Помоги проекту - поделись книгой:
— Это свет, яркий как звезда, — вставил свое слово профессор Наац, будто отвечая на незаданные вопросы Зверя, — звезды видны очень издалека.
Ну, зашибись, что тут еще скажешь? Получается, что на Этеру от него не спрятаться.
— Рано или поздно это начнет бросаться в глаза, — профессор Даргус озвучил общее мнение, и с ним, конечно же, не согласились. Просто по привычке не соглашаться.
— Мы пока еще даже не знаем, какими могут быть последствия, — напомнил Тройни. — Здоровье и устойчивость к травмам — это еще не бессмертие, а говорить о бессмертии пока рано.
— Еще лет сто будет рано, — поддержал его Ринальдо.
— А вы, господин проректор, поинтересуйтесь у своего брата о возможностях представителей вида, к которому относится доктор фон Рауб, — ядовито посоветовал Даргус. — Узнаете кое-что интересное. Существо, считающее себя «отцом» Вольфа, поддерживает существование стихий в масштабах всего мироздания.
— Это не означает, что Дюлдер или другие люди, на которых распространяется воздействие, стали бессмертны, — доктора Тройни не так-то просто было сбить с выбранной позиции. — Время покажет. Или у вас, профессор, есть какие-то предложения.
— У меня есть понимание, что силам такого порядка нельзя жить среди тварных созданий.
В этом Зверь был с Даргусом полностью согласен. Ему точно не помешала бы изоляция. Как на Земле когда-то. Как в Саэти в последние годы. Да вот беда, хоть он и был создан для того, чтоб умереть и стать воплощением зла, но пользы больше всего приносил, будучи преподавателем. Какая уж тут изоляция? Даже в отшельничество на неприступную горную вершину не уйдешь, мол, кто доберется, того буду учить, а кто не дойдет, тот недостоин. В современном мире до любой неприступной вершины можно добраться минут за пятнадцать.
— Среди «тварных созданий» можно жить всем, кто соблюдает законы, — отрезал Ринальдо. — Вы, господин профессор, склонны нас недооценивать. Уж как-нибудь выдержим присутствие одного воплощенного ангела.
— Ты что думаешь, профессор за нас переживает? — изумился Тройни.
— Вы что думаете, меня интересует безопасность людей? — одновременно с ним каркнул Даргус. — Я хочу обеспечить безопасность доктора фон Рауба. Потому и позвал вас. Вольф должен оставаться в тварном мире и при этом не привлекать к себе внимания. Наша общая цель — изучить его возможности и понять, как их контролировать.
— Как их использовать, — подал голос Зверь.
— О, ну с этим-то ты прекрасно справляешься, — кисло отозвался Ринальдо. — А вот как бы тебе научиться ничего не делать. По силам такая задача?
Это слишком походило на дзен. Непостижимое и недостижимое состояние. Недостижимое, потому что непостижимое. Как так — ничего не делать? А что тогда делать?
— Ты как первый день на свете живешь, — Роджер смерил Ринальдо взглядом, достойным профессора Даргуса. — Ты кому предлагаешь ничего не делать? Нет уж, тут нужно строго наоборот — загрузить делами, чтоб ни секунды свободной не осталось.
— С этого дня, доктор фон Рауб, я претендую на все ваше личное время, — заявил Даргус таким тоном, как будто до «этого дня» не имел подобных претензий. — Будем вас изучать.
— Объединенными мощностями кафедры инфернологии, факультета ментальной магии и клиники Тройни, — по мере перечисления, Ринальдо приободрялся, во взгляде появился опасный интерес. — Вольф, ты — первое существо демонической природы, которое ваша кафедра не пытается присвоить.
— Доктор фон Рауб — единственное существо демоническое природы, которое не опасно для недоумков, — профессор Даргус, ясное дело, не мог допустить, чтобы о его характере забыли хоть на секунду. — В общем виде решение принято, довольно бездельничать, займемся планом исследований.
