал чаяния народа и руководствовался этим в своих действиях.

Однако как ни изменилось настроение народа, в частности по сравнению с временами до и после убийства Цезаря, в экономических и социальных условиях за время гражданских войн в Италии не произошло существенных изменений. Италия по-прежнему оставалась экономическим центром античного мира, почти столь же богатым и цветущим, как раньше. Варрон описывает Италию второй половины эпохи гражданских войн как благодатнейшую землю на свете во всем, что касается природных богатств и высокого уровня сельскохозяйственной культуры.[52] И он был совершенно прав. Гражданские войны не могли подорвать основы социальной и экономической жизни прошлого. Те же роскошные виллы с мраморными колоннадами, окруженные тенистыми парками, виднелись на холмах и на побережье Лация, Этрурии и Кампании. По всей Южной и Средней Италии были разбросаны те же образцовые имения, где хозяйство велось на капиталистических началах и было организовано по эллинистическому образцу; их многочисленное население, состоявшее из рабов, все так же трудилось под надзором управляющих на виноградниках, в оливковых рощах, садах, на полях и лугах. Владельцами этих villae rusticae были крупные капиталисты Рима и богатые представители муниципальной буржуазии. Начиная с XVIII в. при раскопках было обнаружено большое число подобных вилл в окрестностях Помпей, Стабий и Геркуланума, некоторые из них, вероятно, относятся по меньшей мере к I в. до Р. Х.[53] Обширные пастбища, на которых под охраной вооруженных пастушеских отрядов паслись сотни тысяч овец, коз, быков и коров, составляли характерную черту хозяйственной жизни Апулии, Самния, некоторых районов Лация и многих областей Сицилии, Сардинии и Корсики.[54] В пейзаже Этрурии, Умбрии, Пицена и долины реки По местами преобладали деревни и разбросанные тут и там усадьбы мелких землевладельцев. В деревнях и усадьбах подобного типа жили также арендаторы крупных землевладельцев, занимавшиеся выращиванием хлеба для собственного потребления и для продажи на рынках соседних городов. В этих областях Италии некоторые богачи, как, например, современник Цезаря и Помпея Домиций Агенобарб, владели такими громадными земельными угодьями, что могли позволить себе обещать тысячам своих неимущих солдат земельные наделы, которые обеспечили бы им безбедную жизнь. Домиций и Помпей могли составить из своих арендаторов (coloni) и рабов целые армии. Помпей не преувеличивал, говоря, что стоит ему топнуть ногой, как из-под земли появятся тысячи солдат. Несомненно, что при этом он в первую очередь думал о ветеранах, которые были его клиентами, и о населении своих имений.

В городах Италии обитало зажиточное, иногда даже богатое сословие горожан. Большинство его представителей были землевладельцами; некоторые владели доходными домами и различными лавками, другие занимались ростовщичеством и банковским делом. Самым большим и богатым городом был Рим. Он бурно рос на протяжении II–I вв. до Р. Х. Лучшие площади занимали прекрасные дворцы могущественных магнатов, сенаторов и всадников. Сделки заключались на ежедневных биржевых сходках возле храма Кастора на Форуме — большой публичной площади Рима. Здесь было тесно от народа, в толпе шла оживленная торговля долевыми паями компаний по откупу налогов, всевозможными товарами, которые продавались как за наличные деньги, так и в кредит, земельными угодьями, расположенными в Италии и провинциях, домами и лавками, находящимися в Риме и в других городах, кораблями и торговыми домами, рабами и скотом. В лавках, расположенных рядом с Форумом и на соседних улицах, тысячи свободных ремесленников и владельцев мастерских, тысячи рабов, приказчиков и рабочих, трудившихся на богатых капиталистов, изготавливали свои товары и продавали их покупателям. Окраины Рима кишели неработающими или полупраздными пролетариями, которые жили в больших доходных домах и, чтобы как-то поддерживать свое жалкое существование, всегда были готовы продать свой голос или свои кулаки всякому, кто мог предложить за них деньги.[56]

Эпохи террора следовали одна за другой, то и дело вздымалась очередная волна гражданской войны. Отдельные представители перечисленных групп населения при этом погибали. Но сами группы выживали и сохранялись в том же неизменном виде; погибших сменяли на их старом посту наследники или новые пришельцы. Случалось, что какая-нибудь группа землевладельцев в том или ином городе Италии лишалась своего наследного имущества, а достояние ее членов переходило в руки ветеранов революционных армий, таких же италиков по рождению; арендаторы, крестьяне и владельцы имений занимали загородные дома и поля, а иногда и городские жилища неудачников. Для людей, изгнанных из своих владений, это, конечно, означало разорение. Они разбредались по большим городам и переселялись в провинции, увеличивая число безработных пролетариев, вступали в ряды революционных армий и т. д. Однако для Италии в целом это не приносило ощутимых перемен. Все ветераны были римскими гражданами. Все, или почти все, родились на равнинах или в горах Италии. Потомственные пролетарские семьи вряд ли можно было сыскать даже в Риме. Тот, кто сегодня оказался пролетарием, еще вчера был землевладельцем, а завтра мог стать солдатом, приказчиком у купца, ремесленником или рабочим. Инородное тело, образуемое в густонаселенных странах появлением подобных переселенцев, быстро растворялось в населении городов и сельскохозяйственных областей. Насколько легко происходило такое растворение, демонстрирует пример Помпей, где колония ветеранов из войска Суллы постепенно слилась с местным населением.

Разумеется, нельзя недооценивать значение периодических переделов земли, происходивших во время гражданских войн. Согласно тщательно проведенным подсчетам, в течение последних пятидесяти лет этого смутного времени полмиллиона человек получили в Италии земельные владения.[57] Наряду с крупными переменами, вызванными Союзнической войной, эти переделы оказались, возможно, самым действенным фактором в процессе романизации и латинизации Италии: достаточно напомнить о Помпеях, где в I в. до Р. Х. оскский язык был почти полностью вытеснен латынью. С другой стороны, нельзя преувеличивать чисто экономическое значение этих переделов. Даже если предположить, что большинство ветеранов действительно сделались мелкими крестьянами и обрабатывали землю своими руками, — что, конечно же, происходило не во всех случаях, — сам по себе факт создания новых крестьянских хозяйств вряд ли мог оказать значительное влияние на весь ход развития экономической жизни, основная тенденция которой заключалась в создании крупных хозяйств, чьи владельцы и не думали поселяться в деревне, а рассматривали свои поместья исключительно как источник дохода. Достоверно известно, по крайней мере, то, что чем дольше продолжались гражданские войны, тем в большей степени предоставление земли во владение ветеранам производилось не с расчетом на создание новых мелких крестьянских хозяйств, а так, чтобы дать горожанину возможность обзавестись сельским имением; только так можно объяснить неуклонное увеличение земельных площадей, которые получали ветераны. Поэтому ветераны пополняли собой не столько крестьянское, сколько городское население, и не работающее, а буржуазное сословие Италии.[58] Раздача земель не могла также повлиять на рост крупного землевладения. Конечно, те или иные большие имения, конфискованные в ходе гражданских войн полководцами, возможно, и были поделены на небольшие участки и розданы мелким хозяевам. Но, как правило, крупные хозяйства либо оставались в руках тогдашнего правителя государства, составляя основу его личного влияния, так как оно зависело от численности его клиентов, либо такие имения продавались за наличные деньги, для того чтобы пополнить вечно пустующую казну.

Гораздо более радикальные изменения происходили в провинциях. Хотя провинциалы, за исключением живущих там римских граждан, и не принимали активного участия в гражданских войнах, они оказались наиболее пострадавшей стороной. На их плечи легло бремя огромных расходов, связанных с войной. Самые большие тяготы выпали на долю восточных провинций. Об этом уже было сказано выше; теперь мы бросим взгляд на положение, сложившееся на Западе.

Впервые западные провинции подверглись систематической колонизации со стороны Италии. Попытки Гая Гракха и некоторых его последователей провести такую колонизацию на Западе, в частности в Африке, потерпели неудачу, не достигнув заметного эффекта. Зато во время гражданских войн в Галлию, Испанию и Африку хлынули волны римских переселенцев. Наиболее значительными поселениями были римские колонии, основанные руководителями революционного движения; в первую очередь следует назвать африканские колонии Мария и колонии Цезаря, Антония и Августа в Галлии, Испании и Африке, а также в некоторых областях Востока, в частности в Малой Азии. Однако эти организованно возникшие колонии были не единственными поселениями, появившимися в провинциях в период гражданских войн. Большие группы италиков переселялись туда на собственный страх и риск. В качестве торговцев, ростовщиков, служащих компаний, занимавшихся откупом налогов, они вливались в состав римских колонистов и местного населения в городах Галлии, Испании, Африки и Нумидии. История многих городов Африки и Нумидии показывает, какой важный элемент городской жизни этих стран представляли собой эти группы римских граждан; достаточно вспомнить, например, города Туггу в Африке и Цирту в Нумидии, столицу нумидийских царей. Ни тот ни другой город изначально не был военной колонией (в Цирте римская колония появилась лишь в 44 г. до Р. Х.), но в обоих городах римские граждане играли ведущую роль в экономической и общественной жизни. Вне всякого сомнения, такая же иммиграция из Италии имела место и в греческих и полуэллинизированных доримских городах Южной Испании, и в древнейшей римской провинции Галлии. Не имея прямых доказательств, можно тем не менее предположить, что некоторые эмигранты из числа наиболее бедных колонов больших италийских имений решались на этот шаг, поддавшись на уговоры своих хозяев, убеждавших их отправиться в благодатную Африку, где у богатых провинциальных землевладельцев для них, дескать, найдется земля получше и участок побогаче, который можно будет взять в аренду.

Таким образом, волна римских граждан, первоначально катившаяся в основном на Восток, в I в. до Р. Х повернула на Запад. На Востоке условия были настолько неблагоприятны, а опасности, грозившие римским переселенцам, были так очевидны (достаточно вспомнить кровавую баню, учиненную Митридатом), — причем былые преимущества давно сошли на нет вследствие римских злоупотреблений, — что переселенцы в подавляющем большинстве случаев предпочитали неосвоенные земли Запада, надеясь там скорее устроить свое счастье. Если Галлию, Испанию и Африку удалось более или менее романизировать, то это произошло благодаря интенсивной колонизации этих стран в период гражданских войн. Вместе с переселенцами из Италии там начался приток нового капитала, новой энергии и нового жизненного уклада, а вслед за италиками туда устремились греки и представители восточных народов. Мы не знаем, какое число переселенцев отправилось в новые земли, чтобы заниматься там простым трудом или крестьянствовать. В большинстве своем это, конечно, были не простые крестьяне, арендаторы и ремесленники; чаще всего это были землевладельцы, торговцы и купцы, селившиеся не в деревне, а в городах.[59]

Если мы захотим дать обобщенное определение политических, экономических и социальных условий римского государства I в. до Р. Х., то, скорее всего, нам не удастся подыскать для этого краткую и вместе с тем исчерпывающую формулировку. В политическом отношении власть в римском государстве принадлежала всей совокупности римских граждан, в действительности же ею распоряжался правящий орган, состоящий из богатых, знатных граждан, т. е. римских сенаторов, которые выступали в качестве представителей всей массы граждан. Провинции рассматривались как сельскохозяйственные имения, принадлежащие господствующему сообществу. Общественное устройство, если отвлечься от некоторых незначительных изменений, сохраняло в целом структуру города-государства. Социальный состав римского общества представлял следующую картину: господствующий класс был сравнительно невелик, его представители жили в столице и, как правило, владели большими богатствами в Италии и провинциях. Многочисленный и влиятельный класс более или менее зажиточных коммерсантов и землевладельцев составлял вместе с сословием сенаторов высший слой населения Рима и других городов Италии. Как правило, они жили на ренту. Настоящий трудящийся класс состоял из мелких торговцев и городских ремесленников, из рабов, которые служили в конторах и лавках буржуазии, из свободных крестьян в сельскохозяйственной местности, а также из большого и постоянно увеличивающегося числа рабов и арендаторов в имениях землевладельческой буржуазии. Тот же социальный состав имели группы римских граждан, рассеянные по разным провинциям.

В экономическом отношении мы наблюдаем капитализм почти того же самого типа, который был распространен на Востоке до и во время эллинистического периода. В пределах римского государства, а также между ним и его соседями существовала свобода торговли. Важнейшей отраслью торговли был не сбыт предметов роскоши, а обмен такими продуктами повседневного потребления, как хлеб, рыба, растительное масло, вино, лен, конопля, шерсть, строительная древесина, металлы и мануфактурные изделия. Продукты питания и сырье поступали из отдаленнейших мест греко-римского мира; масло, вино и мануфактурные товары — из греческих городов и Италии. Денежные сделки и банковские операции стали почти исключительной привилегией Италии — в первую очередь Рима, поскольку большая часть отчеканенных денег была сконцентрирована в руках римских капиталистов. Политические условия способствовали не только превращению коммерческой отрасли в монополию римлян, по преимуществу римских банкиров, но и принятому ею ростовщическому уклону, который стал серьезным препятствием на пути нормального развития капиталистической системы. Второе препятствие заключалось в относительно медленных темпах развития промышленности, тормозивших создание новой промышленной техники и переход от ремесленных мастерских к фабричному производству. Ремесленные мастерские продолжали оставаться основным методом производства, и даже объединение нескольких мастерских, занимающихся одинаковым производством, в руках одного хозяина еще не превращало их в фабрику в современном смысле слова. Следует все-таки заметить, что труд в мастерских отличался высокой степенью дифференцированности и что товары в них в большинстве случаев производили не на заказ, а в расчете на неограниченный рынок сбыта. Среди крупных промышленных центров Древнего мира отдельные города Италии стали играть ведущую роль: так, Капуя и Калес стали центрами по производству металлических и гончарных изделий, Тарент — шерсти и серебряной посуды, Арреций славился особым сортом керамики с красной глазурью, хотя в целом Италии никогда не принадлежала ведущая роль в области промышленного развития. Ведущими в этой сфере оставались греческие города Востока.[60]

Глава II

Август: политика обновления и восстановления

Современный взгляд на характер и значение деятельности Августа не отличается единством мнений. Август бесспорно был великим человеком, и созданное им государственное устройство просуществовало в основных чертах на протяжении, по крайней мере, двух столетий, надолго предопределив путь развития римского государства; также бесспорно, что с Августа начался новый этап истории Древнего мира, который мы по привычке называем эпохой Римской империи. До этих пределов простирается всеобщее согласие. Но едва только мы попытаемся точнее определить сущность того политического процесса, который мы называем реформами Августа, как сразу же возникают разногласия, — и они настолько глубоки, что представляются непреодолимыми. Одни говорят, что дело Августа было всего лишь делом восстановления и что его целью было возрождение древнего римского государства; другие требуют признать в Августе революционного реформатора, которому под покровом старых форм удалось создать совершенно новое государственное устройство — чисто монархический тип правления, когда во главе государства стоит главнокомандующий римской армии; третьи придерживаются некоей середины между этими крайностями.[61]

Я не намерен подробно обсуждать эти теории со всеми их вариантами и ограничусь лишь приведением ряда фактов, чтобы дать им свое собственное объяснение, причем более всего меня интересует социальная и экономическая сторона данной проблемы. В первой главе было продемонстрировано, что все население Римской империи, в особенности ее активная и влиятельная часть — а именно римские граждане, жившие как в самой Италии, так и в провинциях, — в подавляющем большинстве были единодушны в своем стремлении к скорейшему прекращению гражданских войн. Все классы гражданского общества объединяло общее желание мира. Таким образом, для того чтобы укрепить свою власть, Август в первую очередь должен был добиться примирения, и предпосылки для этого уже созрели. Чувствовалось, что все устали и всем надоела война, и все с надеждой мечтали о том, чтобы битва при Акции стала последним сражением гражданских войн.

