Откровение

С другой стороны, если уж Даргус добровольно зовет постороннего на свою кафедру, значит, вопрос из тех, которые можно обсуждать только там. Что-нибудь, требующее наглядной демонстрации… чего? К кому адресовался Даргус, к проректору по социальным вопросам или к декану факультета ментальной магии? В первом случае речь должна была пойти о ком-нибудь из кафедральных аспирантов, обнаружившем опасные способности и нуждающемся в особых условиях для их развития. Во втором — о чем-то, входящем в сферу интересов как инфернологов, так и ментальщиков, и требующем исследований с обеих сторон.

Появилась мысль позвать на подмогу Роджера. Но Ринальдо даже не успел активировать его шон-код, Роджер первым вышел на связь.

— Даргус просит почтить его визитом, — гневно сообщил он.

Аккуратный проректорский кабинет мгновенно превратился в нагромождение массивных шкафов, книжных полок, непредсказуемо расставленных кресел и огромного стола, за которым восседал профессор Тройни, потрясая исписанным листком бумаги.

В шонээ Роджера вечно сбивались настройки (он не ладил ни с какой техникой, кроме медицинской) и трансляция при связи захватывала все окружающее пространство.

— Аналогичный случай в нашем университете, — отозвался Ринальдо, чье раздражение мгновенно испарилось.

Он, конечно, был де Фоксом, агрессивным и опасным шефанго, но вдвоем злиться по одному и тому же поводу — чересчур лестно для Даргуса. Раз уж Роджер успел перехватить инициативу, Ринальдо следовало сохранять спокойствие и холодную готовность к любым неприятностям.

— Старый…

— Упырь, — Ринальдо кивнул. — Идем?

— Чеснок только захвачу, — буркнул Роджер. — А лучше кол осиновый.

Чеснок, худо-бедно, относился к средствам народной медицины, но кол, определенно, не являлся ни лекарственным препаратом, ни медицинским оборудованием, и вряд ли его удалось бы быстро отыскать в клинике. Осиновые колья, скорее уж, входили в обязательную комплектацию аварийного набора на кафедре Даргуса. Ринальдо обратил внимание Роджера на этот факт. Просто чтобы посмотреть, как дорогой друг впадет в неистовство.

Роджер не впал. Роджер помрачнел еще больше и попытался разглядеть мебель в кабинете Ринальдо:

— У твоих стульев ножки деревянные?

— Пластиковые.

— Ладно, — буркнул профессор Тройни, — у моих деревянные.

На этом связь оборвалась.

Вообразив себе Роджера, вооруженного связкой чеснока и заточенной ножкой от табуретки Полесской мебельной фабрики, Ринальдо окончательно перестал волноваться по поводу приглашения Даргуса. Право слово, и без него было кому этим заняться.

* * *

Корпуса университета, как большинство старых зданий на планете, не были оборудованы парковочными вышками. Те немногие студенты и преподаватели, которые добирались сюда на болидах, а не порталами или анлэтхэ[16], оставляли машины на вышке у главных ворот, а дальше шли пешком или — через портал ко входу в нужное здание. На территории парка разрешены были только маленькие и медленные средства передвижения, вроде лошадей, велосипедов или антигравитационных скутеров, да и то, с лошадями (как, вообще, с домашними питомцами) можно было везде, при условии, что их не тащат внутрь корпусов, а вот на лошадях — только по окраинам парка, по специальным лошадиным дорожкам. Блудница была поменьше лошади, но куда быстрее, и как на транспортное средство, на нее распространялись все мыслимые ограничения, зато будучи домашним питомцем, она могла сопровождать Зверя на территории парка, куда угодно. Поэтому они всегда ходили от ворот до кафедры пешочком.

Кафедра инфернологии и не-мертвых состояний полностью оправдывала мрачное название мрачной архитектурой. Строили ее в глубокой древности, еще до того, как придумали украшать здания хоть чем-нибудь, хотя бы окнами, так что глазам дерзнувших явиться в инфернальную часть парка представал угрюмый каменный восьмиугольник, накрытый металлическим куполом из чистого адаманта.

Очаровательное место. Видишь его — и сердце радуется. На работу, как в тюрьму.

Ну, в самом деле, Зверь, хоть и старался воспитывать в себе машинные качества, давно смирился с тем, что артистизм, гедонизм и эстетство останутся его пожизненными пороками. А при таких пороках на любимую кафедру даже смотреть не хотелось, не то, что близко подходить.