Подготовка к выпускным экзаменам не оставляла ни одной свободной минуты. Зверь разрывался между Готхельмом и Уденталем, впервые в жизни столкнувшись с непреходящей нехваткой времени. За счет отсутствия потребности во сне и пище, ему всегда, даже в сложные времена, удавалось выгадать несколько часов на рисование, написание методических пособий, на вечер в «Антиграве» или «Гётрунге», в конце концов. Сейчас сложные времена казались простыми. Привычное расписание: днем — академия и Институт энергетики, ночью — кафедра инфернологии, пришлось изменить в угоду работе исследовательской группы. Будучи одновременно и частью этой группы, и объектом исследования, Зверь порой испытывал странные ощущения, узнавая о себе что-то новое и непонятное, и, вместе с остальными пытаясь выяснить, что же это было.
Нового и непонятного хватало. Профессор Даргус иногда даже ворчать забывал и переставал шпынять коллег за лень и нежелание думать.
Коллеги, правда, вряд ли это замечали. Концентрация яда в каждом слове верховного инфернолога была так высока, что изменения ее в большую или меньшую сторону без специальных приборов все равно не улавливались. Себя Зверь считал специальным прибором. Себя и профессора Нааца. Тот тоже отметил, что «Скен стал гораздо терпимее».
От таких смелых формулировок Зверь бы воздержался, но количество придирок со стороны наставника действительно уменьшилось. На них, правда, и времени стало меньше — в Удентале тоже начиналась летняя сессия.
Кафедру инфернологии и не-мертвых состояний сессии затрагивали меньше, чем другие факультеты. Студентов здесь было всего пятеро, учились они хорошо — кто учился плохо, тех скармливали мертвякам — дисциплинарные проблемы случались, конечно, и у них, но за дисциплину по внутреннему распорядку университета отвечал проректор по социальным вопросам, господин Ринальдо де Фокс, а кафедры поведение студентов не касалось, пусть хоть днюют и ночуют в участке Стражи, лишь бы вовремя посещали занятия.
Зверь вел занятия в Институте энергетики, на факультете энергетического машиностроения, но к изучению инферналов и не-мертвых, эта деятельность относилась лишь косвенно. А с остальными студентами Уденталя вообще никто с кафедры не работал.
Основы техники безопасности по обращению с инферналами и неупокоенными читались всем первокурсникам, но курс занимал восемь занятий в первом семестре, сразу по завершении по нему сдавали зачет, и тем дело заканчивалось. При желании, можно было пройти тестирование на выявление способностей к инфернологии или некрософии, однако, несмотря на то, что желание изъявляли все без исключения новички, результаты оставались удручающими. Из примерно восьми тысяч студентов, ежегодно поступающих в университет, к работе на кафедре инфернологии годились один-два. Да и на тех тут же обращал самое пристальное внимание Теодор де Фокс, командир Братства — специального подразделения по борьбе с агрессивными сверхъестественными явлениями.
Если Даргус был грифом, то Теодор — орлом или соколом, или еще какой опасной птицей, которая высоко летала, далеко видела и очень быстро пикировала на добычу. Три семестра он следил за потенциальными инфернологами и некрософами, чтобы к завершению четвертого, когда студенты выбирали специализацию, сделать предложение, от которого сложно было отказаться. Предложение включало в себя обучение на кафедре инфернологии и не-мертвых состояний с последующим вступлением в Братство.
Когда ты юн, романтичен и амбициозен, выбор между научной работой и службой в специальном подразделении по борьбе с инферналами совершенно очевиден. Кто же выберет унылую жизнь кабинетного ученого, когда альтернативой — полная опасностей и приключений деятельность научного специалиста в элитной боевой группе? Спецназовцы, к тому же, и сами вели какие-никакие исследования, а, кроме того, активно, хоть и без особой радости, сотрудничали с кафедрой.
Даргус не любил Теодора не так сильно, как Эльрика, но вполне сравнимо.