Впрочем, главенствующая часть населения империи не собиралась соглашаться с любым, какое ни выпадет, решением этой проблемы. Римские граждане боролись за восстановление Рима, а не за создание монархии, хотя бы и в самой замаскированной форме. Они желали мира, но при условии, что этот мир будет царить в истинно римском государстве, т. е. они были готовы поддерживать Августа до тех пор, пока он будет проявлять волю и доказывать на деле свою способность установить мир в той форме, которая гарантировала бы римским гражданам всех классов общества сохранение их привилегий. Воззвав во время борьбы с Антонием к патриотизму римских граждан, Август тем самым дал молчаливое обещание, что не допустит ущемления прав и привилегий римских граждан, а, напротив, даже расширит их или, по крайней мере, оформит в компактный, точно очерченный свод. Только на этих условиях римские граждане были согласны признать Августа своим вождем и конституционным главой института римского общественного устройства — senatus populusque Romanus. Таким образом, перед Августом стояла ясная и относительно простая задача, и то, что от него требовалось, в основном представляло собой восстановительную работу. В далеко идущих реформах не было необходимости, и никто их от него не ожидал. В той мере, в какой они были нужны для того, чтобы приспособить конституцию римского города-государства к условиям мировой империи, многое уже было сделано предшественниками Августа, римскими полководцами времен гражданских войн — Марием, Суллой, Помпеем, Цезарем, Антонием и, наконец, самим Августом. Оставалось только заново запустить государственную машину, чтобы она заработала, и дальше все пошло бы своим ходом.

Однако восстановить римское государство еще не значило обеспечить его жизнеспособность. Гражданская война добавила в государственный механизм два новых элемента, которые нельзя было спокойно игнорировать, занявшись восстановлением того, что было раньше; ведь именно они стали движущей силой, благодаря которой вращались колеса государственной машины. Этими элементами были армия, преобразованная в регулярное войско, и ее главнокомандующий — император Август, Imperator Caesar divi filius Augustus. Наличие войска было непреложным фактом. Его нельзя было распустить, потому что оно было крайне необходимо для того, чтобы охранять мир от внешних и внутренних опасностей. Ни о каком порядке и спокойствии, мире и благополучии нельзя было и помышлять без сильного, хорошо дисциплинированного и получающего достаточное жалованье войска. И это войско, по крайней мере его ядро, должно было состоять из римских граждан, если они хотели оставаться хозяевами в империи и занимать в ней господствующее положение. Опыт гражданской войны показал также, что даже регулярное, хорошо дисциплинированное войско только тогда чего-то стоит, когда оно находится под началом одного человека и этот человек не навязан ему сенатом и народом Рима, а пользуется уважением армии и та сама признала его своим вождем; полководец должен быть любим солдатами и офицерами и должен пользоваться их доверием, а еще лучше, если они сами выберут его на эту должность. Вот в этом и крылось великое противоречие нового устройства Римской империи. Новое государство должно было выглядеть копией прежнего, в нем должны были возродиться конституционные формы республики, и в то же время оно должно было вобрать в себя две главные силы, на которые опиралась революция, — революционное войско и его предводителя. Предшественники Августа с разных сторон пробовали подступиться к решению этой трудной задачи. Сулла, а возможно и Помпей, видели решение в том, чтобы вернуть войско сенату и чтобы полководец управлял страной на правах ординарного магистрата римского государства. Другое решение, которое, вероятно, имел в виду Цезарь, заключалось в том, чтобы разрубить все связи между сенатом и армией, поставив во главе ее высшее должностное лицо, — полномочного представителя римского народа. Август в основном пошел по второму пути.

О том, чтобы снова отдать войско сенату, не могло быть и речи. Такая попытка привела бы только к новой гражданской войне, потому что легионы не желали подчиняться его руководству. У Августа не было иного выхода, как только оставить командование за собой, не допуская никого другого к разделению этого права. Практически это означало, что одновременно с восстановлением конституционного государства устанавливалась военная тирания и параллельно нормальному государственному управлению сохранялся институт революционной власти; и наконец, что имело немаловажное значение, с таким положением дел было связано то обстоятельство, что армия теоретически имела возможность сменить неугодного ей командующего, если тот утратит любовь и доверие солдат или не будет выполнять по отношению к ней свои обязательства.

Таким образом, политические перемены, произведенные Августом, означали не восстановление условий, существовавших до гражданских войн, а подвергнутое необходимой модификации закрепление того положения, которое сложилось в результате гражданских войн. Были приняты известные меры для того, чтобы по возможности политически обезвредить армию. Легионы были размещены не на территории Италии, а на границах империи. В Италии оставалась только небольшая войсковая часть — преторианская гвардия императора. Легионы и гвардия состояли исключительно из граждан Рима, а командующие ими офицеры все без исключения принадлежали к высшим классам римского общества — сословию сенаторов и всадников. Вспомогательные войска, набиравшиеся в провинциях, считались нерегулярными, они рассматривались как «союзники», но начальниками над ними ставили римских офицеров. Флот располагался в Италии, экипажи кораблей набирались из числа римских граждан низших классов — вольноотпущенников и провинциалов. Из вольноотпущенников состояли также семь полков городской пожарной службы. Наряду с городскими когортами они выполняли также полицейские функции. Однако все эти меры предосторожности не возымели должного эффекта. На деле армия была хозяином в государстве, и во вновь восстановленной римской республике император правил исключительно с помощью армии и мог сохранять свою власть, лишь пока та соглашалась поддерживать его и повиноваться. Такую армию, где солдаты служили шестнадцать, двадцать или двадцать пять лет — в зависимости от того, принадлежали ли они к преторианцам, легионерам или вспомогательным войскам, — армию, состоявшую из римских граждан, представителей суверенного римского народа, или людей, которые рассчитывали и должны были получить те же права, не так-то просто было изолировать от политической жизни государства, и потому она в любой момент могла, вопреки букве закона, выступить в качестве решающей политической силы.

Другого пути не было. Если римские граждане, выигравшие для Августа войну, хотели оставаться господствующим сословием империи, то они должны были выполнять свой первейший долг — защищать государство от внешних врагов и отстаивать свои властные права от внутренних посягательств. Для этого годилась только регулярная армия с продолжительным сроком солдатской службы, так как силами ополченцев нельзя было защитить границы Римской империи. Военная техника того времени была слишком сложна для того, чтобы ее можно было быстро освоить. Короткий срок службы был неприемлем для римской армии, так как обучение боеспособных частей требовало многолетней непрестанной тренировки. Но раз армия должна была состоять из солдат, обязанных отслужить продолжительный срок, ее нельзя было пополнять путем принудительного набора. Пока хватало желающих, ее предпочтительно следовало создавать из добровольцев. Из насильно принуждаемых служить новобранцев невозможно было сделать хороших профессиональных солдат, готовых посвятить военной службе значительную часть своей жизни. В этих условиях требовалось платить войску соответствующее жалованье, и военная служба должна была выглядеть как можно привлекательнее. В результате расходы на армию стали тяжелым бременем для государственной казны.

На протяжении всего времени правления Августа армия вела себя спокойно, и так продолжалось даже в последние годы, когда на Дунае и Рейне происходили серьезные столкновения — восстание в Паннонии и Далмации и объединенное выступление германских племен, из-за которых военная служба сделалась очень опасной и стали возникать значительные трудности с пополнением и численным увеличением легионов, когорт и кавалерийских частей. Даже в самые трудные времена, когда приходилось прибегать к принудительному набору, в армии все было спокойно, и она ни разу не попыталась вмешаться в политику. Это объясняется особым характером ее личного состава.

Армия Августа уже не была войском пролетариев. Военная служба, особенно в первые годы правления Августа, была сравнительно выгодна и не слишком опасна. Тот, кто хорошо служил, мог рассчитывать на повышение, и такие возможности сохранялись даже для закончивших службу. Толковые младшие офицеры и унтер-офицеры продолжали служить в армии сверх положенного срока, получая повышенное жалованье, или устраивались на службу к императору в качестве гражданских чиновников. Рядовой солдат мог твердо рассчитывать на то, что по окончании службы он получит земельный участок или денежный подарок и будет в состоянии жениться и обзавестись семьей, а семейные люди, жившие в незаконном браке, так как солдаты не имели права жениться, могли быть спокойны, что и впредь смогут обеспечивать свое семейство. Поэтому желающие поступить на военную службу находились не только среди представителей низших слоев общества. В это время армия состояла уже не из одних лишь коренных италиков. После гражданских войн в Италии не хватало людей, чтобы постоянно поддерживать численность армии. Поэтому для ее пополнения стали привлекать жителей романизированных провинций и некоторых восточных областей; из этих людей получались хорошие солдаты, среди которых попадались, вероятно, не только пролетарии. Не все были римскими гражданами, но в случае необходимости Август всегда был готов предоставить гражданство любому рекруту, который годился в солдаты и был достаточно романизирован, чтобы говорить по-латински, или, по крайней мере, достаточно смышлен, чтобы быстро выучиться языку. Солдаты из провинции были, может быть, даже еще преданнее и надежнее, чем италики, ведь служба в армии давала им значительно более высокое социальное положение. Не менее надежны были и вспомогательные войска, составленные из провинциалов, — людей, мало романизированных, а порой и вовсе еще не затронутых греческой или римской культурой. По окончании срока службы их ждало римское гражданство, а это уже было немало; неудивительно, что для таких людей политические вопросы и цели просто не существовали.[62]

Главное же было в том, что армия составлялась из населения всей империи и включала в себя все сословия: сенаторов и всадников, римских граждан Италии и провинций, романизированных и эллинизированных жителей западных и восточных провинций, горожан и деревенских людей, и наконец, представителей бесчисленных племен и народов, еще не прикоснувшихся к античной городской культуре. Таким образом, армия как зеркало отражала настроения народа. К тому же римские граждане издавна привыкли повиноваться государству. А государство воплощал в своем лице Август, законно признанный в качестве его главы как сенатом, так и римским народом. Поэтому повиноваться Августу было прямым долгом всякого лояльного римского гражданина и уж тем более — всякого представителя союзнических городов и провинций. Август несомненно пользовался величайшей популярностью у всего народа империи, если только можно обозначить этим современным понятием то полурелигиозное поклонение, с которым римляне относились к своему новому властителю. Для них он действительно был полубогом, высшим существом, спасителем, врачующим раны и дарующим мир и благосостояние. Пускай окончание гражданской войны объясняется многими причинами и, в частности, всеобщей усталостью населения, однако нельзя отрицать и того, что сама личность Августа во многом способствовала тому, что эта война больше не могла вспыхнуть. И даже если стать на отличную от моей точку зрения, будто роль Августа сводится лишь к тому, что он пожинал плоды деятельности своих предшественников, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что в глазах всего населения империи восстановление мира и благоденствия было связано с личностью Августа.

На мой взгляд, современные ученые неправильно расценивают творчество поэтов эпохи Августа как «пропаганду». Но даже если признать, что Вергилий и Гораций творили с оглядкой на пожелания Мецената и Августа и соглашались распространять и восхвалять идеи и замыслы своих покровителей по их указке (должен заметить, что мне такой подход представляется слишком упрощенным), то приходится все же признать, что их пропаганда была весьма успешной, — об этом свидетельствует их популярность во всем римском мире. Но успешной пропаганда может быть только тогда, когда она находит связь с массами и отражает их настроения. Поэтому можно с уверенностью сказать, что идеи, встречаемые нами у Вергилия и Горация, выражали мысли и чаяния многих тысяч людей, которые, как и Гораций (хотя для него, в отличие от них, эта вера была всего лишь поэтической метафорой), видели в Августе одного из великих богов: Меркурия, Аполлона или Геркулеса, явившегося (επιφανής) на землю в качестве небесного посланника, спасителя великой Священной Римской империи.

Другая форма «пропаганды» представлена великолепными памятниками, воздвигнутыми сенатом, римским народом и отдельными частными лицами в честь Августа. Глядя на эти монументы, люди не столько восхищались их великолепием, сколько воспринимали выраженные в них образным языком мысли, а они выражали то же, что и поэты, и, главное, все чувствовали, что эти памятники не лгут. В качестве одного из многочисленных примеров можно привести алтарь рода Августа (gens Augusta), недавно обнаруженный в домашнем святилище одного римского гражданина в Карфагене. Вероятно, в этом случае речь идет о повторении какого-то столичного образца. На одном из рельефов, украшающих алтарь, изображена могучая богиня Рома, сидящая на груде оружия. Левой рукой она оперлась на щит, в вытянутой вперед правой руке она держит колонну с клипеем (clipeus) — круглым щитом, поднесенным Августу от имени сената и народа; он украшал его дом на Палатине. Щит только что вручила богине слетевшая с небес Виктория. Перед богиней установлен алтарь, на котором лежит рог изобилия (соrnu copiae) с жезлом Меркурия (caduceus), а перед ними находится изображение земного шара (orbis terrarum).

Этот алтарь — воистину прекрасное и совершенно правдивое изображение Рима времен Августа, великой империи, созданной его рукой. Величественная фигура Ромы изображена в спокойной позе, она отдыхает. Война закончилась, и Рим вышел из нее победителем; оружие и доспехи больше не нужны, их назначение — служить надежной опорой, на которой зиждется здание римского могущества. Вернулись мирные времена. Рома с гордостью смотрит на символы своего имперского могущества: символизируемые алтарем основы — Благочестие и Религию (pietas); на них покоится благоденствие мира, иносказательный образ которого дан в изображениях рога изобилия, кадуцея и земного шара.