От того, что это архитектурное чудовище разместилось посреди заросшей дикими цветами полянки, в окружении аккуратно постриженных кустов, лучше не становилось. Наоборот, контраст с живой и яркой природой усиливал мрачное впечатление. А что и правда радовало сердце, так это навес с яслями, поилкой и климатической установкой, под которым в ожидании хозяина, профессора Нааца, коротал время ишачок по имени Майме. Под навесом он дремал в учебное время, а на большой перемене отправлялся собирать дань со студентов и сотрудников. Устоять перед обаянием пухового комка, из которого торчали два мохнатых уха и четыре мохнатых ноги, не могли даже закаленные жизнью аспиранты-инфернологи, что уж говорить, о первокурсниках или, там, преподавательницах с кафедры трансцендентного искусствоведения. Четыре с половиной года назад, когда Зверь впервые увидел Майме, этот пуховый ослик весил полноценный хадэрцур, то есть двести килограммов, против положенных ему природой ста семидесяти, в крайнем случае, ста девяноста. Какой-то из демонов наделил Майме бессмертием, с тех пор ненасытное копытное могло не беспокоиться по поводу ожирения, и оно не беспокоилось. А, между тем, бессмертие отнюдь не было залогом здоровья, и ослик довольно близко подошел к черте, за которой начинались проблемы с суставами, подвижностью и общей жизнерадостностью. Его хозяин, Иньо Наац, был существом железной воли, но добрейшей души. Он бесстрашно выставлял условия сотрудничества представителям Ифэренн, не позволяя могущественным инферналам даже заикнуться об изменении договоров в свою пользу, однако не в силах был ограничить стяжательство Майме. В первые пару недель работы на кафедре, Зверь, ежедневно наблюдая толстеющего осла и безмятежного ословладельца, расстраивался даже сильнее, чем от вида кафедрального здания. Потом поговорил с Наацем. Тот отнюдь не возмутился вмешательством постороннего психиатра в личную жизнь Майме, наоборот, принял проблему к сведению, и клятвенно пообещал, что с этого дня будет ездить на ослике на работу и с работы, а не телепортироваться, как они делали раньше.

Профессор на десять сантиметров уступал Зверю в росте, а весил, в лучшем случае, килограммов тридцать пять. Представитель расы линквейнов, одной из дружественных Этеру цивилизаций из далекой-далекой галактики (планета Страката в системе Маракарака), у себя на родине он считался высоким. Наверное, даже тяжелым.

Майме вряд ли замечал хоть что-то, когда хозяин усаживался к нему на спину.

Но ежедневные пятнадцатикилометровые прогулки, пусть даже с такой незначительной нагрузкой, все равно пошли ему на пользу. Теперь Майме радовал глаз не только пушистостью. Он полюбил бегать, научился играть в мяч, повадился, не хуже какого-нибудь козла, скакать по каменистым горкам, на которых ботаники экспериментировали с растительностью разных климатических зон, и… да, благодаря повысившемуся обаянию, собирал теперь дани в четыре раза больше, чем четыре года назад.

Круг замкнулся. Но Зверь не собирался сдаваться.

Он оставил Блудницу под навесом Майме, погладил оживившегося ослика по бархатному носу, традиционно посоветовал не объедаться в обеденный перерыв, и направился к входной двери. Независимо от архитектурных пристрастий, у него были на кафедре свои обязанности. К тому же, откуда точно нельзя разглядеть насколько уродливо здание, так это изнутри.

Внутри, кстати, было не так и плохо. Кое-где даже хорошо. Подальше от адамантового купола, поближе к библиотеке, часть которой, вопреки упорному сопротивлению главы кафедры, удалось превратить в кундарб-зал.

Манера профессора Даргуса хранить все кафедральные архивы в бумаге, а не на магических носителях, не вызывала протеста. Библиотека, при всей своей несовременности, выглядела очень внушительно, была идеально организована, и Зверь любил там бывать. Лучшим отдыхом считал выбор книг, в первую очередь нуждающихся в оцифровке, а лучшим способом получить заряд бодрости — согласование с профессором очередного оцифровочного списка. Даргус бился за каждую книгу с неистовостью грифа, защищающего последнего птенца в гнезде. Неистовость была необъяснима, ведь с книгами при оцифровке не происходило ничего плохого, но трогательна, как, вообще, было трогательно неукротимое ретроградство господина профессора.