Однако, несмотря на постоянную нехватку светлых голов и инфернальных талантов, несмотря на сессионную лихорадку, несмотря на скверный характер профессора Даргуса, объединенная исследовательская группа умудрялась выкроить время на работу по изучению попавшего в их руки демона. По понятным, хоть и слегка нервирующим причинам, результатами исследований живо интересовался Теодор де Фокс, и, не стесняясь присутствия Зверя, комментировал особо впечатляющие открытия в самых нелестных выражениях.
Тактичностью и деликатностью в группе не мог похвалиться никто, кроме Иньо Нааца, но Теодор сделал истребление инферналов и демонов своей профессией, и это придавало его комментариям дополнительный смысл. Нечто такое, что Зверь не взялся бы сформулировать, но чему отнюдь не радовался. Мечник, убийца демонов, изучал возможности демонов, используя его как опытный образец. Это казалось еще более странным, чем то, что когда-то в незапамятные времена именно демону пришла в голову мысль систематизировать возможности демонов, чтобы облегчить людям задачу по их уничтожению. Профессор Даргус ведь не из научного интереса создал свою кафедру, а из самого что ни на есть практического. Он ко всем существам демонической природы относился с равной неприязнью, куда более сильной, чем та, которую он испытывал к людям. Людей профессор при необходимости (хорошо, что не при желании), мог убивать в несметных количествах, а вот боги и высшие инферналы были ему по зубам разве что в честной схватке один на один. Подразумевающей, к слову, гибель людей в несметных количествах просто как побочный эффект.
Зверь постепенно пришел к выводу, что любимый наставник, так же, как и Теодор, не столько изучает его самого, сколько ищет способы уничтожения таких как он без утомительных телодвижений. Осознание пришло в начале июня, тихим летним утром по пути в академию, и означало только одно: он снова стал терять человечность.
Исследования нужно было прекратить или хотя бы приостановить. Обстоятельства, побудившие начать их, оказались непреодолимы, а изучение остальных возможностей не имело практической ценности в условиях, когда эти возможности требовалось самым тщательным образом скрывать.
Скрыть животворящую музыку, оказавшуюся частью его природы, Зверь, как выяснилось, не мог. Но она, вроде бы, не выдавала в нем демона, наоборот, служила подобием маскировки, делала его душу похожей на душу какого-нибудь святого. Обычного тварного святого. Демоны умели лечить или оберегать от болезней и смерти, но делали это сознательно. А отмеченные демонами люди, собственно, святые, контролировать себя не умели, несли благо всем подряд, на кого обращали внимание. В точности, как Зверь. Только в меньшей концентрации… в значительно меньшей. По сравнению с его возможностями, концентрация благодати в святых была пренебрежимо малой, но какая разница, если воздействие схоже?
— Учитывая потенциал, нам еще повезло, что ваше присутствие не запустило пандемию здоровья и бессмертия, — отметил профессор Даргус. И был, безусловно, прав. Зверя задумывали, как источник силы для бесконечного множества бесконечных миров, с учетом этого обстоятельства побочные эффекты оказались столь незначительны, что могли считаться легким неудобством, но никак не проблемой.
Проблемой были мысли о том, что право жить так, как хочется, есть только у людей. А у демонов есть предназначение, которое нужно выполнять. Нужно, чтобы достичь… совершенства. Вершины, за которой другая вершина, и где-то там небо, а небо вечно и беспредельно.
Эльрик объяснял так суть мастерства, суть того, что Зверь называл Полетом, а Эльрик — Танцем. Зверь умел летать, он поднялся в беспредельное небо и не собирался останавливаться, но как быть с тем, чему он еще не научился и никогда не научится, если продолжит полет? Как быть с той музыкой, что пока звучит, как человеческая душа, а должна звучать иначе? По-другому. Не лучше, нет, куда хуже и страшнее, чем сейчас, но зато более правильно.