Те же идеи выражены в классических скульптурах алтаря Мира (Ага Pads) на Марсовом поле в Риме, в которых дышит истинно римский дух. В особенности это относится к идиллическим сценам: на них изображена Мать Земля в окружении стихий, — символ созидательных сил природы, которые под покровительством Августа снова приносят человеку свои дары.[63]

До сих пор мы говорили об общем настроении в империи, однако это вовсе не означало, что там царило полное единодушие. Были, конечно, и несогласные, причем в основном они встречались в рядах сенаторов. От этих завзятых рационалистов — стоиков и эпикурейцев — невозможно было ожидать, чтобы они поверили в божественную природу Августа и почитали его как сына божественного Юлия. Для них он был таким же человеком, как они; он отличался от прочих только тем, что добился большего успеха. Одни ненавидели Августа за то, что он положил конец безраздельной власти сената, другие не любили его по личным причинам, третьих мучила зависть и они считали, что имели такое же право стоять во главе государства и быть принцепсами (principes). Этим объясняются не так уж редко затевавшиеся заговоры против Августа и покушения на его жизнь. Однако позиция сенаторов не имела никакого значения. К тому же большинство сената и сенаторского сословия было радо, что наконец наступил мир, и, вместо того чтобы демонстрировать образцы республиканских убеждений, гораздо больше усердствовало в изъявлении униженного низкопоклонства.

В провинциях тоже время от времени случались происшествия, доказывавшие, что Август никогда не чувствовал себя вполне уверенно и надежно и что он сам и наместники провинций старались принимать соответствующие меры. Одно из таких происшествий — само по себе, конечно, малозначительное — приключилось в 7–6 гг. до Р. Х., или незадолго до этого времени, в Кирене.[64]

Однако очевидно, что Август и наместник провинции отнеслись к этому случаю с чрезмерной обеспокоенностью. Поскольку армия, в которой как в зеркале отражалось настроение народа, хранила спокойствие, Август, несмотря на латентное сопротивление со стороны политических структур римского государства, получил возможность проводить свои реформы, на пути которых ни разу не встал угрожающий призрак новой гражданской войны. Исполнить данные римским гражданам обещания означало для Августа не только обязательство сохранить их политические привилегии, но, самое главное, не допустить ухудшения их социального и экономического статуса, а также реально увеличить те преимущества, которыми они обладали перед другими классами населения Римской империи. Тут, как и во всем остальном, возлагаемые на Августа ожидания на деле не означали реставрацию стародавних, изживших себя условий, а предполагали закрепление тех явлений, порожденных, как правило, эпохой гражданских войн, которые он застал в экономической и социальной жизни империи.

Во время этих войн классовые различия, существовавшие в римском обществе, отнюдь не исчезли. Сословие сенаторов оставалось замкнутым, как и прежде. Всадники осознали свое исключительное значение для государства и на всех, кто не принадлежал к их сословию и был ниже их по имущественному положению, смотрели как на существа низшего порядка. Та же иерархия существовала и в италийских городах. Члены муниципальных сенатов, отчасти принадлежавшие к сословию всадников, составляли там высший слой общества, сенатскую знать. Рядом с ними, однако ступенью ниже, стояла большая группа зажиточной буржуазии, частично представленная даже вольноотпущенниками. Границы между этими группами верхнего слоя строго соблюдались как в Риме, так и в сельских городках. Среди сенаторов принадлежащими к «нобилитету» считались только патриции и те, кто мог назвать среди своих предков хотя бы одного консула. В глазах этих нобилей все прочие были не более чем парвеню. Римские всадники, которым удавалось проникнуть сквозь непробиваемую стену, воздвигаемую сенаторами, считались «новоявленными», выскочками. Столичные сенаторы и всадники посмеивались над неотесанностью муниципальных гранд-сеньоров. Те в свой черед считали своим правом презирать богатых вольноотпущенников. Отдельно от этой верхушки, не соприкасаясь с ней, существовали низшие классы свободного населения: широкие массы крестьянства, свободные ремесленники, полусвободные арендаторы и рабочие. В среде низших классов горожане с некоторым высокомерием посматривали на сельских жителей, называемых pagani или rustici. А на дальнем плане, составляя общий фон этой картины, маячила огромная армия рабов — слуг, ремесленников, землепашцев, рудокопов, матросов и т. д. Мы говорим здесь не о провинции, а о социальном расслоении римского гражданского общества в Италии.

Август не помышлял о том, чтобы вносить изменения в эти сложившиеся условия, он принял их как данность. Его деятельность была направлена на то, чтобы еще резче обозначить сословные границы, углубить пропасть, разделявшую отдельные слой населения, и указать каждому сословию его место в государственной жизни. Для того чтобы римские граждане сохраняли господствующее положение в стране, каждая отдельная группа должна была выполнять свою особую задачу в деле управления империей. Все, что было сделано Августом в этой области, хорошо известно, так что здесь можно обойтись без подробностей. Сословие сенаторов поставляло государству членов верховного совета империи (сената), чиновников для города Рима, наместников большинства провинций, которые либо назначались сенатом, либо — в тех провинциях, которые находились в непосредственном подчинении императора, — становились представителями императора; из этого же сословия выходили полководцы и большинство офицеров гражданского войска. Сословие всадников давало присяжных римских судов, некоторую часть провинциальных наместников, командиров военного флота и городских воинских частей, офицеров вспомогательных частей, в известных пределах командующих легионами, и, наконец, пополняло постоянно увеличивающуюся армию гражданских чиновников, находящихся на службе у императора. Население италийских городов, за исключением аристократии, принадлежавшей в основном к сословию всадников, должно было обеспечивать государство хорошими солдатами для службы в преторианской гвардии и в легионах, а также младшими офицерами гвардии, легионов и вспомогательных частей. Из вольноотпущенников набирались экипажи кораблей и составлялись команды для римской пожарной службы. Наконец, привилегированный слой императорских рабов и вольноотпущенников работал в конторах и административных центрах, ведавших управлением императорского имущества, разветвленное хозяйство которого было разбросано по всей империи.

Это разграничение различных классов не было чем-то новым, оно было наследием поздних времен республики, их отличительные признаки были чисто материального свойства. До известной степени играло роль происхождение, но главными были материальная обеспеченность, большее или меньшее состояние, четко ограниченный ценз. Степень образованности не имела значения. Само собой подразумевалось, что высшие сословия в этом отношении отличаются от широких масс населения. Единственный род образования, которого государство требовало от молодых людей знатного происхождения и вообще от свободной молодежи столицы и италийских городов, заключался в определенной физической и воинской подготовке. Поскольку переход в высший класс фактически зависел от императора, то одним из главных требований были верноподданнические убеждения.[65]

Так обстояло дело в Италии. Все то, что там происходило, означало закрепление и легализацию условий, которые господствовали уже во времена гражданских войн. Ту же политику Август проводил и в провинциях. Не было предпринято никаких серьезных шагов для того, чтобы предоставить им возможность участвовать в государственном управлении. Провинции оставались, как и прежде, сельскими имениями римского народа. Провинциалам по-прежнему было так же трудно получить римское гражданство. В этом отношении Август вел более реакционную политику, чем Помпей, Цезарь и Антоний. Мало что делалось и для того, чтобы дать провинциальным городам возможность обрести более высокий муниципально-правовой статус, т. е. уравнять их в правовом отношении с италийскими городами и теми провинциальными городами, которые уже получили такие права. Единственное достойное упоминания исключение составляла Сицилия, старейшая провинция Римской империи, которая, как и долина реки По, в сущности была частью Италии. Прогрессивные изменения, произошедшие в этой области при правлении Августа после окончания гражданских войн, были весьма незначительны. Все, что он сделал, было осуществлено в период волнений, связанных с гражданской войной, и непосредственно после ее окончания.[66]

И тем не менее именно провинции, и в первую очередь восточные, испытали благотворные последствия нового режима. Не меняя систему провинциальной администрации, Августу удалось значительно улучшить там практику управления. Во главе провинций по-прежнему стояли представители сенаторского сословия. Они управляли от имени императора или под его постоянным контролем. Но господству сенаторского сословия как такового наступил конец, и одновременно улучшились и стали более гуманными методы управления. С окончанием гражданских войн прекратились реквизиции и контрибуции, а вместе с ними кончилось господство римских ростовщиков. Постепенно вводилось прямое налогообложение, и тем самым утратила свою привлекательность система откупа налоговых сборов. Римские компании по сбору налогов понемногу отмирали; их место заняли — например, в деле взимания введенных Августом налогов, которые должны были платить только римские граждане, — правительственные служащие, непосредственно имевшие дело с налогоплательщиками. Налоги не были снижены. Для некоторых групп населения они даже повысились. Но улучшенная система сбора налогов уже очень много значила для провинций.[67] К тому же жители провинций знали, что они всегда могут лично или через представителей своих городов, ежегодно собиравшихся для торжественного отправления обрядов, связанных с культом императора, обратиться с жалобами к императору или сенату, которые будут благосклонно выслушаны, и вынесенное решение будет исполнено скорее и лучше, чем это бывало прежде.[68] В случае же конфликта с наместником представительский орган провинции всегда мог обратиться к самому императору. И еще одно обстоятельство имело немаловажное значение: провинциалы отлично знали, что обо всем, что происходит в провинциях, император осведомлен через своих прокураторов, которые в качестве уполномоченных следили за соблюдением его финансовых интересов в сенатских провинциях, а в остальных — занимались сбором налогов.[69]

Во всем, что относилось к внутренним делам, города восточных провинций — за исключением городов Египта — сохранили прежнюю независимость; вернее, получили такую независимость, какой никогда не знали раньше. Август не пытался вносить какие-либо изменения в социальные условия этих провинций, которые представляли собой не что иное, как комплексы греческих и эллинистических городов. Городская администрация с ее чиновниками и советом (βουλή) была настолько хорошим средством для осуществления связи с населением, что всякое вмешательство в естественный ход развития было бы неразумным шагом.

Во времена Августа города греческого Востока даже не помышляли о том, чтобы восстановить былую свободу городов-государств. Они смирились с тем, что времена их политической свободы навсегда миновали, и были рады уже тому, что им было оставлено местное самоуправление. Римское правительство, со своей стороны, желало, чтобы в городах царил мир и порядок. Эпоха социальных и политических революций закончилась. Лучшей гарантией сохранения устойчивых условий в городе было верховенство в нем богатейших граждан. Поддержка этого социального слоя стала традиционной политикой римлян с момента их первого проникновения на Восток, и Август продолжил эту политику.

Единственное новшество, если так можно назвать эту особенность политики Августа в отношении восточных провинций, заключалось в том, что он дал новый толчок к дальнейшему развитию тенденции, начало которой было положено эллинистическими правителями и которая состояла в ускоренном превращении сугубо негородских территорий в настоящие города-государства. На всем Востоке Август в противовес политике сената неуклонно проводил политическую линию Помпея, Цезаря и Антония, создавая из деревень, сел и храмовых земель новые города-государства. Римская империя шла по пути превращения в федерацию самоуправляющихся городов.[70] Исключение было сделано только для Египта, чья древнейшая организация не имела ничего общего со структурой греческого полиса.[71]

В качестве блестящего подтверждения всего, что было здесь сказано о деятельности Августа, относящейся к Востоку, можно воспользоваться двумя из пяти эдиктов Августа (первым и четвертым, ср. также третий), которые недавно были обнаружены в Кирене. Эти документы посвящены различным проблемам, имевшим важное значение в жизни города, — в частности, сложному вопросу взаимоотношений между живущими в городе римскими гражданами и греками, из которых далеко не все были гражданами города Кирены или городов Пентаполя. За немногочисленными римскими гражданами, проживавшими в Кирене, часть которых была по своему происхождению греками, — кстати, не слишком зажиточными, — сохранялись обычные привилегии. Однако небольшие модификации внесли заметное облегчение в положение греков; в первую очередь речь идет об организации судов и о вопросе муниципальных литургий и налогов. Важным был вопрос о привилегиях новых римских граждан греческого происхождения; очевидно, здесь имеются в виду те, кто получил римское гражданство при Помпее, Цезаре, Антонии и самом Августе, когда оно было предоставлено всем в массовом порядке. Август принимает решение рассматривать их как особый класс римских граждан, обладающий ограниченными правами. В отношении налогообложения и литургий они оставались теми, кем были по сути дела, — членами греческой общины, за исключением тех, кому был предоставлен индивидуальный иммунитет (immunitas), однако эта привилегия распространялась только на уже существующее имущество, не затрагивая того имущества, которое могло быть приобретено в дальнейшем.

Принципиально такую же политику проводил Август и в отношении Запада: Испании, Галлии и Африки. Не довольствуясь устройством новых гражданских колоний, он стремился способствовать развитию городов на землях кельтских народов Галлии и Испании и возрождать их на территории прежнего карфагенского государства в Африке. Для подробного освещения этого предмета потребовалось бы слишком большое отступление. Читателю и без того должно быть ясно, какое огромное значение для будущего западных провинций должна была иметь политика, направленная на то, чтобы создать условия для беспрепятственного развития урбанизации социальной и экономической жизни. Ведущий класс новых городов составляли, конечно, богатые граждане, энергичные поборники нового римского режима.[72]Перемены, совершенно преобразившие многие области империи, стали возможны главным образом вследствие этой политики. В Малой Азии и Сирии изменения были менее заметны, поскольку здесь, как уже упоминалось, процесс превращения племен, деревень и храмовых земель в города-государства начался еще при Александре Великом, а может быть, и еще раньше. Зато в западных провинциях начавшиеся изменения были очень заметны. Кельтские города, построенные на возвышенностях и в горах, выполнявшие роль крепостей и центров ярмарочной торговли, постепенно приходили в упадок. Господствующая аристократия кельтских племен селилась на равнинах, поблизости от больших рек Франции и Испании. Здесь она строила свои дома и необходимые общественные здания. В новые населенные центры потянулись купцы, ремесленники и корабельщики. Так стали возникать настоящие города. В Африке вступил в пору нового расцвета вновь отстроенный Карфаген. Оживились старинные финикийские приморские общины. Смешанные пунийско-берберские общины плодородных африканских и нумидийских равнин, кое-где включавшие в себя отдельные группы римских эмигрантов, оправившись от разрушительных последствий гражданских войн, возобновляли свою экономическую деятельность. Под защитой римских солдат на юге, востоке и западе осваивались для житья новые места, и эти поселения быстро превращались в настоящие города. В Африке и других краях — на Рейне, Дунае и в Испании — вдоль военных дорог рядом с укрепленными лагерями легионов и вспомогательных войск появлялись словно выросшие из-под земли обширные поселки — ряды лавок и жилых домов, так называемые canabae, образуя ядро будущих городов. Отслужившие свой срок солдаты пополняли собой их население или, получив землю, отведенную для целой группы бывших служак, селились на ней и строили город.