— Сколько вас ждать, доктор фон Рауб? — казалось, стены и потолок холла заговорили голосом Даргуса, и голос этот звучал раздраженно и недовольно.

— Нисколько, профессор, — Зверь постарался скрыть улыбку, — меня не должно тут быть еще пять минут. Что-то случилось?

— Все вот-вот соберутся, — последовал загадочный ответ. — Идите в библиотеку.

Манеру разговаривать с ним вот так, сухим холодом камня, глубоким звоном адаманта, мягким запахом дерева и бумаги, Даргус завел давно. Зверь неизменно отвечал на неслышные другим вопросы, претензии или просто ядовитые замечания. Аспиранты, становившиеся свидетелями односторонних диалогов, точно знавшие, что глава кафедры не пользуется шонээ, прилагали немало усилий, чтобы настроиться на «демоническую» волну связи. Эти исследования шли им на пользу, а кроме того, позволяли развивать личные магические способности, и Зверь полагал, что профессор Даргус целенаправленно провоцирует учеников на дополнительную работу.

Иньо Наац считал, что Даргус просто рад возможности поговорить на родном языке с кем-то, расположенным к диалогу. Наац был одним из троих разумных созданий на Этеру — или во всем Сиенуре — кто хорошо относился к Даргусу, но даже он советовал Зверю не идеализировать наставника.

— Демоны есть демоны, Вольф. Портреты Даргуса не отличаются от того, как его видят люди. Разве это не означает, что причины его поступков именно таковы, какими кажутся?

Ни в коем случае совпадение портретов с доступной людям реальностью не означало совпадения причин поступков с их толкованием. Только как объяснить это художнику-инферналисту, в круге знакомств которого на каждого человека приходился десяток инферналов? Представления профессора Нааца о людях были еще более расплывчатыми, чем у профессора Даргуса.

Зверь, с четырнадцати лет не считавший себя человеком, по сравнению с этими двумя чувствовал себя образцовым homo sapiens. Хотя любимый наставник, знавший латынь не хуже любых других языков, утверждал, что его предел — нomo erectus, и выражал глубокие сомнения в достижимости звания sapiens при таком отношении к обучению и работе на кафедре.

Линквейны, народ, к которому принадлежал Иньо Наац, внешне походили на людей больше, чем расы, населяющие одну с людьми планету. Анатомические различия, вроде полых костей, иного расположения мышц и внутренних органов, в глаза не бросались, а цвет кожи — все мыслимые оттенки синего и зеленого спектров, бесконечно переливающиеся друг в друга, как оперение павлиньего хвоста — казался оригинальным макияжем. По сравнению с тем, как украшали себя иные представители человеческой расы, не особо даже и необычным.

Чем линквейны действительно отличались от людей, так это отношением к мертвым. После смерти те из них, кто не был одинок, продолжали существовать рядом с близкими. Десятки поколений умерших хранили историю своих семей, следили за соблюдением традиций и давали советы живым, исходя из собственного обширного опыта. Последний факт объяснял благодушие профессора Нааца, его доброе сердце и полную неуязвимость для любых раздражителей. Не обладая столь исключительными душевными качествами, просто невозможно было бы вынести постоянное присутствие в своей жизни бесчисленных старших родственников.

Дома Иньо Наац учился на некрософа — специалиста по проблемам умерших. В силу особенностей линквейнского общества, у их мертвецов проблем было куда больше, чем у живых просто потому, что живых было куда меньше, чем мертвых. Наац, в те времена еще никакой не профессор, подавал большие надежды и доставлял преподавателям куда больше радости, чем Зверь господину Даргусу, но на свою беду увлекся живописью и после первой же выставки стал знаменитостью. Художником востребованным и популярным, как среди живых, так и среди мертвых.

Пытаясь сбежать от известности, ища возможности заниматься любимым делом, а не рисованием, юный некрософ, в конце концов, добрался до Этеру. Его блестящая характеристика и отзывы преподавателей заинтересовали главу кафедры инфернологии и не-мертвых состояний, которая крайне нуждалась в высококлассном специалисте по, собственно, не-мертвым. Не то, чтоб профессор Даргус был недостаточно компетентен в этой области, однако, будучи демоном, он, все же, склонялся к инфернологии.