— Сосредоточься на работе в академии, — мрачно посоветовал Князь, — забей на Уденталь, вообще не появляйся там. Ты не бессмертен, твоя душа не бессмертна, ее можно убить, и музыка умрет вместе с ней. Ты ничему не научишься, тебя просто не станет.
Вот это как раз и не получалось понять. Что значит потерять душу? Зверь не верил в душу, не верил, и всё. Он родился и вырос в СССР, в стране безусловного и полностью обоснованного атеизма, на душу ему попросту не хватало воображения. Обучение у профессора Даргуса проблему только усугубило. Зверь усвоил, что его тварное тело — не более, чем инструмент для взаимодействия с материальным миром, усвоил, что по сути своей он существо бесплотное, а при отсутствии тела найти где-то в себе место для души оказалось задачей и вовсе непосильной.
Он не хотел умирать, боялся смерти, боялся ожидающего его огня. Но речь шла о чем-то другом. Об уничтожении души, которой нет, и сохранении чего-то, что было музыкой, которая пока не могла зазвучать по-настоящему.
— Летать ты точно разучишься, — сказал Эльрик. — Тебе это станет не нужно.
И, да, это напугало всерьез. Тот, кто не сможет хотеть летать, будет кем-то другим. А того, кто есть сейчас, не станет. И тот, другой, ну его к черту со всей его музыкой. Зверь готов был измениться, но не перестать быть.
Он взял в Удентале отпуск. Бессрочный. Кукушата сдавали последние экзамены, и сосредоточиться на работе в академии, как советовал Князь, оказалось совсем не сложно. Какое там! Перестать все время думать о том, как его мальчики сдают экзамены и зачеты — вот что требовало изрядных усилий.
В первый день месяца элголлах (где-то в начале июля, для тех людоедов, которые упорно цепляются за воспоминания о родном мире), на выпускном параде академии, император пожаловал майора фон Рауба в полковники. Кукушата покидали стены альма-матер старшими лейтенантами. Каждого ожидала на Фронтире эскадрилья из таких же новичков, но, в отличие от выпускников других летных школ, учеников других наставников, Кукушатам предстояло сразу стать комэсками.
Ответственности они не боялись. Зверь научил их не только летать. Для того он и был нужен — учить командиров и тех, кто когда-нибудь сам станет учителем.
— Штандартенфюрер фон Рауб, — он аж передернулся от того, как это прозвучало. Генетическая память, не иначе. Может, не все воспоминания о родном мире стоят того, чтобы за них цепляться?
Эльрик, который многое знал и о нем, и о его генетической памяти, только хмыкнул. Его Величество король Харара не одобрял неуместных ассоциаций.
Его Величество еще и неуместной шумихи не одобрял, однако это не помешало ему явиться на официальную церемонию выпуска и официально, прилюдно, поздравить Зверя с внеочередным званием. Визит спонтанным не был — отношения Харара и Готской империи спонтанности не подразумевали, — но от того, что о присутствии харарского короля на готской церемонии все, кого это касалось, узнали заранее, шуму меньше не стало. С Эльриком еще и Быстрай был. При полном параде. Совсем не похожий на того Быстрая, которого Кукушата знали и даже немножко любили. В общем, выпускной прошел в обстановке в два с половиной раза более торжественной, чем обычно. На обычных парадах присутствовал только один правитель государства и генералитет только одной армии, а на нынешнем — готский генералитет, двое правителей государств и генерал армии наиболее вероятного противника.
К завершению церемонии Зверь, насмотревшись на Быстрая, решил, что тот даст фору не только всем готским генералам, но и обоим правителям, и повысил торжественность с двух с половиной единиц нормы до трех.
Ну, а к вечеру, в «Гётрунге», где собрались родители выпускников и те из преподавателей, кто имел отношение к летному делу, а не к началам философии или истории готской литературы, никто и не заподозрил бы в Эльрике короля, а в Быстрае — генерала. Там они стали нормальными, привычными, и в многонациональном сборище завсегдатаев Князь привлекал внимание разве что тем, что оказался там единственным шефанго.