Вот так благодаря сознательным усилиям своего государя Римская империя постепенно превращалась в единую область связанных между собой городов-государств. Роль Августа — это не только роль вождя римских граждан Рима, Италии и провинций, это и роль вождя всех городских, т. е. цивилизованных, элементов империи, на которые он уверенно полагался. Убедительным подтверждением этого факта может служить состав римской императорской гвардии и легионов Римской империи. В них были представлены граждане Рима, а также городское население империи, хотя, разумеется, первые составляли преобладающую часть. Негородские элементы, племена и деревни, присоединенные к городам, должны были взять на себя подчиненную роль в жизни имперского организма. Им надлежало работать и повиноваться, они не были свободными в античном смысле этого слова.

Обратимся теперь к экономической политике Августа. Основные его усилия были направлены на восстановление обещанного мира и благоденствия, и он самым успешным образом справился с этой задачей. Но при этом нельзя забывать, что Август был вынужден считаться с существующими фактами: традициями римского прошлого, гордыми воспоминаниями о славных завоеваниях и желаниями большинства римских граждан. Они хотели мира, но мира почетного. Для римлянина это означало дальнейшее продвижение по пути завоеваний и расширения римских владений. Нужно учесть, что Август и сам был римским аристократом и что для него, как и для всех выдающихся деятелей Рима, вершиной всех достижений, к которым только может стремиться человек, была воинская слава и воинские лавры, победы и триумфы. При этом здание Римской империи было еще далеко не достроено. Август был приемным сыном Цезаря, а все знали, что у Цезаря были две главные цели: во-первых, укрепить власть Рима на севере и северо-востоке, а во-вторых — восстановить честь Рима, запятнанную на востоке и юго-востоке поражением Красса и половинчатыми успехами Антония.

В оправдание внешней политики Августа достаточно будет нескольких слов. Время его правления было таким, когда нельзя было почивать в праздности. Обеспечения надежного мира невозможно было достигнуть с помощью пассивно-оборонительной политики, здесь требовалась политика неутомимых и энергичных усилий в военной области. Основная проблема заключалась в необходимости правильно определить и утвердить такие границы империи, которые могли бы обеспечивать устойчивость и безопасность для дальнейшего мирного существования.[73] Благодаря усилиям самого Августа, его друга и соправителя Агриппы и его пасынков Тиберия и Друза было достигнуто полное умиротворение альпийских областей, Галлии и Испании. Завоевание Британии было на некоторое время отложено, для того чтобы серьезнее взяться за разрешение сложной задачи по укреплению северных и северо-восточных рубежей империи вдоль Дуная и Рейна. Задачу эту удалось выполнить лишь частично, когда после долгих и кровопролитных боев в Паннонии и Далмации было достигнуто умиротворение в землях, лежащих к югу от Дуная. Другая цель — продвижение римской границы до берегов Эльбы — так и не была достигнута. Поражение Вара в Германии — чувствительный, хотя и несокрушительный удар — заставило Августа отказаться от намерения сделать Германию римской провинцией. Напомним, что это поражение случилось во второй половине правления Августа, когда он уже был стариком. Решающий шаг в отношениях между Римом и Германией предстояло сделать не Августу, а его пасынку и преемнику Тиберию.

На Востоке не предпринималось никаких значительных действий для того, чтобы военными победами изгладить из памяти позор поражения, которое потерпел Красе от парфян. Для успокоения общественного мнения парфянам пригрозили серьезной войной, и те согласились вернуть римлянам захваченные в бою значки легионов. С той же целью была предпринята экспедиция против Армении под командованием внука Августа — Гая Цезаря. Основными факторами в деле расширения и укрепления римского влияния на Востоке были дипломатия и торговля. Однако за ними стояла сильная армия и готовность к энергичным военным действиям. Такую же политику Август проводил в Египте, Аравии и Северной Африке. Аравийская экспедиция Элия Галла принесла неполный успех, но, по крайней мере, она обеспечила римским купцам надежные гавани на пути из Египта в Индию.[74]

Все это обеспечило Римской империи длительный мир. Великолепный алтарь Pax Augusta, воздвигнутый на Марсовом поле (Campus Martius) в ознаменование завоеванного Августом мира, был символом того, что мир победил войну и правление Августа отныне будет протекать под его знаком. Та же идея выражалась в повторявшемся несколько раз торжественном закрытии храма Януса и в играх, прославляющих «золотой век», наступивший в цивилизованном мире при Августе. Богиня Рома могла теперь отдохнуть, опираясь на груду оружия, которое в руках Благочестия сослужило свою службу, защитив мир и благоденствие.

Вряд ли нужно долго объяснять, что создание мирной обстановки на суше и на море сыграло важнейшую роль в экономической жизни страны. Впервые после длившихся веками нескончаемых войн цивилизованный мир мог наслаждаться благами по-настоящему мирного существования. Извечная мечта великих мыслителей Древнего мира наконец-то осуществилась. Поэтому нет ничего удивительного в том, что повсюду в империи начался блистательный подъем экономики. Казалось, словно вернулись лучшие времена эллинизма, правда с единственным отличием: теперь вместо многочисленных соперничающих друг с другом самостоятельных государств, которые истощали свои ресурсы ради политических целей, весь культурный мир представлял собой единое большое государство, охватывающее все царства эллинистического мира. Соперничавшие друг с другом государства ушли со сцены, оставив лишь чисто экономическую конкуренцию, которая развернулась в свободных условиях, не ограничиваемых препятствиями политического характера.

В эту экономическую конкуренцию не вмешивались ни римское государство, ни римский император, предоставив экономике развиваться по ее собственным законам. Единственное ограничение торговли составляли пошлины, взимаемые на границах каждой провинции, но и они были не очень велики. Какой величины налог взимался государством с промышленности и сельского хозяйства, нам неизвестно. Но, например, налоговая ставка, которую должен был выплатить римский гражданин при получении наследства или отпуская на волю своего раба, составляла в обоих случаях пять процентов; первая ставка была введена Августом, вторая — им реорганизована, и нельзя сказать, чтобы эта ставка была чрезмерно высокой. Нужно, конечно, учитывать, что кроме государственных существовали еще и муниципальные налоги, о которых нам мало что известно. Однако растущее благосостояние италийских и провинциальных городов доказывает, что это налогообложение было не настолько высоким, чтобы стать препятствием для развития частного предпринимательства и экономической деятельности. Эпоха Августа и его непосредственных преемников была временем почти полной свободы торговли, когда существовали самые благоприятные условия для частного предпринимательства. Ни при Августе, ни при его преемниках Рим не обращался к той политике, которую проводили некоторые эллинистические государства, в частности Египет, и которая была направлена на огосударствление промышленности и торговли, чтобы по возможности сделать их монополией государства, олицетворяемого царем. Повсюду предприятия оставались в частных руках. Даже в Египте — классической стране государственной экономики с ее сложной системой государственного вмешательства во все отрасли хозяйства, которая после победы Августа над Антонием и Клеопатрой находилась в непосредственном подчинении императора и управлялась его администрацией, — были произведены некоторые изменения, нацеленные на то, чтобы уменьшить давление государственного контроля. Так, например, Август поддерживал распространение в Египте частного землевладения, пользовавшегося теми же гарантиями со стороны государства, что и в других провинциях. В Египте появились многочисленные, хорошо поставленные как довольно крупные, так и мелкие имения, принадлежавшие частным владельцам, главным образом римским ветеранам.[75]

Судя по всему преобладающую роль в экономической жизни империи сохранили за собой крупные капиталисты времен республики; отчасти они принадлежали к сословию сенаторов, отчасти — к всадникам, однако значительный процент среди них составляли бывшие рабы, ставшие вольноотпущенниками. Одним из этих капиталистов, причем самым богатым из всех, был император. В отличие от эллинистических монархов, которые отождествляли свое достояние с государственным, распространяя свое право собственности на всю страну целиком со всеми ее источниками доходов, Август, подобно другим денежным магнатам своего времени, управлял своим гигантским личном состоянием с помощью своих рабов и вольноотпущенников. Однако он при всем желании не мог четко разграничить свое личное состояние и деньги, которые получал как высшее должностное лицо римской республики, как правитель многих провинций и как властитель Египта, где он выступал в качестве непосредственного преемника Птолемеев. Его семейная, или домашняя, казна (arca) очень скоро безнадежно перемешалась со служебной (fiscus), так что самым простым выходом оказалось ввести для их управления одинаковый порядок и передать их в одно ведомство. Таким образом, рабы, принадлежавшие императорскому дому, его личные секретари и в особенности его главный счетовод (a rationibus) объединяли в своих руках финансовый надзор за ведением хозяйственных дел императора с надзором за бюджетом Египта и других провинций.

Для того чтобы снять с себя обязанности, связанные с управлением финансами императорских провинций, в которых размещалась основная часть римской армии, сенат предпочел передать их в ведение императора, предоставив ему полную свободу в деле взимания налогов и использования денежных поступлений. Вполне вероятно, что некоторые провинции — например, Галлия с ее рейнской границей, придунайские провинции с границей, проходящей по Дунаю, и Сирия, где граница проходила по Евфрату, — требовали таких расходов, которые не покрывались получаемыми оттуда поступлениями, и что управление их финансами, включая расходы на армию, приносило постоянный дефицит; в таких случаях он восполнялся из средств личной кассы императора.

Так, силой обстоятельств, благодаря громадности приобретенного во время гражданских войн личного состояния, которое скопилось в руках императора, в Римской империи сложилась ситуация, сильно напоминающая эллинистические монархии. Чем больше денег император тратил на общественные нужды — на продовольственное обеспечение пролетариата и его развлечения, на превращение Рима в столицу мировой империи, на регулирование русла Тибра, на строительство новых военных дорог по всей империи, — тем труднее становилось отделить его личные доходы от государственных. Однако это не означало, что состояние императора растворилось в государственных финансах; напротив, император приобрел право распоряжаться государственными доходами, как своими собственными. Эту практику подхватили затем Тиберий и его преемники, у которых постепенно вошло в привычку относиться к государственным доходам как к своим собственным и распоряжаться ими по своему усмотрению.[76]

Император был не единственным человеком в Риме, располагавшим огромным состоянием. Мы не знаем точного числа старинных знатных семей, которым в бурях гражданской войны удалось сохранить свое богатство. Август часто оказывал материальную поддержку обедневшим знатным семьям; из этого следует, что многие из них были полностью разорены и целиком зависели от милости императора. Однако мы знаем также, что самыми богатыми среди римских аристократов были те, кто составлял ближайшее окружение Августа: члены его семьи и его личные друзья, такие как Агриппа и Меценат. Можно с уверенностью предположить, что многие не столь знаменитые люди, на деле доказавшие свою приверженность Августу, также были обладателями больших и постоянно увеличивающихся состояний, которыми они были обязаны своей близостью к Августу.[77]

Однако, несмотря на то что этот класс нуворишей представлял собой характерную черту наступившей эпохи, решающая роль в экономической жизни принадлежала все-таки не ему. Фавориты императора были не так уж многочисленны и жили они, скорее всего, за счет своих доходов; те же люди, которые увеличивали свое состояние, делали это такими же способами, какими пользовались наиболее энергичные и предприимчивые коммерсанты, первыми сумевшие извлечь выгоду из восстановления мира и порядка. Эти люди не ограничивали свою коммерческую деятельность пределами города Рима; большинство из них жили не в Риме, а в италийски:; городах и провинциях. Из них составилась та буржуазия, о которой шла речь в первой главе; этот новый класс начал складываться в Италии и на Западе во II–I вв. до Р. Х. и во время гражданской войны не понес такого урона, как высшая римская аристократия — сословие сенаторов и верхушка сословия всадников. Как только установился мир, эти люди развернули широкомасштабную коммерческую деятельность, в большинстве случаев несомненно успешную.

Типичным представителем этого сословия можно считать вольноотпущенника Тримальхиона — богатого торговца, живущего в одном из городов Южной Италии на доходы от ренты, образ которого так правдоподобно изображен у Петрония. Коммерческая активность этого дельца наверняка пришлась на эпоху Августа. Петроний изображает его уже в старости, отошедшим от дел. Сначала он был рабом, любимцем своего господина, который оставил ему в наследство большое состояние. Тримальхион вложил эти деньги в торговлю, в частности в оптовую торговлю вином. Под старость он доживает свои дни в прекрасном доме в Кампании на доходы от своих больших сельских имений и проценты, которые получает, давая под надежный залог денежные ссуды.[78] Образ Тримальхиона типичен для того времени. Характерно, что он живет не в Риме, а в Кампании: далее мы увидим, что в ту пору там было легче сколотить большое состояние, чем в Риме. Характерно также, что Тримальхион начинал свою деятельность с торговли, затем занялся сельским хозяйством и денежными операциями; возможно, в том, что он является вольноотпущенником, тоже отражена типичная черта его сословия, хотя я скорее склоняюсь к тому, что Петроний сделал его вольноотпущенником для того, чтобы ярче изобразить вульгарность нуворишей. Я нисколько не сомневаюсь в том, что среди граждан кампанских городов, например Помпей, было немало таких, которые хоть и родились свободными и, вероятно, получили кое-какое образование, однако в том, что касается их деловой карьеры, ничем не отличались от Тримальхиона. Эти господа были владельцами больших роскошных домов и вилл, выстроенных в Помпеях, Стабиях и Геркулануме в эпоху Августа, когда в декоративной живописи господствовал такой благородный, свежий и высокохудожественный стиль; хозяева домов, чьи стены украшены росписью Второго и Третьего стиля, наверняка были хорошо образованными людьми и в то же время удачливыми дельцами с хорошими доходами.

Мы имеем четкое представление о составе главенствующего класса в Помпеях времен Августа. По большей части это были потомки ветеранов Суллы, отчасти — представители старинной самнитской аристократии города, и среди них имелось лишь очень небольшое число вольноотпущенников.[79] То же самое относится к таким сравнительно большим городам, как Путеолы, а также к городам эллинистического Востока.[80] Я убежден, что во времена Августа в Италии и провинциях экономическая жизнь била ключом. Буржуазия той эпохи не предавалась праздности, а мечта о том, чтобы стать рантье, была среди ее представителей такой же распространенной, как и в наши дни.