Тут-то и выяснилось, что разница между Этеру и Стракатой не только в цвете кожи их обитателей. На Стракате некрософы помогали умершим решать проблемы. На Этеру они занимались, скорее, решением проблем, возникающих у живых по вине не-мертвых. Совсем другое дело. Совсем другие взаимоотношения, если можно так выразиться.

Иньо Наац был попросту не способен на агрессию, хоть к живым, хоть к мертвым. Он быстро и безошибочно понимал причины, не позволяющие мертвецам найти покой, и здесь ему не было равных, но если эти причины нельзя было устранить мирным путем, становился полностью бесполезен. Зато оказалось, что он видит демонов и инферналов. Какие-то особенности восприятия, свойственные линквейнам, позволяли им видеть музыку. Демонов, инферналов, человеческие души, величественную гармонию симфонических оркестров, раздирающие слух песнопения уличных музыкантов и популярные песенки, звучащие из динамиков в развлекательных центрах. Зверь не знал, завидовать профессору Наацу или сочувствовать. А тот не понимал, как можно слышать музыку, но не видеть ее.

Интересно, что обычные звуки, не организованные в мелодию, взгляд линквейнов не воспринимал. Разговаривая с людьми, Иньо Наац слышал слова собеседников, видел музыку их душ, и неизменно удивлялся несовпадениям. За девяносто лет жизни на Этеру, мог бы, казалось, привыкнуть. Да вот что-то пока не привык.

Несовпадения далеко не всегда (а если верить самому профессору Наацу — почти никогда) не означали лицемерия, камней за пазухой или намерения получить выгоду. Они были неискренностью, обусловленной, в основном, правилами этикета. Ложь во благо входила в тот же список наряду с ошибочным толкованием собственных побуждений и неверной оценкой поступков. Плохих людей нет — Иньо Наац твердо придерживался этой точки зрения — и однако он почти не писал их портретов.

А вот демонов рисовал весьма охотно. И инферналов — куда ж от них денешься? Те, в свою очередь, с готовностью платили за портреты разнообразными услугами, а, кроме того, просто так, безвозмездно, делали профессору Наацу подарки, вроде бессмертия для пушистого осла-обжоры.

Эльрик ошибался, утверждая, что лучший инфернолог в Сиенуре — профессор Даргус. Даргус был демонологом, с обитателями же Ифэренн скорее поддерживал вооруженный нейтралитет, нежели сотрудничал. Дипломатия, пропитанная взаимной неприязнью и глубоким уважением — вот что это было. А несостоявшийся некрософ Иньо Наац умудрился установить с инферналами связи почти приятельские. У адских сущностей, вечно желающих зла, в отношении профессора Нааца получалось творить лишь благо, и Зверь их понимал. Он сам был адской сущностью, но когда видел коллегу- линквейна, у него просто руки опускались.

Только у профессора Даргуса хватало душевных сил на то, чтобы придираться к Наацу и постоянно выискивать поводы для критики. Но профессор Даргус был существом уникальным даже для демонов.

Профессор Наац с чашечкой чая сидел в кресле, на столе перед ним стояли кофейник, кувшин со сливками, сахарница и три кружки с университетским гербом.

Профессор Даргус стоял над ним, всем своим видом выражая крайнее отвращение. У Даргуса чая не было, сесть в кресло он не желал, а невозмутимость и дружелюбие Нааца злили его даже сильнее, чем нарушение библиотечных правил.

— Чего ради вы собрались поить их кофе? — услышал Зверь. — Они придут по делу, а не в гости. Если вам непременно надо кого-то угощать, делайте это дома.

Проблема, значит, была не в правилах, а в самом факте человеческого отношения к неведомым гостям.

— Вы все еще не хотите кофе, Скен? — мягко спросил Наац.

— Нет, не хочу. И две минуты назад не хотел! И еще через пять минут не буду хотеть. Вольф, полюбуйтесь, эта творческая личность собирается угощать де Фокса и Тройни. На нашей кафедре! Да они повадятся сюда, как бродячие коты!

— Я сомневаюсь, что кто-то захочет прийти к нам без настойчивого приглашения.

— Вот видите, — Наац улыбнулся Даргусу, — Вольф тоже считает, что мы недостаточно гостеприимны.