Ну, да. Шефанго. Двух с лишним метров ростом. С таксой на руках. И, к тому же, Эльриком де Фоксом. Хорошо, что он никогда ничего не имел против чужого интереса. Два с лишним метра обаяния и харизмы. Быстрай, радостно скалясь, попрекал учителя тем, что тот подвергает патриотизм офицеров готских ВВС серьезному испытанию…
В шутке была лишь доля шутки.
Никто из готов, конечно, не нарушил бы присягу и не стал бы менять подданство лишь оттого, что чуть ближе познакомился с королем Харара, однако исключительно из преданности и любви к своей стране. Сюзерен же проигрывал Эльрику по всем пунктам во всех отношениях. Готский император не снискал среди подданных ни любви, ни уважения. Так уж сложилось.
Зверь не задумывался ни о причинах такого отношения, ни о возможных последствиях до марта этого года, когда Эльрик, сам того не желая, предрек империи скорую и насильственную смену власти.
Сам он, может, уже и думать об этом забыл, а Зверь пятый месяц прислушивался и присматривался ко всему, что касалось императора и его взаимодействия с подданными. Он предпочел бы загодя узнать начале беспорядков, чтобы подготовиться к ним и подготовить новую группу. Государственные перевороты, увы, всегда касаются военных, а Зверь предпочел бы уберечь от проблем своих Кукушат, и нынешних, и тех, которым только предстояло стать его учениками. Тем более что среди новых была Инга фон Хасте, дочь Рейка фон Хасте, одного из пятерых палатинов империи, а палатины будут задействованы в перевороте, в любом случае, независимо от того, чью сторону они примут.
В ближайшее время, впрочем, беспорядков в империи можно было не ждать. Не то, чтоб ничто не предвещало беды, но звоночки были тихими, если не прислушиваться — почти неслышными. А впереди ожидали два месяца каникул в Шарни, последние дни существования кукушачьей эскадрильи, как единого целого.
Дюжина Кукушат уничтожает инструктора вместе с машиной примерно за дюжину секунд. К концу четвертого года обучения это стало правилом без исключений, несмотря на то, что Зверь использовал против учеников все свои и Блудницы навыки и естественные, и сверхъестественные. Инструктор с двумя Кукушатами-ведомыми рвет оставшуюся десятку в клочки примерно за десять секунд. Это тоже пока оставалось правилом, и в соразмерности количества секунд количеству противников Зверь находил определенную гармонию.
А, вообще, летние каникулы девятитысячного года были гармоничны во всем. Для Кукушат ценностью был каждый день. Они и раньше держались за каждую минуту, не тратили время зря, учились, учились и учились, лишь изредка наведываясь домой, повидаться с родителями, но последнее лето все равно стало особенным. Дни теперь были дороги не только возможностью узнать что-то новое или улучшить старые навыки, но и тем, что близилась неизбежная разлука.
Суровые готские парни, чуждые сантиментам…
А машину вместе с инструктором все равно — за двенадцать секунд, хоть ты наизнанку вывернись.
В этот день улетели воевать на орбиту. Поделились по жребию — кому быть ведомыми Блудницы, кому — разбиться на пары и в очередной раз попробовать найти идеальную тактику для победы над идеальным противником. Атаку Кукушат возглавил Нойер Тилге, и отлично, надо сказать, возглавил. Он всегда уделял много внимания отработке скоростных навыков, целью-то был «прыжок», а к нему можно прийти, только прорвавшись через ограничивающие скорость законы физики. Сегодня Тилге летал уже на самой границе между законами и полным беззаконием; ведомый и четыре оставшиеся двойки, готовые к тому, что не смогут угнаться за командиром, поддерживали его дружным огнем. Слаженно. Кучно. Залюбуешься!
Зверь бы любовался, если б ему и его ведомым оставили на это хоть долю секунды. Двойки следовало разобрать на кусочки, но умница-Тилге превзошел сам себя, и не собирался останавливаться на достигнутом.