Лучшее этому доказательство представляют собой руины италийских городов. Уже в I в. до Р. Х. в жизни городов все складывалось неплохо, хотя некоторые из них сильно пострадали в ходе гражданских войн. Однако настоящее благосостояние к ним пришло при Августе. Достаточно беглого взгляда на развалины италийских городов, особенно тех, что находились в Средней и Северной Италии, чтобы увидеть, что именно в этот период они приняли свой окончательный облик и что тогда же были построены их красивейшие и важнейшие здания. Я говорю не о таких городах, как Турин или Суза и другие города Северной Италии, которые были основаны Августом, и не об Аквилее. Но если мы возьмем города Умбрии, сельскохозяйственные центры почти без всякой торговли и промышленности — Перузию, Ассизий, Гиспелл, Аквин и т. д. — или города Пицена и Этрурии и почитаем современные описания их руин, то увидим, что лучшие здания большей частью относятся к периоду правления Августа. Правда, построены они были не самим Августом. Август принимал участие в прокладке великолепной дорожной сети Италии, города же создавались буржуазией: как представителями старой муниципальной знати, так и новыми поселенцами, ветеранами гражданских войн. На протяжении I в. в них добавилось несколько новых построек. В некоторых городах и во II в. еще сохранялись неплохие условия, однако, как уже сказано, настоящим временем расцвета городов и создававшей их буржуазии, которая тогда еще состояла преимущественно из представителей свободных сословий, была эпоха Августа — период между 30 г. до Р.Х и 14 г. по Р. Х.[81]

Вторым доказательством может служить стремительное развитие экономической жизни при Августе. В качестве пояснения достаточно напомнить, о чем говорят современные источники. Все наши познания в основном ограничиваются Италией и теми условиями, которые сложились именно там. Неужели это простое совпадение? Разве это не доказывает, что как в экономическом, так и в политическом отношении Италия занимала ведущее положение? Восток только начинал медленно оправляться от потрясений, связанных с гражданскими войнами, западные провинции были еще слишком молоды, чтобы в них вдруг могла развернуться блестящая экономическая жизнь. Впрочем, на Востоке, как мы увидим далее, торговля и промышленность оживились быстрее, чем сельское хозяйство.

О том, что гражданские войны не оказали влияния на развитие сельского хозяйства в Италии, мы уже говорили выше. После их окончания аграрные отношения остались прежними, с той лишь разницей, что они стали стабильнее. В основных чертах положение сельского хозяйства не претерпело значительных изменений. Постоянно продолжалось образование новых крупных имений, причем в основном за счет крестьянских усадеб. Наряду с крупными хозяйствами несколько увеличилось значение средних и мелких хозяйств; этот процесс в значительной степени был связан с раздачей ветеранам земель конфискованных крупных имений. Общей чертой крупных и средних имений было то, что хозяйство в них велось на капиталистической основе, а их владельцы жили не в деревне, а в городах. К этому классу принадлежали почти все ветераны, получившие землю от Суллы, Помпея, Цезаря и Августа.

Как велось хозяйство в имении средней величины, показывает Гораций на примере своего сабинского имения. Свой «Сабинум» он получил в дар от Мецената и, следовательно, принадлежал к той же категории землевладельцев, что и ветераны революционных полководцев. Тщательное исследование И. Гревса,[82] посвященное изучению встречающихся у Горация разрозненных высказываний о «Сабинуме», доказывает, что имение было достаточно велико, чтобы обеспечить своему владельцу скромный доход. Гораций очень серьезно относился к своему имению и часть его превратил в образцовое, правильное хозяйство. Однако сам он никогда подолгу там не жил. Вместо себя он поставил управляющим надзирателя (vilicus) из числа рабов. Экономически имение распадалось на две части с различной формой хозяйствования: одну часть занимало образцовое хозяйство, обрабатываемое руками восьми рабов, другая же часть состояла из пяти парцелл, сдаваемых в аренду колонам, возможно прежним владельцам этой земли, которые теперь трудились на ней в качестве арендаторов. Образцовое хозяйство включало в себя, кроме виноградника, фруктового сада и огорода, главным образом хлебные поля. Луга и леса, входившие в имение, давали достаточно корма для многочисленных быков, овец, коз и свиней.

Несомненно, такие имения, как у Горация, владельцы которых жили в городе, были характерны для Средней Италии. Вероятно, эти средние по величине имения представляли для крестьян более опасных конкурентов, чем латифундии крупных землевладельцев. Несколько иначе обстояло дело в Южной Италии. Нам известно, как выглядел план имений на территории Помпей, Стабий и Геркуланума. Их остатки с достаточной полнотой были обнаружены в ходе систематических археологических раскопок. Бесспорно, большинство этих вилл принадлежало не к латифундиям. Если бы владельцы этих имений не собирались жить в своих имениях, они не устраивали бы там таких комфортабельных, а порой даже роскошных жилищ. Поэтому можно, во-первых, предположить, что большинство этих землевладельцев были жителями Помпей, Стабий и Геркуланума, а не сенаторами и всадниками, живущими в Риме. Насколько можно судить после тщательного изучения найденных остатков этих вилл, имения Кампании были более или менее схожи с «Сабинумом» Горация; к ним же принадлежали луга и леса на склонах Везувия. То, что они были сравнительно обширны, доказывают вместительные хранилища для масла и вина. Главным видом продукции, производимой этими хозяйствами, были вино и оливковое масло, несомненно предназначенные для продажи. Поскольку планы отдельных построек и их размещение в усадьбе очень близки к описаниям Варрона и Колумеллы, хозяйство там, по-видимому, велось по методам правильного земледелия, описанным в руководствах, с помощью рабского труда; навряд ли там оставалось место для колонов, как у Горация. Имения Кампании были полностью сложившимися капиталистическими хозяйствами, в которых не оставалось и следа былого крестьянского земледелия.[83]

Можно не сомневаться в том, что те части крупных земельных владений, которые использовались под виноградники и оливковые плантации, состояли из сравнительно мелких участков того же типа, какой мы встречаем среди помпейских раскопок. Латифундии Кампании наверняка представляли собой соединение множества fundi и множества отдельных вилл (villae). В Апулии, Калабрии, Этрурии, Сардинии и Африке латифундии, очевидно, представляли другую картину, если судить по намекам Горация, Тибулла и Проперция. Для этих поэтов самыми выдающимися приметами этих больших имений были толпы рабов, обилие волов и плугов, с помощью которых там обрабатывали землю. Поэтому в качестве центра такого имения можно представить себе господский дом, окруженный деревней, в которой живут рабы и поденщики[84].

Постепенное убывание крестьянства, превращавшегося в своем большинстве в колонов на земле, принадлежащей крупным владельцам, было явлением, которое хорошо осознавали современники Августа. Старая Италия прекратила свое существование. Романтические натуры вроде Вергилия, Горация, Проперция и Тибулла оплакивали ее в своих произведениях. Но такое развитие вызывало тревогу не только у романтиков. Постепенное изменение сословного деления общества, возрастание в нем удельного веса рабов и вольноотпущенников, характерное для равнинных областей Северной и Средней Италии, прежде бывших оплотом италийского крестьянства, и деградация крестьян в колонов — все это были явления далеко не новые, но тем не менее достаточно серьезные, так как они знаменовали собой начало новой эпохи в истории этих земель. Из многих стихотворений Горация, в которых отчетливо слышится отзвук застольных бесед в домах Мецената и Августа, явствует, что во времена Августа тема исчезновения крестьянства часто обсуждалась в высших кругах общества.[85] Общественное мнение устами преданных патриотов римского государства выдвигало требование спасти крестьянство. Но мы нигде не встречаем сведений о реальном вмешательстве императора в сложившиеся условия территориального распределения земельной собственности в Италии. Жалобы поэтов на безнравственность современного общества и роскошества богачей созвучны некоторым законам Августа. Однако по окончании гражданских войн не было слышно ни звука о принятии аграрного закона. Несмотря на необходимость такого закона, его невозможно было опубликовать для всеобщего сведения, так как он слишком напоминал бы о методах, практиковавшихся в эпоху гражданских войн.

Наряду с сельским хозяйством главнейшим фактором экономической жизни раннего имперского периода была, конечно, торговля. После окончания гражданских войн перед населением империи открылись самые широкие возможности для коммерческой деятельности. Единство цивилизованного мира; его фактическое превращение в одно мировое государство; условия внутреннего и внешнего мира; полная безопасность мореплавания, обеспечиваемая римским флотом, который стал регулярным институтом; растущее число удобных мощеных дорог, проложенных ради военных целей, но служивших и для торговых связей; отказ государства от вмешательства в частные торговые сделки; постепенное освоение новых надежных рынков сбыта в Галлии, Испании и дунайских провинциях; умиротворение альпийских областей; восстановление Карфагена и Коринфа — эти и другие причины содействовали началу нового процветания и заметному оживлению торговли в империи.

Торговля с соседями и отдаленными странами, такими как Китай и Индия, не играла важной роли в экономике периода ранней империи. Эта отрасль торговли волновала воображение современников точно так же, как она волнует воображение ученых нашего времени, — и те и другие преувеличивают ее значение. Даже олово привозили тоща главным образом из Испании, а не из Британии. К тому же бронза, для изготовления которой требовалось олово, в период империи перестала играть важную роль, в отличие от эпохи эллинизма. Из Германии привозили янтарь, меха и рабов. Юг России все еще служил для Греции главным поставщиком хлеба и в некоторой мере источником пеньки, мехов, воска и, может быть, меда. С Урала поступало какое-то количество золота. Бедуины Сахары, возможно, экспортировали финики и многочисленных чернокожих рабов. Наиболее важной была торговля между Египтом и Центральной Африкой: главные виды товаров оттуда — слоновая кость, ценные породы дерева, золото, пряности. Сходной с этой была торговля с Аравией, куда Август направил специальную военную экспедицию, которая должна была обеспечить Риму безопасные гавани на южной оконечности полуострова. Главными предметами торговли, которые вывозились оттуда, были пряности, драгоценные камни и верблюды. Торговля предметами роскоши шла также между Индией и Египтом, между Индией, Китаем (шелк) и Сирией.

На Севере оплата купленных за границей товаров производилась почти исключительно в виде поставляемого в обмен на них оливкового масла, вина и мануфактурных товаров. С Востоком, без сомнения, расплачивались серебряными и золотыми монетами, как сказано у Плиния, но в большей степени — продукцией, производимой в империи, в первую очередь александрийскими товарами. В общем и целом внешняя торговля занималась почти исключительно предметами роскоши и не имела существенного значения для экономики империи.[86]

Гораздо важнее была торговля внутри империи, — торговля Италии с провинциями и провинций друг с другом.[87] Как и в эллинистические времена, главное место занимала торговля предметами повседневного спроса. Хлеб ввозили и вывозили в огромном количестве. Италия была не в состоянии обеспечить свою потребность из собственных ресурсов. То же относится, конечно, к Греции и греческим островам, за исключением Сицилии, хотя там, казалось бы, большой размах приняли виноградарство, производство оливкового масла и фруктов.[88] Многие приморские торговые и промышленные города предпочитали ввозить хлеб морским путем, чтобы избежать высоких затрат, связанных с сухопутной доставкой. Несомненно, ввозили и вывозили большое количество леса для строительства кораблей. Знаменитый корабль Катулла был построен из леса с горы Ида в Малой Азии. Не везде имелись в достаточном количестве воск, пенька, смола и деготь местного производства, а между тем они были необходимы во всех провинциях, где строились корабли для морского и речного судоходства. Италии требовались в большом количестве металлы, необходимые для чеканки денег, запасы собственных недр не могли удовлетворить ее потребность; по-видимому, так же обстояло дело в большинстве крупных и мелких центров металлообрабатывающей промышленности. Так, например, Капуя и Тарент в Южной Италии, Александрия в Египте и, может быть, города Малой Азии, Греции и некоторые города Галлии не имели близких источников сырья. Металлы добывали главным образом в Испании, Галлии и дунайских провинциях; рудники Востока, судя по всему, имели во времена империи меньшее значение. Почти всю серу добывали в рудниках Сицилии, она была необходима для всех винодельческих стран.

Торговля оливковым маслом и вином по-прежнему продолжала играть ведущую роль в экономике Италии, Греции и Малой Азии. Одним из крупнейших потребителей была, конечно, римская армия. Греция и Малая Азия обеспечивали вином и маслом восточные провинции Рима и страны на побережье Черного моря, в особенности Северное Причерноморье. Италия была главным поставщиком дунайских провинций, Германии, Британии и Африки, отчасти, вероятно, также Галлии и Испании.

Очень оживленно шел взаимный обмен мануфактурными товарами, — не предметами роскоши, а вещами, необходимыми в повседневной жизни. Египет оставался единственным центром по изготовлению льняной одежды и бумаги. Шерстяные материи в большом количестве вывозили из Малой Азии, Италии и Галлии. Италийские керамические изделия с красной глазурью безраздельно господствовали на рынке. Металлическая посуда из Капуи и Александрии была вне конкуренции. Производством стекла занимались Сирия, Александрия и, в первую очередь, Южная Италия. Одним из видов товаров, на которых специализировалась Италия, были глиняные лампы. Туалетные принадлежности из янтаря производили только в Аквилее; янтарь ввозили в Аквилею из Германии, и здесь из него изготавливали на экспорт изящные тонкие зеркальца, коробочки, флаконы и т. п. Мы не можем перечислить здесь все мелкие города Римской империи, славившиеся каждый каким-нибудь особым товаром, который большими партиями расходился по всей империи.

По сравнению с предметами повседневного потребления торговля предметами роскоши имела, как уже было сказано, меньшее значение, хотя многие наши источники, например книги поэтов эпохи Августа, больше всего вспоминают именно о ней, как только заводят речь о роскоши в римской жизни, а эта тема постоянно возникает в их творчестве. Однако тот факт, что италийские гурманы в любое время года без труда могли получить самые ранние овощи и плоды и иметь на своем столе изысканные деликатесы из дальних краев, свидетельствует о том, насколько интенсивной была в это время торговля. Заморские редкости не приходилось даже заказывать заранее. Специализированные лавки крупных торговцев всегда держали запас таких товаров.