— Нет уж, нет уж, — Зверь поднял руки, — не втягивайте меня, я сохраняю нейтралитет. А почему мы, вообще, ждем гостей?

— Мы не ждем никаких гостей, — Даргус испепелил его взглядом, — де Фокс и Тройни не гости, они специалисты, которым будет полезно узнать о вашей проблеме.

— У меня проблема?

— Скорее, наоборот, — вмешался Наац.

Означало ли это «наоборот», то, что проблема не у него или то, что проблемы нет, Зверь выяснить не успел. Двери распахнулись, в библиотеку плечом к плечу вошли Ринальдо и Роджер. Оба мрачные — Даргус легко мог дать им в этом фору, но они старались — исполненные непонятной решимости.

Увидев Нааца, правда, Ринальдо слегка смягчился, и даже Роджер стал немножко добрее. Последовал взаимный обмен приветствиями, в котором профессор Даргус, разумеется, не участвовал. Потом Наац разливал по кружкам кофе, который профессор Даргус, разумеется, пить отказался. Потом, наконец, гости расселись за книжным столом, на котором (тут Зверь склонен был поддержать наставника), разумеется, не место было для кофе, сливок и, вообще, чего бы то ни было, кроме книг или кундарбов.

— Готский военврач, раненый на дуэли с генералом Хитрым, был доставлен в вашу клинику, так? — Даргус вперился в Роджера, будто смотрел сквозь прицел. — При первичном осмотре или в ходе лечения вы не заметили ничего необычного?

Необычным было уже то, что Роджер, оказывается, лечил Дюлдера сам. Глава клиники лично брался лишь за крайне тяжелые случаи, за пациентов, скорее мертвых, чем живых. Например, он лечил Эльрика.

— Капитан Дюлдер получил смертельные ранения, но моя помощь не потребовалась, — сухо ответил Роджер. — К инфернологии это не имеет отношения. Ваши сотрудники исключили как инфернальное, так и божественное вмешательство. То, что Дюлдер выжил — это лишь его собственная заслуга.

— Он должен был умереть.

— Ну, знаете… такого я бы даже о вас не сказал. — Роджер покосился на Ринальдо: — Убедился? Надо было взять кол.

— Профессор Даргус не имеет в виду, что ваш пациент должен быть мертв, — поспешно вклинился в разговор Наац, — речь о том, что он не мог выжить.

— Его привезли живым. Остальное — дело техники. Поднимать мертвых мы не умеем, — Роджер смерил Даргуса уничижительным взглядом, — но в лечении живых я, с вашего позволения, кое-что смыслю.

Он выдержал паузу, пока Наац с мягким укором смотрел поверх чашки с чаем, и неохотно признал:

— Я не знаю, почему Дюлдер не погиб сразу и за счет каких ресурсов смог выжить без моего вмешательства. Но ни инферналы, ни боги в этом не замешаны, таков вердикт вашей кафедры.

Ринальдо, с начала разговора вертевший в руках позолоченную ложечку, аккуратно положил ее на стол.

— Насчет ресурсов… мы не знаем, что это, но они у Дюлдера были.

— Вот именно, — буркнул профессор Даргус, — не инфернальные и не демонические, но и не его личные, так?

— Если вы скажете, что это заслуга доктора фон Рауба, я заберу его у вас обратно в клинику, — нехорошим тоном предупредил Роджер. — Зачем я его отдал? — он снова посмотрел на Ринальдо. — Не напомнишь? Это была твоя идиотская идея.

— Вообще-то, это была идея Вольфа.

— Которую ты поддержал.

— Так Эльрик же…

— Ну, конечно! Ведь твой старший братец никогда не ошибается!

Даргус с демоническим удовлетворением наблюдал раскол в стане собеседников.

— Это не заслуга доктора фон Рауба, — произнес он, наконец, отчетливо выделив слово «заслуга», — это его особенность. Иньо, покажите портрет.

А Зверь и не заметил свернутый в рулон холст на соседнем столике, пока тот не поднялся в воздух и не развернулся. Ровное освещение чуть изменилось — от «портрета» исходило сияние. Чистое, прозрачное, яркое и почему-то зеленое. Если б солнце было зеленым, оно светило бы именно так. Когда глаза привыкли к этому свету, в центре полотна удалось разглядеть непроглядно-черную сферу, окруженную неистовым зеленым огнем. Солнечная корона вокруг черной дыры. Лучи света сплетались в беспорядочный узор, выплескивались за края холста, через глаза проникали прямо в мозг.