Ход боя это, правда, не изменило. Но лишь потому, что Блудница-то умела «прыгать», а Тилге пока нет. Пока…
Когда добивали последнюю машину его группы, Зверь для порядка бросил взгляд на хронометр, просто чтоб убедиться, что бой, как и всегда, занял не больше десяти секунд. И тут машина Тилге исчезла. Из поля зрения, не из восприятия. Это был «прыжок»! Тарсе свидетель — это был настоящий «прыжок», да только вышел из него Тилге на уровне земли. На невозможной скорости его болид ударился о планету.
Тилге можно было не спасать. Он выжил бы без посмертных даров, как любой, кого Зверь хранил, сам о том не подозревая. Тилге выжил бы. А машина — нет.
И Зверь отдал посмертные дары, чтоб спасти не человека — болид.
Он знал, что делает. И знал, что за этим последует. Поэтому подготовился… настолько, насколько это, вообще, было возможно. На земле, может, и не успел бы ничего сделать, чтоб защитить себя, но в небе у него был шанс.
Раскрывшийся пастью миноги инфернальный портал, всосал в себя не ангела и не демона, даже не человека. Под белое небо Ифэренн, под черную дыру не настоящего солнца, на пыльную грунтовую дорогу вывалился вампир. Самый что ни на есть настоящий, кровососущий паразит-упырина, мертвее мертвого. Омерзительный для любого из демонов настолько, что тот из них, кто был оставлен следить за порталом, отвернулся от него недоуменным отвращением. А когда снова заставил себя взглянуть на место выхода, обнаружил там лишь все того же вампира. И ни намека на ангела или демона, или хоть кого-нибудь, похожего на искомого спасителя мира.
ИФЭРЕНН
ГЛАВА 1
Двигатель закашлялся и заглох. Гард попробовал завести машину, услышал вместо кашля чихание, и решил, что обнадеживающим признаком это считать нельзя. Равно как и то, что чихание не сопровождалось больше ничем, даже легкого вздрагивания корпуса не последовало за нажатием на кнопку стартера.
— И что? — нервно спросила Анжелика, которая, в отличие от машины, реагировала на все моментально и резко, — ты знаешь, что с ней делать?
Гард не знал. Он умел чинить компьютеры и юортеры, настраивать сервера и локальные сети. Если бы в их машине был бортовой консультант, и если б он сломался, Гард знал бы, как его починить. Консультант, кстати, мог бы помочь в ремонте автомобиля, некоторые модели умели еще и это. Те модели, что входили в комплектацию машин, произведенных на автозаводах и купленных в автосалонах. Консультанты, которые можно было купить в любом магазине или заказать с доставкой из любого магазина (при условии, что доставка осуществляется на территорию тийров, не ведущих в данный момент боевые действия), могли только прокладывать курс. А, ну и предупреждали о близости районов боевых действий если им удавалось выйти в юор[17] и узнать последние новости.
У Гарда с Анжеликой не было вообще никакого консультанта, только бумажная карта да несколько цветных карандашей для прокладывания курса. А к созданию их машины не имел отношения ни один из автозаводов. Или имели все, это как посмотреть. Умельцы из мастерской на Трассе собрали из лишних и краденых запчастей нечто с четырьмя колесами, способное ехать без помощи упряжных животных, а сколько автомобилей каких моделей послужило исходным материалом для этого инвалида, не сказал бы уже никто.
В мастерской уверяли, что инвалид стоит своих денег. Гард поверил и отдал за него целый зеч[18]. Деньги, скопленные за полгода работы.
Инвалид подвел.
Этого следовало ожидать. Гард и ожидал, но не так скоро. Они ехали от силы часов пятнадцать, совсем недавно свернули с Трассы на шоссе княжества, и, пожалуйста, застряли посреди него. До ближайшего жилья отсюда километров сто. Это если возвращаться. Возвращаться не хотелось: дурное дело, плохая примета. Ближайший же населенный пункт здесь, в Эсимене, был, если верить карте, в трехстах километрах. Какой-то оазис.