В эпоху Августа Италия играла выдающуюся роль в торговле Римской империи, причем даже еще большую, чем это было в I в. до Р. Х. Причина заключалась не только в том, что Рим превратился в одного из крупнейших потребителей в мире. Италия в целом с ее многочисленными городами представляла собой богатый рынок сбыта для всего остального цивилизованного мира. Было бы очень полезно исследовать многочисленные объекты, найденные при археологических раскопках Помпей, с точки зрения их происхождения и отделить предметы местного производства от привозных, а затем установить, что из привозных предметов сделано в городах Италии, а что — в заморских провинциях. Вряд ли справедливо утверждение, будто бы Рим и Италия оплачивали свой импорт из налогов, собиравшихся в провинциях. Мы не располагаем статистическими данными, но наш материал, относящийся к промышленному производству Италии, свидетельствует о том, что большая часть импорта покрывалась соответствующим экспортом.

Главными предметами этого экспорта были вино и оливковое масло. Хозяйственная специализация Кампании, которая вся была занята виноградниками, и стремительное развитие виноградарства в Северной Италии, очевидно, находят свое объяснение в том, что италийские вина и италийское масло в больших объемах экспортировали в западные и северные провинции и даже в восточном направлении. Путеольг, как главный порт Южной Италии, и другие портовые города Кампании продавали вино и масло в огромных объемах, то же самое можно сказать об Аквилее на Севере. Здесь можно, кстати, напомнить о том, что Тримальхион нажил свое состояние на экспорте вина и что у него были связи с Африкой.[89] Кроме вина, Италия в большом количестве экспортировала на Запад мануфактурные товары. Выше уже говорилось о том, что керамика из Арреция и ранняя terra sigillata в течение некоторого времени держали первенство, завоевав мировой рынок от Британии на Севере до побережья Черного моря на Востоке. Капуанские металлические сосуды в большом количестве находят на всем пространстве вплоть до Кавказа и реки Камы.[90] Своеобразные фибулы-ауциссы, характерные для эпохи Августа, распространились по всем западным провинциям и встречаются даже на Черноморском побережье.[91] Лампы фабрики Фортиса, находившейся близ Мутины, в эпоху Августа выбрасывались на рынок в массовом количестве; их находят во всех частях империи; причем всегда находят оригинальные образцы, а не местные подделки. Изготовлявшиеся в Кампании стеклянные изделия, имитирующие сирийские образцы, в большом количестве обнаружены рядом с оригинальными сирийскими изделиями в южнорусских захоронениях, относящихся к началу I в. по Р. Х.[92] Можно ли, имея перед собой эти факты, утверждать, что производство товаров в Италии было слишком незначительным, чтобы покрывать стоимость импорта? Если за часть ввозимого зерна, за зверей, доставляемых для боев в цирке, за предметы роскоши и расточительные затеи императоров Рим и римское правительство действительно платили золотом и серебром, получаемым из Египта, Сирии, Галлии и Испании, то италийская буржуазия восстанавливала нарушенный баланс производимыми ею товарами, и большинство кораблей, привозивших товары из провинций, возвращалось из Италии с немалым грузом италийских товаров.

Несмотря на то что вино, оливковое масло, зерно и различные виды сырья, как, например, лес, металлы и т. п., играли большую роль в товарообмене между провинциями империи, тем не менее, отмечая ведущую роль торговли в эпоху Августа, нельзя, как мы уже видели, совсем сбрасывать со счетов достижения промышленности того времени. Среди стран Римской империи Италия, конечно, стояла на первом месте по развитию промышленности, а в самой Италии прежде всего выделялись Кампания и Этрурия. Материал по этой теме собрал Тэнни Фрэнк, так что мне нет надобности еще раз повторять то, что уже сказано в его двухтомном труде. Он продемонстрировал неуклонно растущее значение глазурованной красной керамики, которую в большом количестве производили в Этрурии для массового потребления и массового экспорта. Известны также знаменитые и высококачественные капуанские бронзовые и серебряные сосуды. О массовом производстве ламп на фабрике Северной Италии речь шла выше. Остается лишь добавить, что во времена Августа города Кампании, следуя примеру Александрии и выступая в качестве ее конкурентов, развивали у себя новые отрасли промышленности, чьих следов там нельзя обнаружить в более ранние периоды; в первую очередь здесь следует назвать великолепные стеклянные изделия, в особенности цветные и украшенные рельефами кубки. Археологические находки на юге России показывают, что в этой области торговли Кампания почти полностью вытеснила Александрию и Сирию. Несомненно, в это же время города Кампании стали использовать свое превосходное оливковое масло, имевшееся там в изобилии, для производства благовоний, а также возродили старинное ремесло изготовления ювелирных изделий из золота, которое в эллинистический период процветало в Этрурии, а теперь перешло в Кампанию. Об этом еще будет идти рель в следующей главе. Еще важнее было быстрое развитие производства шерстяной одежды, в котором нашли применение тонкорунные сорта шерсти из Южной Италии.

Однако не только Кампания и Этрурия участвовали в подъеме италийской промышленности при Августе. В это время Аквилея превратилась во вторые Путеолы и стала процветающим торговым и промышленным центром. Здесь уже упоминалось о коммерческой роли этого города, о его винной торговле с дунайскими областями и западным побережьем Адриатики. Колония римских ветеранов — деятельных и энергичных землевладельцев, которые очень скоро превратили свой город в цветущий виноградник и благодаря вывозу вина в дунайские земли стали очень богаты, — Аквилея быстро научилась пользоваться преимуществами своего географического положения для расширения торговых связей. Умиротворение Норика открыло для граждан Аквилеи доступ к железным рудникам этой земли. Благодаря винному экспорту в город поступало очень много янтаря. Превосходное качество песка и глины позволило Аквилее начать широкомасштабный экспорт (непривозных) стеклянных и глиняных изделий в дунайские земли, где они находили обширный рынок сбыта. Старинная бронзовая промышленность северо-запада Италии и богатые залежи меди и серебра в соседних рудниках Норика, Реции и Далмации способствовали оживлению производства бронзовых и серебряных изделий. Из железа стали изготовлять сельскохозяйственные орудия и оружие. Характерно упоминание ациария (aciarius), т. е. «сталекузнечного» мастера, в одной из надписей, найденных в городе. Когда близ Вируна было найдено золото, перед ювелирами, использовавшими в своей работе местные полудрагоценные камни, открылись новые перспективы. Так Аквилея из города виноградарей и купцов постепенно превратилась также в один из главных промышленных центров. В городском музее можно часами любоваться множеством оригинальных изделий из стекла, восхищаясь тонкой работой их мастеров; особенно хороши имитации резных камней и камей, а также кубки различной формы, многочисленные предметы из янтаря и железные орудия, замечательные образцы бронзовой и серебряной чеканки и великое множество золотых украшений. И особенно нужно отметить, что самые ранние экземпляры относятся к периоду правления Августа. Вне всякого сомнения, Аквилея заслужила прозвание «северных Путеол» еще во времена Августа, и таким развитием она, вероятно, была обязана заботам самого Августа и его родни, которая часто выбирала местом жительства этот город. Такие энергичные люди, как Барбии и Стации, наверняка сыграли роль зачинателей не только в торговле, но и в промышленности Аквилеи.[95]

Важное явление в развитии италийской промышленности представляет собой, кроме того, постепенная индустриализация жизни, захватившая не только такие города, как Путеолы и Аквилея, которые были крупными внешнеторговыми портами и стояли на пересечении важных торговых путей, но и менее значительные портовые городки и областные центры. Хорошим примером такого развития могут служить Помпеи. Этот город, давно уже бывший центром процветающей сельскохозяйственной деятельности, имевший также известное значение в качестве морского порта, обслуживавшего окрестные города, расположенные в стороне от морского побережья, со временем превратился в центр местной промышленности, продукция которой пользовалась спросом не только у себя дома, но и в соседних городках и окрестных усадьбах. Еще во времена Катона здесь производили некоторые сельскохозяйственные орудия. Затем начали возникать другие отрасли промышленности, которые получили развитие в период после правления Суллы и в особенности в эпоху Августа. Отчетливым признаком, свидетельствующим об индустриализации города, является появление нового типа построек — жилых домов, окруженных лавками. Эти лавки отчасти использовались самим домовладельцем, отчасти сдавались внаем ремесленникам и мелким торговцам. Одной из отраслей, на которых первоначально, очевидно, специализировались Помпеи, было производство шерстяных тканей и одежды, их окраска частично также производилась в городе. В дальнейшем мы увидим, как развивалась эта торговля и как город все больше превращался в промышленный центр. Здесь же достаточно только отметить, что начало этого процесса относится к периоду правления Августа. К этому же периоду, вероятно, относится появление или возрождение еще одного специфически помпейского продукта — знаменитого рыбного соуса, помпейского гарума (garum).

Форма организации помпейской промышленности, как она описывается Фрэнком, — сочетание мелкой фабрики и розничной лавки, — по-видимому, была типична для небольших промышленных и торговых центров местного значения, подобно тому как помпейский дом с атриумом и перистилем был в свое время типичен для сельского городка. Но раскопки, произведенные в Остии, показали, что уже в I в. по Р. Х. развился более современный тип дома, в котором сочетались жилые помещения и лавки, что говорит об изменившихся условиях, ставших похожими на те, что мы видим в наше время. Ведь и об экономической жизни Европы или Соединенных Штатов нельзя составить себе полное представление, если в Италии ограничивать свои наблюдения только магазинами в Фолиньо или Урбино, а в Соединенных Штатах — только теми, что можно видеть в Мэдисоне.[96]

К сожалению, материал о развитии крупных городов Италии и провинций во времена Августа очень скуден. Ни один из крупных торговых и промышленных центров не был раскопан археологами. Остия только еще начинает приоткрывать нам древние периоды своей жизни; в Путеолах, Неаполе и Бриндизи проведение широкомасштабных раскопок невозможно; в Аквилее имеются для этого более благоприятные условия, но работа еще находится в самом начале. То же самое относится и к провинциям, где также были центры, отмеченные новым расцветом промышленности. В Александрии никогда не прерывалось массовое производство для городских потребителей, для сбыта в Египет и для экспорта за границу. Но мы, можно сказать, ничего не знаем о промышленной организации этого города, а пока это положение не изменилось, мы должны признать, что наши знания об античной промышленности в целом ужасающе обрывочны и неполны. Работая над археологическими находками, сделанными на юге России, я пришел к выводу, что промышленность Александрии никогда раньше не знала такого расцвета, как в период после окончания гражданских войн. Александрия производила для всего цивилизованного мира бумагу, определенные сорта льняных тканей, благовония, изделия из стекла (особенно бусы) и слоновой кости, особый род произведений ювелирного искусства, большую часть серебряной посуды, которой пользовались во всем мире, и т. д. О попытках Кампании перенять некоторые из этих отраслей промышленности уже говорилось выше.[97]

На греческом Востоке промышленность развивалась не только в Александрии. В Сирии изобрели и усовершенствовали выдувание стекла, и в наиболее энергичных промышленных центрах Италии скоро началось подражание сирийским образцам. Сирийские ювелирные украшения и сирийский лен соперничали с александрийскими. В Малой Азии начался новый расцвет давно существовавшей там шерстяной промышленности. Но оттуда экспортировали не только шерстяные одеяла. Малая Азия особенно славилась изготовлением цветных тканей и одежд, а ее единственным конкурентом в этой области была Сирия. В Италии, правда, тоже изготовляли хорошие шерстяные ткани натурального цвета и отчасти производили их окраску (помпейские infectoresl); в других частях Римской империи эта отрасль, вероятно, тоже существовала как домашнее ремесло, обеспечивавшее членов семьи однотонной повседневной одеждой, однако я склонен предположить, что такую одежду покупали на рынке и в лавках и что в городских лавках можно было купить материи и одежду дешевой окраски. Однако в деле изготовления тонких цветных шерстяных и льняных тканей Египет, Малая Азия и Сирия, в сущности, не имели конкурентов. Для сравнения достаточно вспомнить о громадном российском экспорте цветных тканей из Москвы в Центральную Азию и даже в Индию, где до сих пор еще процветает домашнее производство, чтобы представить себе, какое важное значение имело производство цветных тканей в Малой Азии и Сирии.[98]

Для состояния экономики в эпоху Августа характерны два явления, на которые следует обратить особое внимание. Мы уже отмечали ту сдержанность, которую проявляло правительство, стараясь не вмешиваться в экономическую жизнь империи. Повторим еще раз: у Августа не было своей определенной экономической политики. Рабочий. вопрос для него вообще не существовал. Принимая какие-то защитительные или ограничительные меры, он руководствовался политическими или моральными соображениями. Такой характер носят его законы, ограничивающие роскошь (leges swnptuariae), или, например, задуманные им меры для защиты италийского крестьянства, мелких землевладельцев Италии, — меры, к которым призывал Гораций в своих одах, но которые, однако, так и не были проведены в жизнь. Преобладала политика по принципу laissezfaire. Второй момент, который следует подчеркнуть, это значение Италии в экономической жизни империи. Италия оставалась самой богатой страной империи, и при Августе она еще не знала соперников. Для Запада Италия была главнейшим центром земледелия, торговли и промышленности. Можно только предполагать, что незаметно уже подкрадывалась тень грядущих перемен, когда ведущая роль Италии в экономике окажется под вопросом, точно так же, как это в свое время случилось с Грецией, Александрией и Малой Азией под натиском Италии. Однако пока что мы еще не можем заметить ни малейших признаков, говорящих о начале этой новой эпохи. Важнейшие отрасли как сельскохозяйственного, так и промышленного производства сконцентрированы, как это было на протяжении греческого и эллинистического периода, в немногих центрах, в основном — Малой Азии, Александрии, Сирии и Финикии, а также Италии; остальные области империи преимущественно являются только поставщиками сырья. Но в то же время и в западных провинциях экономическая жизнь в целом принимает все более сложные формы, и начало их эмансипации уже не за горами.

Отказавшись от регулирующего вмешательства в экономическую жизнь империи, Август проводил в этой области ту же политику, которой он придерживался в политической и социальной сфере. Оставляя нетронутыми существующие условия, он лишь немного модифицировал их там, где считал это необходимым. Так, его экономическая политика была политикой обновления и восстановления, что на деле означало ее приспособление к существующим условиям.

Глава III

Преемники Августа: Юлии и Клавдии

После смерти Августа власть перешла к его пасынку Тиберию, усыновленному им в последние годы правления. После Тиберия правил Калигула, сын его племянника Германика, за Калигулой — его дядя Клавдий, за Клавдием — Нерон, сын его второй жены Агриппины, одной из сестер Калигулы. Таким образом, власть в Риме приблизительно в течение ста лет оставалась в руках семейства Августа. Однако существовавший тогда принципат еще нельзя назвать наследственной монархией. И если власть в этот период переходила от одного члена семьи к другому, то этим они были обязаны популярности Августа в римской армии. Почти всех римских императоров I в. провозгласила армия, в первую очередь — преторианцы; исключение представляет один лишь Тиберий, которому, однако, армия незамедлительно присягнула. Согласно действующему праву и законам государства императоры получали власть из рук сената и народа Рима. На деле же принципат преемников Августа зависел от воли армии.

Это наверняка было понятно любому человеку в Риме, и лучше всех это понимали сами императоры. Они отдавали себе полный отчет в том, что их власть основана исключительно на родстве с Августом и на поддержке армии. Знали они и то, что теоретически любой представитель сословия сенаторов имел такое же право занимать должность высшего должностного лица империи. Знали — и соответственно действовали. Отсюда проистекал тот произвол, безжалостность и жестокость, с которыми они осуществляли свое господство в столице, их постоянный страх пасть жертвой заговора и планомерное уничтожение почти всех членов семьи Августа и целого ряда выдающихся представителей сенатской знати, — одним словом, все те кровавые преследования, которые так драматически описаны у Тацита. Отсюда же идет и их почти что подобострастное поведение в отношениях с преторианской гвардией и населением Рима. Отсюда же происходит та разнузданность и аморальность, которой они отличались в частной жизни. Они понимали, что играют роль «калифов на час». Все императоры династии Августа остро ощущали потребность в упрочении своей власти, в том, чтобы придать ей, кроме официального, еще какое-либо убедительное обоснование. Официально власть императора утверждалась решением сената, передававшего новому принцепсу все полномочия, которые принадлежали Августу как первому должностному лицу города Рима и Римской империи. Его преемники нуждались в каком-то высшем и одновременно более надежном подтверждении своих прав, относящемся не только к институту принципата, но и лично к носителю звания принцепса. По этой причине двое из преемников Августа, Калигула и Нерон, усиленно старались возродить культ императора и превратить его в государственное установление; теми же соображениями были продиктованы их попытки внушить населению империи религиозное отношение к особе правящего императора, для чего ему при жизни присваивали божественные титулы и атрибуты и отождествляли с определенными богами греко-римского пантеона, в частности Аполлоном и Геркулесом как покровителями культуры и защитниками людей от темных сил. Тиберий и Клавдий, высокообразованные люди, знатоки философии, отчетливо ощущали нелепость подобных притязаний и холодно относились как к лести, так и к проявлениям неподдельной религиозности, исходившим в первую очередь от восточных провинций. Позиция Тиберия со всей ясностью вырисовывается из текста одной надписи, недавно найденной в Лаконии при раскопках Гифейона, в которой содержится короткое письмо Тиберия: через специальных послов этот город направил ему предложение воздать божественные почести ему и его матери, и письмо представляет собой ответ Тиберия на это предложение. В нем император кратко высказывает тот же принцип, который подробно излагается у Тацита в знаменитой речи Тиберия перед сенатом.[99] С этой речью император выступил в ответ на прошение провинции Hispania Ulterior. Испания испрашивала позволения построить храм, посвященный императору и его матери. Основная мысль как речи, так и письма гласит: «Я — смертный человек, божественные почести подобают Августу, истинному Спасителю человечества». Целый ряд подобных прошений, исходивших с Востока, послужил, очевидно, поводом для издания известного императорского эдикта, о котором говорится у Светония.[100] Такую же позицию выражает и Клавдий в письме к жителям Александрии: он решительно отказывается принимать божественные почести, мотивируя свой отказ теми же доводами. Однако даже Тиберий и Клавдий из политических соображений вынуждены были иногда принимать свою долю божественных почестей, в особенности когда дело касалось восточных и недавно присоединенных западных провинций.[101]

Однако кровавые жестокости, которыми отмечено правление Юлиев — Клавдиев, представляют собой лишь одну сторону жизни Римской империи после смерти Августа. Невзирая на кровавые события, происходившие в столице, в империи продолжался медленный процесс структурных изменений, начавшийся еще при Августе. Характерными явлениями этого процесса были постепенное развитие бюрократии и отстранение сената от административных функций, которые все больше концентрировались в руках императора. Самое важное заключалось в том, что император стал контролировать все государственные ресурсы, ему принадлежало исключительное право распоряжаться доходами государства и решать вопросы расходования этих средств. Установление прямых и косвенных налогов, сбор косвенных налогов, управление хозяйством государственных земель — все это постепенно сосредоточилось в руках императорской администрации. У сената в конечном счете осталось только право распоряжаться теми деньгами, которые поступали от городов и сенатских провинций в кассу римского народа.

С этой точки зрения правление Тиберия, а в еще большей степени примечательное правление Клавдия имели очень важные последствия. Было бы излишним повторять здесь свидетельствующие об исторической роли Клавдия факты, которые содержатся в исследованиях Отто Гиршфельда и других ученых. Во многих областях именно Клавдий сделал первые решающие шаги и создал предпосылки для всего последующего развития императорского чиновничества, в особенности при Флавиях и Антонинах. Об огромном внимании, которое он уделял мельчайшим деталям административного устройства, свидетельствует большое количество дошедших до нас надписей и папирусов, содержащих тексты его эдиктов и писем, а также множества документов, приводимых в наших литературных источниках. Самыми яркими примерами, пожалуй, могут служить фрагмента одного эдикта об организации императорской почтовой службы (icursus publicus) из Тегеи и упоминавшееся выше письмо к жителям Александрии. В последнем, где, в частности, обсуждается сложная проблема муниципальной организации Александрии (вопрос βουλή) и затрагивается щекотливая тема взаимоотношений живущих там евреев и греков, Клавдий выказывает необычайную осведомленность в этих вопросах, глубокое понимание существующих обстоятельств, которые он рассматривает не в теоретическом, а в практическом плане, а также тонкое чувство такта. Трудно даже представить себе, что такой человек мог в то же время быть покорной игрушкой в руках своих жен и вольноотпущенников. Совершенно очевидно, что все подписанные им документы либо составлены, либо тщательно отредактированы им самим, потому что в них всегда узнается не только один и тот же стиль, но и тот же образ мыслей и тот же индивидуальный метод аргументации. В действительности, как о том говорит Андерсон, дело обстояло так, что Клавдий попал под влияние своего окружения лишь в последние годы жизни, когда он все больше начал сдавать духовно, но, возможно, что и тут реальные обстоятельства были несколько преувеличены Тацитом и другими писателями из сенаторского сословия.[102]

Сенат никогда не поднимал протеста против вмешательства императорской власти в свои дела. Причина его пассивности была все та же, что и во времена Августа, — боязнь брать на себя огромные финансовые обязательства, связанные с государственным управлением. Средства же, которые поступали в распоряжение сената для покрытия необходимых расходов, еще более уменьшились по сравнению с первоначальными временами принципата. Между тем императоры, чье состояние благодаря гражданским войнам увеличилось до таких размеров, что с ними никто не мог соперничать в богатстве, в чьем владении находился унаследованный после Антония и Клеопатры Египет со всеми его доходами, чье состояние постоянно увеличивалось благодаря конфискациям и наследованию, всегда с готовностью выделяли из своих личных средств деньги на нужды государства. Так, например, они взяли на себя огромные затраты, связанные со строительством новых зданий и ремонтом городского хозяйства, покупали продовольствие для населения города и устраивали ему бесплатные развлечения, делали подарки солдатам и создали специальный фонд для выплаты вознаграждения, причитавшегося им по окончании службы, строили дороги в Италии и провинциях и вообще, следуя примеру Августа, брали на себя бремя общественных расходов. Однако, взяв на себя выполнение этих обременительных обязательств, императоры с полным правом могли забрать под свой контроль управление государственными финансами. В результате перехода этих функций к императору заметно улучшилось управление финансами, новый режим приобретал все большую популярность среди населения и соответственно падал авторитет сената. Таким образом, принципат закрепил свои позиции и превратился в постоянный институт государственного устройства.

Для лучшего освещения этого важного исторического явления я выделю в нем два момента и остановлюсь на них подробнее. Факты эти общеизвестны, но здесь будет полезно еще раз обратить на них особое внимание.

Управление делами города Рима требовало от государства больших финансовых затрат. Кроме того, что требовалось поддерживать подобающий внешний блеск города, который был столицей мира, кроме того, что нужно было обеспечивать удовлетворение самых элементарных потребностей постоянно увеличивающегося городского населения, поддерживая в надлежащем состоянии водоснабжение, санитарные устройства, систему противопожарной защиты и защиты от наводнений, следить за мощением дорог и починкой мостов через Тибр, содержать полицию — т. е. содержать то городское хозяйство, которое имелось во всех более или менее крупных греческих городах еще со времен эллинистического периода, — в Риме существовала еще и огромная статья расходов по продовольственному обеспечению населения и устройству бесплатных развлечений. Сотни тысяч римских граждан, составлявших население Рима, мало беспокоила мысль о политических правах. Они спокойно смотрели, как народное собрание постепенно превращалось при Августе в чистую формальность, они не протестовали, когда Тиберий окончательно отменил и его формальное существование, зато они твердо стояли на своем праве, приобретенном в период гражданских войн, — получать от правительства содержание и бесплатные развлечения. Это священное право римского пролетариата не решался нарушить никто из императоров, не исключая даже Цезаря и Августа. Они позволили себе только ограничить число получателей зерна твердо фиксированной цифрой и ввели более рациональную систему распределения. Кроме того, они установили число дней, в которые римляне имели право на бесплатные зрелища в театрах, цирках и амфитеатрах. Но самое право как таковое они не пытались отменить. И не потому, что боялись римской черни, — ведь у них всегда была под рукой преторианская гвардия, чтобы подавить любой бунт. Просто императоры предпочитали делать так, чтобы народ всегда был в хорошем настроении. Взяв на свое обеспечение большое количество привилегированных получателей государственного пособия — а их было приблизительно двести тысяч голов, относившихся главным образом к жителям тех районов города, где исстари обитали римские граждане, — императоры знали, что при каждом появлений перед толпой, будь то при праздновании триумфов, публичных жертвоприношениях или в цирке, где они председательствовали на скачках и гладиаторских играх, их всегда ждала восторженная встреча и народное ликование. Время от времени требовалось подогревать ликование, чтобы прием был особенно горячим; с этой целью устраивались внеочередные игры, дополнительные выдачи зерна и денег, раздавали угощение и подарки для сотен тысяч людей. Таким образом удавалось поддерживать хорошее настроение в народе и «организовывать» общественное мнение в столице. Если сложить эти «организационные» затраты с теми средствами, которые требовались на содержание городского хозяйства, то в целом это, несомненно, должно было обходиться в колоссальные суммы. Сенат, финансовые средства которого ограничивались, как мы уже знаем, поступлениями от прямых налогов сенатских провинций, был не в состоянии покрывать такие расходы, а императоры готовы были взять эти обязательства на себя при условии, что сенат не будет вмешиваться в эти дела. Этот метод наряду с управлением армией входил в состав arcana imperii, которыми пользовались первые императоры.[103]

Сосредоточив в своих руках все управление государственными финансами, императоры в то же время получили приятную возможность усилить свой контроль над администрацией сенатских провинций. В сенатских провинциях, т. е. в тех провинциях, где наместник назначался сенатом, императоры имели своих прокураторов — лично им подчиненных служащих, которые управляли там императорским имуществом. Эти прокураторы с самого начала были ушами и глазами императора. Они держали его в курсе всех дел, происходящих в провинции, чтобы тот имел возможность при необходимости обратиться в сенат с запросом по поводу плохого управления; сенат же слишком зависел от общественного мнения, чтобы покрывать своим авторитетом провинности своих наместников. По мере увеличения числа личных императорских доменов увеличивалось и число императорских прокураторов в провинциях, тем более что им было поручено также и взимание косвенных налогов; в связи с этим усиливался и контроль императоров над наместниками сенатских провинций. С другой стороны, по мере того как в деле назначения новых сенаторов усиливалась роль императора, который мог предлагать в сенат своих кандидатов и время от времени производил ревизию его состава, исключая тех или иных из сенаторского списка, его голос приобретал все более весомое значение при назначении сенаторов на ответственные посты провинциальной администрации. Уже в I в. по Р. Х. все наместники провинций фактически назначались императором: наместников собственных провинций он непосредственно назначал сам, а сенатских — формально через сенат.[104] Таким образом, управленческий аппарат все более бюрократизировался. Одновременно с усиливающейся бюрократизацией нарождался новый социальный класс — класс императорских чиновников, который частично пополнялся из сословия всадников, но в основном формировался из рабов и вольноотпущенников императора. Едва зарождавшийся при Августе, этот класс быстро набирал силу и численность при его преемниках, особенно в период правления Клавдия.

Не менее важной задачей для императоров была урбанизация империи, т. е. урбанизация восточных и западных провинций. О муниципальной организации империи написано множество книг, но ни одна из них не посвящена вопросу урбанизации, т. е. образованию новых городов из прежних племен, деревень, храмовых земель и т. д. Настоятельно требуется создание полного хронологического списка городов различных провинций, отражающего временную последовательность приобретения ими городского статуса. Несомненно, тогда стало бы видно, что в каждой провинции многие города приобрели этот статус лишь после окончания гражданских войн. Большинство из них были созданы в период правления Августа, некоторые добавились при его преемниках, особенно при Клавдии, который действовал в этом направлении так же ревностно и настойчиво, как в деле создания императорского чиновничества. Это хорошо видно на примере его деятельности по созданию новых колоний. Такие действия, как включение племени анаунов в состав Municipium Tridentum или дарование ius Latinum племенам Осtodurensis и Ceutrones, населявших область Vallis Poenina, что фактически означало их урбанизацию (городскими центрами стали Forum Claudii Vallensium и Forum Claudii Ceutronum), отражают общую направленность политики императора, стремившегося урбанизировать различные части империи, в особенности ее западные провинции. Об этом же говорит тот факт, что после окончания локальной войны Клавдий даровал жителям мавританского города Волюбилиса римское гражданство и включил в состав города некоторое число представителей туземных мавританских племен в качестве поселенцев без права гражданства (incolae), т. е. урбанизировал эту часть населения. Клавдий сделал это не только для того, чтобы вознаградить Волюбилис за его преданность Риму, но и для того, чтобы в странах, население которых еще наполовину жило племенным строем, появлялись новые опорные пункты Рима. Начавшаяся при Августе урбанизация быстрыми темпами продолжалась при Клавдии. Хорошим примером этого может служить Испания, о которой еще пойдет речь ниже, когда мы обратимся к проблеме отношений между городом и деревней в Римской империи.

Для того чтобы понять процесс урбанизации, происходивший при преемниках Августа, мы должны, во-первых, уяснить себе, что он был совершенно естественным, — для провинциалов была привлекательна более высокая форма организации жизни, существовавшая в городских условиях; и во-вторых — что эта тенденция сознательно поддерживалась императорами, которые были очень заинтересованы в том, чтобы способствовать дальнейшему развитию этого процесса, и подчеркнуто оказывали ему официальную поддержку ради укрепления основ своей власти, зависящей от цивилизованного слоя империи — населения городов. Проще всего было продолжать тот путь, который был намечен Союзнической войной и которым шли потом почти все революционные вожаки — Сулла, Помпей и прежде всего Цезарь, т. е. предоставлять всем городским элементам империи права римского гражданства. Однако нельзя забывать, что Август был обязан своей победой главным образом поддержке со стороны римских граждан Италии, которые ревниво оберегали свои привилегии и господствующее положение в римском государстве. Этим объясняется осторожная умеренность Августа и Тиберия в том, что касалось предоставления прав гражданства жителям провинций; и в этом же заключается причина энергичного сопротивления, из-за которого Клавдий, скорее всего вопреки своему желанию, был вынужден до известной степени оставаться в рамках традиций Августа и соблюдать большую сдержанность в вопросе предоставления римского гражданства. Тут опять-таки сказалось влияние создателей римского принципата — римских граждан; они навязали свою волю носителям созданной ими власти и добились того, чтобы по возможности замедлить неотделимый от принципата процесс политического нивелирования.

Поддерживая развитие городов, императорам не приходилось соблюдать такие ограничения, так как эта политика не встречала сопротивления со стороны высших сословий и остальных римских граждан. Этим объясняется, почему Август, Тиберий и особенно Клавдий так увлекались основанием новых городов. Поскольку им поневоле приходилось скупиться на предоставление римского гражданства, они брали свое тем, что по крайней мере добивались увеличения городского населения, зная, что, став горожанами и приобщившись к благам культуры, эти люди станут лучшей опорой правления, открывшего им доступ к важным и существенным преимуществам. Нужно помнить о том, что кроме римских граждан Августа в свое время поддержала основная масса городского населения, в особенности провинциальная буржуазия, и она готова была оказать ту же услугу его преемникам при условии, что те обеспечат им, кроме мира и порядка, привилегированное положение по сравнению с сельским населением провинций. Правда, на первых порах города, не являвшиеся римскими или латинскими колониями, должны были в основном довольствоваться второстепенным статусом «союзнических» или подданных Риму городов, но недалек уже был тот день, когда при Флавиях в отношении старых и новых городов империи была принята более уравнительная политика.[105]

В результате этого развития структура Римской империи стала все больше и больше походить на структуру эллинистических монархий. Но между ними все же оставался ряд существенных различий. Власть римского императора, подобно власти эллинистических монархов, опиралась на армию. Однако римский император не был чужеземцем, и опорой его власти были не чужеземные наемники. Он был римлянин, представитель господствующей имперской нации, первый гражданин среди гражданского общества. Его армия была армией римских граждан и служила не лично императору, а римскому государству и римским богам. Император и сам был богом, но его культ носил менее личностный характер, чем культ эллинистических монархов. Он почитался богом, пока управлял, и за то, что управлял государством. Император олицетворял собою священное величие государства. После смерти он мог быть причислен к сонму небесных богов, однако это происходило необязательно: все зависело от того, как он показал себя в качестве правителя.

Правление семейства Августа, Юлиев и Клавдиев кончилось после самоубийства Нерона, вызванного военным мятежом, после чего начались гражданские войны Года четырех императоров. Причины кризиса, постигшего римское государство, очевидны. Власть Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона фактически опиралась на римское войско. Под давлением обстоятельств сложились такие условия, когда решающую роль в провозглашении нового императора стала играть не вся армия в целом, а одна лишь преторианская гвардия, которая находилась в Риме и принимала активное участие в политической жизни. Как правило, провинциальные войска без возражений соглашались с выбором преторианцев. Эта практика постепенно привела к тому, что сложилась своего рода диктатура преторианской гвардии. Она поддерживала того, кто согласен был за это платить. Когда слух об этом широко разнесся, во всей империи и особенно среди провинциальных войск возникло недоброжелательное и завистливое отношение к преторианской гвардии и ее ставленникам, вызывавшим у всех недоверие и неприязнь. В довершение всего этого последние императоры из династии Августа не заботились о поддержании связи с армией и даже редко показывались в воинских частях. Они стали императорами города Рима, но солдаты и гражданское население Италии и провинций их почти не знали. Далее, выжимая из провинций деньги на свои личные траты и на огромные расходы, которые шли на задабривание столичного гарнизона и черни, императоры, очевидно, перегнули палку и не присматривали за деятельностью своих уполномоченных и наместников так усердно, как это делали Август и Тиберий. И наконец, скандальное поведение властителей в частной жизни, их чудовищные поступки и бесстыдство не отвечали представлениям римлян, а в особенности солдат провинциальных войск, о том, каким надлежит быть первому гражданину и главе римского государства. Нерон же — матереубийца и братоубийца, артист и возница колесниц, император, никогда не посещавший свои войска и проводивший жизнь в компании городской черни и греков, — окончательно довершил разрушение ореола, некогда окружавшего династию Августа.

Таким образом, революционное движение в армии в 69–70 гг. можно рассматривать как протест провинциальных войск и всего населения империи против безнравственного правления преемников Августа. Оно началось восстанием кельтов против власти Нерона, но вскоре превратилось в военный мятеж против императора, охвативший гарнизоны Испании и Германии. Испанские войска провозгласили императором Гальбу. Вначале он получил поддержку армии и был признан сенатом, но вскоре был убит преторианцами, которые продали державный пурпур Отону, близкому другу Нерона. Одновременно с этим легионы, находившиеся в Германии, возвели на престол своего наместника Вителлия. Тому удалось победить Отона и преторианцев, однако он оказался совершенно неспособным управлять государством и вскоре столкнулся с тем, что при нем был провозглашен другой император, на этот раз — на Востоке. Восточные войска вручили императорскую власть Веспасиану; его признали дунайские легионы, и нескольким офицерам, действовавшим от его имени, удалось разбить армию Вителлия.

Я вполне отдаю себе отчет в том, что мое понимание гражданской войны 69 г. по Р. Х. не совпадает с общепринятым. Исследователи, занимавшиеся Годом четырех императоров, часто склоняются к мнению, что глубинной причиной этой кровавой революции было некое сепаратистское движение, развернувшееся в провинциях и провинциальных войсках и отражавшее настроения провинциалов. Я, при всем старании, не могу обнаружить тут никаких следов сепаратистских стремлений, которые якобы существовали среди римских солдат. Конечно, восстание галлов имело своей целью осуществление каких-то смутных национальных чаяний, однако предпринятые в ответ первые действия римской армии были направлены как раз на то, чтобы, вопреки воле их предводителей, подавить этот локальный мятеж галлов. Кроме того, легионы, представлявшие собой ядро римских вооруженных сил, состояли еще в значительной части из солдат италийского происхождения, — людей, как правило, родившихся и выросших в Италии. Вряд ли можно представить себе, что эти люди так легко могли забыть свое прошлое и настолько отвыкли сознавать свое господство в провинции, чтобы им вздумалось навязать римскому государству волю провинций.

На самом деле эти события означали, что войско выразило свое недовольство тем, какие формы принял принципат в руках последних императоров из дома Юлиев — Клавдиев. Армия продемонстрировала, что она является хозяином положения и что она не считает себя обязанной хранить безусловную верность дому Юлиев — Клавдиев. Военные пожелали, чтобы принцепсом, первым человеком в империи и командующим римской армии, стал лучший сенатор. В этом их желание полностью совпадало с общественным мнением, царившим в среде римских граждан. Как и римские граждане, солдаты вовсе не помышляли об отмене принципата и оказали энергичный и решительный отпор всем территориальным посягательствам, направленным против империи, с которыми выступили кельты Галлии, поддержанные затем некоторыми вспомогательными полками, особенно германцами, входившими в рейнскую армию. Само по себе это движение было здоровой реакцией на перерождение принципата в нероновскую «тиранию», на творимые им бесчинства в частной жизни, которая все больше напоминала жизнь восточного деспота, на его пренебрежение своими военными и гражданскими обязанностями и его откровенные симпатии ко всему неримскому, — что касается последнего, то Нерон, сам того не зная, шел по стопам своего предшественника Калигулы. Борьба против Нерона постепенно переросла в настоящую гражданскую войну; это случилось по вине честолюбивых предводителей и ревнивого соперничества между различными частями римской армии.[106]

Однако эта гражданская война быстро закончилась, причем, вероятно, это произошло под давлением общественного мнения, особенно заметно дававшего о себе знать в Италии, на чьей территории происходили сражения противоборствующих армий, ведь для большинства солдат она была родиной. Нельзя забывать о том, что в это время римская армия преимущественно еще состояла из римских граждан, которые были воспитаны на тех же принципах, что и большинство их соотечественников и сограждан, эти люди еще говорили на такой же хорошей латыни, какая звучала в Италии, и в Италии они встретили многих ветеранов — живых хранителей армейских традиций времен Августа. Какое возмущение вызывала среди них и среди всего италийского населения начавшаяся гражданская война, можно проиллюстрировать хотя бы двумя следующими примерами. Они взяты из блестящего описания гражданской войны, созданного величайшим психологом из числа историков. В своей «Истории» Тацит говорит: «У некоего Юлия Мансуэта из Испании, вступившего в легион, который носил название «Рапакс», остался дома малолетний сын. Мальчик вырос и при Гальбе поступил в седьмой легион. Он встретился с отцом на поле боя и уложил того в схватке. Когда он принялся грабить умирающего, отец и сын узнали друг друга. Сын бросился обнимать окровавленное тело и, захлебываясь от рыданий, молил, чтобы отцовские маны простили его и не преследовали за отцеубийство. «Не я один, — вскричал он, — а все вместе виновны в твоей смерти: один солдат — только капля в океане гражданской войны». С этими словами он поднял тело, выкопал могилу и исполнил последний сыновний долг. Сначала это увидели те, кто был рядом, потом узнали другие, и наконец все войско удивилось и ужаснулось, услышав о случившемся; со всех сторон раздавались голоса, проклинавшие жестокую войну. И однако же, — прибавляет Тацит, — они продолжали с тем же усердием убивать и грабить родственников, членов своих семей и братьев».[107] Тацит был прав, говоря, что солдаты, несмотря на свое возмущение, не перестали воевать, но несомненно, что это чувство в них крепло, а отношение, которое выражали в Италии их сограждане к ним самим и их действиям, напоминало солдатам, что они тоже несут ответственность за эту войну и что продолжать ее — занятие бессмысленное и негодное. Второй пример тоже взят из Тацита. После серьезного сражения и недолгой осады сторонники Веспасиана заняли город Кремону. Последовали жуткие сцены — массовый грабеж, убийства и изнасилования. Вся Италия возмущалась. «Антоний, — говорит Тацит, — устыдившись этих злодеяний и догадываясь о всеобщем осуждении, отдал приказ, чтобы ни с кем из жителей Кремоны не обращались как с пленниками; эта добыча и без того оказалась для солдат бесполезной, потому что вся Италия единодушно отказывалась покупать таких рабов. Тогда солдаты принялись приканчивать своих пленников; когда об этом стало известно, семьи и родственники начали тайно их выкупать».[108]

Гражданская война 69–70 гг. была по своей сущности политическим движением. Это не вызывает сомнения; однако тут играли роль также и другие мотивы, таившие в себе большую опасность для будущего империи. Ожесточенность и беспощадность этой борьбы, трагедия отданной на разграбление Кремоны, совершаемые без разбору убийства богатых людей, которыми занимались солдаты победившего и побежденного войска в Италии и Риме,[109] — все это свидетельствовало о том, что даже среди легионеров, не говоря уже о вспомогательных войсках, накопилась растущая ненависть к господствующим классам и их пособникам — преторианцам, как бы олицетворяющим городское население и, в частности, буржуазию Италии. Не будем забывать, что после окончания гражданской войны Веспасиан стал постепенно сокращать число легионеров, набираемых в армию из Италии, не исключая и ее северных областей. Набор легионеров в Италии не прекращался никогда, даже во времена Адриана. Но тем не менее римские легионеры Флавиев и Траяна уже не были представителями римского гражданского общества. По большей части солдаты были теперь римскими гражданами из романизированных провинций.[110] Не за то ли Италия получила эту привилегию, что не догадалась вовремя поддержать Веспасиана в его борьбе за власть? Было ли это признанием того факта, что Италия не в состоянии поставлять достаточное число солдат для легионов? Я предпочитаю думать, что причину следует искать в чем-то другом.

Как мы уже видели, набор в римские легионы производился не принудительно, а большей частью на добровольной основе. Уже предшественники Веспасиана предпочитали набирать солдат не из Средней и Южной, а из Северной Италии. Веспасиан же, в противоположность существовавшей ранее практике, вообще сократил число италийских добровольцев в легионах, пополняя ими главным образом когорты преторианской гвардии. Эту меру никак нельзя считать привилегией для Италии. Чем же она тогда объясняется? Я склоняюсь к тому, что, ясно представляя себе историю и причины гражданской войны, Веспасиан считал, что у него есть основания опасаться италийских добровольцев из-за их политических настроений. Он не хотел иметь в легионах слишком большое число италийцев, потому что эти солдаты в основном принадлежали к тем непокорным, недовольным и легко возбудимым элементам населения, которые были выходцами из сельского и городского пролетариата Италии. Можно было опасаться, что войско, состоящее, как в последний период республики, из италийских пролетариев, может послужить причиной новой гражданской войны. Вероятно, более положительные элементы Италии сумели получить в армии более высокие должности, на которые они могли претендовать после службы в преторианских когортах, так что в легионах оставались служить только представители беднейших слоев. Сократив число италийских добровольцев, Веспасиан оставил без изменений состав офицерского корпуса и преторианских когорт, в то время как солдат для легионов стали преимущественно набирать в провинциях. В дальнейшем мы сможем убедиться, что такой подход Веспасиана в этом вопросе полностью соответствовал всей его политике в отношении западных провинций. Солдаты, набранные в романизированных провинциальных городах, вероятно, представляли не пролетарские, а более высокие слои населения.

В связи с этим встает вопрос, чем объясняется относительно большая численность пролетариата в Италии. Для того чтобы ответить на него, нужно выяснить, как повлиял характер экономического развития, происходившего в период правления Юлиев — Клавдиев, на условия жизни в Италии.