Зверь помотал головой и зажмурился. Он мог, не щурясь, смотреть на солнце, но от этой яркой зелени стало не по себе. Цвет притягивал, был слишком красивым, чтобы отвести взгляд, а значит, слишком опасным.

— Посмертные дары? — Ринальдо первым узнал цвет и вспомнил старый, уже пять лет, как отживший термин.

Не совсем они. Посмертные дары — это то, что берешь, когда кого-нибудь убиваешь. А на картине профессора Нааца претворялась в жизнь сама смерть, вся, сколько есть ее в тварном мире. И, кажется, та, которая не улавливалась силовыми установками над инфернальным прорывом, тоже была здесь.

— То, что доктор фон Рауб — трансформатор некротической энергии мы давно знаем, — Роджер отвернулся от картины, — при всем уважении к вашему искусству, профессор Наац, не могли бы вы чем-нибудь прикрыть портрет? Хватит с нас пока и оригинала.

— Доктор фон Рауб полагал, что контролирует преображенную силу, и сумел всех в этом убедить, — судя по тону, профессор Даргус был недоволен собой не меньше, чем остальными. — Хуже того, его способность к контролю была неоднократно продемонстрирована и подтверждена экспериментами. Доказана, — последнее слово прозвучало как едва ли приемлемое для употребления. — И если бы профессор Наац не вздумал написать портрет доктора фон Рауба, мы бы так и не узнали, что помимо дозированных порций силы, он, оказывается, раздает ее просто так любому, кто окажется поблизости и вызовет хоть малейший интерес.

— Я не… — Зверь даже возмутиться не успел, на него все, кроме Нааца глянули так, что он щелкнул зубами и заткнулся.

Но он ничего не отдавал. Никому. Аккумулировал, это было. Трансформировал, факт. И то, и другое делал бессознательно, однако за годы обучения и работы на кафедре научился отслеживать процесс и осознанно пользоваться некротической силой. О том, чтоб отдавать речи не шло. Он давным-давно не работал в клинике, не сталкивался с больными или ранеными, не воевал. Да, даже если бы и воевал, если бы работал, все равно не стал бы никому ничего отдавать. Потому что это сразу выдало бы в нем демона. А инфернальному родственнику, притаившемуся где-то на границе мира, только того и надо, чтоб десантироваться сюда и сожрать его душу.

— Так Дюлдер выжил и пошел на поправку потому, что доктор фон Рауб был в этом заинтересован? — переспросил Роджер.

— Как я понимаю, он выжил и пошел на поправку потому, что Вольф с ним просто общался, — кисло поправил Ринальдо. — В клубе, кроме него и Дюлдера, ни у кого больше нет высшего образования, куда бы они друг от друга делись? Высшего медицинского образования, — уточнил он, поймав негодующий взгляд Зверя.

Военные пилоты, в большинстве своем, были выпускниками военных академий. С точки зрения проректора магического университета, это, может, и не считалось высшим образованием, а вот с точки зрения Зверя, в одной из таких академий преподававшего, оговорка Ринальдо была дискриминацией. Профессиональной.

Или непрофессиональной?

Да какая разница?

Он спросил бы, что плохого в нечаянном спасении жизни Дюлдера, вообще, в том, что люди получают от него подобие «посмертных даров», не подпадая в зависимость ни от них, ни от близости с ним. Спросить было проще всего. Но надо когда-то и самому думать. Доктор все-таки.

Плохо не спасение жизни, а неопределенность. Невыясненность пределов возможностей. Дюлдер не умер от ран. А что будет, если он заболеет? Может ли он, вообще, чем-то заболеть? На Этеру болезней почти не знали, кроме одной, неизлечимой и самой последней — смертные умирали от старости, когда их тела уставали жить. Устанет ли жить тело Дюлдера? А всех остальных, с кем установились более-менее близкие отношения? Как быть, если нет? Люди хотят жить вечно только до той поры, пока не получают такую возможность. Бессмертие достижимо, тому есть множество примеров и на Этеру, и во всем Сиенуре, однако оно не всем по плечу.

Обратим ли процесс заражения… чем? Повышенной жизнеспособностью? Иссякнет ли эффект, если прекратить общение? Как далеко распространяется воздействие?