— Мы можем бросить машину и дойти пешком, — Гард показал оазис на карте. — На четырех ногах уже завтра там будем.
— Бросить машину и все вещи? — уточнила Анжелика тоном, не подразумевающим ответа. Любой ответ вызвал бы бурю.
Часть вещей они могли взять с собой — рюкзаки были рассчитаны и на человеческий облик, и на звериный, перекидываться не мешали и не очень стесняли движения. Но — любой ответ вызовет бурю. Это Гард очень хорошо знал. Идея взять из машины только самое необходимое была для Анжелики, как иголка под ногтем. Невыносима.
— Никого же нет, — сказал он. — Запрем двери, сбегаем до оазиса, попросим помощи и вернемся. С каким-нибудь… с кем-нибудь… — он вспомнил слово: — с эвакуатором.
— А у нас есть деньги?
И этот вопрос тоже не подразумевал ответа. Денег не было, Анжелика об этом знала не хуже Гарда. Но ведь не то, чтобы их не было совсем. Они год копили, прежде чем сняться с места, и часть этой суммы могли потратить на то, чтоб рассчитаться за спасение машины.
За спасение вещей. Машину Гард готов был тут и бросить. Или продать на запчасти, чтобы из них собрали нового урода.
— И мы не знаем, существует ли этот оазис, — продолжила Анжелика таким голосом, от которого дома, в Немоте, могли случиться заморозки.
Насчет оазиса, она была права. Гард им тоже не доверял. Как с ними обстояли дела в Эсимене, он не знал, но в Киусату, на границах которого они с Анжеликой прожили последние несколько лет, оазисы путешествовали по пустыне, что твои вампиры по Пескам. Сегодня здесь, завтра там. Путешествуя, они (оазисы, а не вампиры) таскали за собой мотели, бензозаправки и закусочные, карта постоянно менялась, и ездить по Киусату без постоянного выхода в юор было занятием рискованным и дурацким.
По Эсимене, возможно, тоже.
— Вот здесь выезд на державное шоссе, — показал Гард. — Там полно людей и машин, можно попросить помощи, попросить, чтобы кто-нибудь вызвал эвакуатор. Сюда. — Он огляделся, в поисках какого-нибудь ориентира и увидел вдали, в пыльной дымке, одинокую фигуру.
Кто-то шел по обочине в их сторону. Откуда взялся?
Гард потянул носом, но в человеческом облике обоняние у него было куда слабее, чем в волчьем.
— Так нам и разбежались помогать, — возразила Анжелика. Уже без настоящей злости, просто чтобы оставить за собой последнее слово. — Что там?
— Идет кто-то.
Пешеход на дороге, на таком расстоянии от жилья, скорее всего, был таким же бедолагой, как они сами. Машина сломалась, средств связи нет, надо выбираться к людям. Помощи от незнакомца никакой не будет, но Гард все равно порадовался. Во-первых, втроем повеселее, во-вторых, им-то этот неизвестный путник не поможет, но они, кто знает, могут помочь ему. Их двое, у них есть машина, вода и еда, спальные мешки и еще много полезного. А этот — один и налегке.
— Ну, теперь мы и в звероформе никуда не уйдем, — Анжелика фыркнула, как будто идея трехсоткилометрового перехода на четырех лапах вдруг показалась ей хорошей. — Ты же его не бросишь.
Она и сама никого без помощи не бросила бы. Но делала вид, что еще и не такое может. Хотя и странно, что, увидев их машину, незнакомец не попытался свернуть с шоссе и обойти их дальней дорогой. Здесь, конечно, не Трасса, здесь княжество, порядок и безопасность на дорогах, но вампирам-охотникам все равно, где нарушать законы и ловить людей, чтобы забрать в Пески…
Поделиться книгой: